Долгая дорога к переправе

Костлявое тело в рваной шафрановой кашае скрючилось на сыром земляном полу тюремной каморки. Ну да, показательное пренебрежение мирскими благами, пусть даже всех благ — каменный выступ в стене и жесткий соломенный тюфяк. Тощая шея, неловко запрокинутая бритая голова со впалыми щеками и морщинистыми, как у черепахи, полуопущенными веками. Спать в такой позе способен или Просветленный, или… Тал Тал опустил фонарь ниже. Яркий свет сделал резче морщины изможденного лица, но лежащий не пошевелился. Струйка крови, сочащаяся из угла сведенного судорогой рта, казалась почти черной. — Переверните его на спину и разожмите челюсти. Когда стражники выполнили приказ, подозрения Тал Тала подтвердились: монах откусил себе язык и захлебнулся кровью. Еще один последователь «Белого лотоса» предпочел самоубийство предательству. В том-то и заключается их главная сила, размышлял канцлер, поднимаясь из дворцовых подземелий, — в поразительной стойкости и бесконечной самоотверженности. Братья из «Белого лотоса» редко попадали в плен живыми, но если такое случалось, никакие пытки или посулы не заставляли их выдать главарей и указать дорогу к монастырю, где те, по слухам, находились. Уже было сожжено несколько буддистских обителей, на которые пало подозрение, но никого из братства монахов-воинов там обнаружить не удалось. Этот монах, попавшийся, можно сказать, случайно на обратном пути из Шаньдуна, не выглядел особенно твердым в убеждениях, Тал Талу в течение нескольких дней удалось переспорить его в основных философских вопросах, вплотную подвести к отречению от постулатов «Белого лотоса», и вдруг такой отчаянный жест преданности своей вере… К счастью, в последние месяцы мятежное братство как будто бы утратило значительную часть народной любви. Во всяком случае, близнецы, чьи люди исправно подслушивали по лапшичным и постоялым дворам, докладывают, что после показательного суда над пятеркой наместников бунтарские настроения у бедняков поутихли. Говорят в основном про обыденное, власти ругают больше по привычке. Если весной не разольется Желтая река — а с новыми дамбами и расчищенными руслом такого произойти не должно, — это будет означать, что все делается правильно. Но эти проклятые монахи!.. Затаившийся враг, способный ударить в любой миг. Победить их в открытом противостоянии никак не удается, но что в таком случае советовал великий Сунь-цзы? Тал Тал улыбнулся, вспоминая чеканную формулировку знаменитого трактата: «Тайно вытаскивай хворост из-под чужого котла». Поглядим, как долго продержится всеобщее убеждение в святости и бескорыстии монахов-воинов, когда по столице и ближайшим поселениям поползут слухи… м-м-м… например, о тайных кровавых обрядах или сговоре с морскими разбойниками, грабившими побережье. Скрытность главарей «Белого лотоса» сыграет с ними скверную шутку: отсутствие твердых знаний неизбежно плодит домыслы, и чем нелепее история, тем охотней ей верят, причем неважно, звучит ли она под соломенной крышей лапшичной или в нефритовых стенах дворца. — Парни, новое дело для вас, — не поворачивая головы, сказал Тал Тал. Он знал: когда обернется, две пары карих глаз будут смотреть на него со спокойной сосредоточенностью, и приказ, высказанный тоном просьбы, исполнится в лучшем виде. — Разыщите-ка по хутунам самых языкастых старух и болтливых нищих, дайте им по связке медяков и намекните вот о чем… День, начавшийся неудачно, не обязательно должен и закончиться плохо. Близнецы отправились выполнять порученное, а господину канцлеру надлежало подготовиться к ежедневному докладу его величеству. Впрочем, доклад давно готов, и время, оставшиеся до аудиенции, Тал Тал собрался посвятить рукописям, обнаруженным госпожой Ки в стенах Холодного дома. Непоколебимая уверенность бывшей ученицы в том, что ее сонбэним знает все на свете, конечно, грела самолюбие, но порой доставляла изрядные неудобства. Староуйгурское письмо было ему незнакомо, пришлось отговориться страшной занятостью и поручить расшифровку Скитальцу и Оуян Сюаню, знатоку древних языков. Сочинитель и ученый взялись за дело с рвением, в котором интерес исследователей смешивался с добросовестностью честных подданных, и вскоре первый десяток страниц из сотни с лишним был переведен на китайский. Неизвестный автор цветистым слогом ярмарочного сказителя, не скрывая горячей симпатии к своему герою, излагал родословную, детство и юность Темучжина-Чингис-хана, описывал его правление и военные походы. Особым восторгом дышало описание расправы над меркитами: «…мужам меркитским в возмездие, в воздух обратили лоно их, ущербили печень у них; в воздух обратили и ложе их, искоренили и родню их мы. А именье их мы сберегли себе…» Сказки бабушки Нансалмы, когда-то рассказанные любимому воспитаннику, приобрели несомненное подтверждение: Темучжин страшно отомстил меркитам за похищенную жену. И неважным утешением служила сплетня, будто Джучи, его первенец, на самом деле сын меркита, зачатый в плену. Улус Джучи далеко, сам Джучи умер сто лет назад, а империей Юань со времен Хубилай-хана правят несомненные потомки Темучжина-истребителя. Впервые прочитав переведенное, Тал Тал задумался: почему Баян, никогда не упускавший случая подчеркнуть свое происхождение, ревностно служил чингизидам? Не знал подробностей? Простил? Смирился? Отчего, по сути, предал кипчака Эль-Тэмура, когда тот рвался к власти? Сообща они как пыль смели бы слабого императора с трона, и сейчас государством правил куда более подходящий для такого дела человек… Но что, если время мести еще не упущено? Да, остатки родного племени отвернулись от убийцы сородича, однако на его сторону наверняка встанет Чахан-Тэмур и его тысяча копий. Сам мянгатын-нойон родом кидань, он многое припомнит монголам, а каковы его воины в бою, Тал Тал видел во время стычки с «Белым лотосом» в Шаньдуне. Императрица не станет препятствовать, скорее наоборот… Амулет на груди вдруг стал горячим, словно сквозь него текла жаркая кровь степняка: «Действуй! Возьми то, что достойно тебя!» План захвата власти как бы сам собой оформился в мыслях и мгновенно принялся обрастать подробностями и запасными ходами. Тал Тал позволил себе еще какое-то время развлечься заманчивым зрелищем низложенного Тогон-Тэмура, пока холодный камень нефрит на канцлерской заколке-гуань не напомнил о себе голосом рассудка: «Смута, пусть и с благой целью, губительна для государства. Пока будешь драться за власть, дела в империи неминуемо придут в упадок, поскольку ими некому станет заниматься. Готов ли ты разрушить все, что создал за годы ежедневной работы?» Учитель Кун-цзы не без труда одолел меркита-степняка, но меркит был благодарен за это поражение. И все-таки, несмотря на ужасающие подробности расправы над родным племенем, Тал Тал отдавал должное Темучжину: тот показал себя мудрым и дальновидным вождем, чьи указы заложили основу могущественной империи. И тем большую горечь вызывало сознание того, как измельчали нынешние чингизиды.

***

— Нет, я хочу, чтобы на открытии сыграли другую пьесу, — заявил Тогон-Тэмур. — Ту, что про младенца и месть. Мне она понравилась больше, чем эта… ну, про красавицу, что кого-то там умиротворяла. Скучная она у тебя. — Скиталец от такого замечания понурился и виновато вздохнул. — И пьеса скучная, и красавица. К тому же ее наверняка евнух изображать будет, да? — Совершенно верно, ваше величество, — подтвердил старик Докман, в дополнение к многочисленным обязанностям назначенный еще и надзорным за труппой императорского театра. — Женщин в представления не берут. — Ну и зря, — император ненадолго о чем-то задумался. — Ладно, с этим позже разберусь. А пока готовьте про младенца. Как там его: «Бедный сиротка»? — «Сирота из рода Чжао» — подсказал Скиталец. — И за младенца там тоже евнух, причем непременно самый жирный! — Осмелюсь возразить, ваше величество: младенцы настоящие. Обычно ребенка берут за небольшую плату в каком-нибудь семействе бедняков. Император шутил, Докман оставался серьезен, Ки в ответ на веселое подмигивание супруга выдавила дежурную улыбку. Опять капризы! Третьего дня едва не отправил на казнь придворного сочинителя хвалебных песен, чье восхваление любимого жеребца Луна показалось недостаточно восторженным; вчера потребовал, чтобы за день на занавесях у ложа вышили новых золотых драконов, и два десятка вышивальщиц, сменяя друг дружку, трудились до поздней ночи; сегодня придирается к текстам, которые даже толком не читал… Он думает, так проявляется железная воля правителя! Попробуешь возразить — мягко, уговаривая как маленького, — в ответ обиженно поджатые губы и с упреком: «Ну я же подписал для тебя вон тот указ!» В итоге сочинитель отделался палками… Зато будут снижены цены на соль, появится единая для всей империи мера веса и расстояния. Опыт существования бок о бок с великовозрастным дитятей подсказывал промолчать, смириться с очередным капризом, чтобы потом добиться уступок, важных для государства. То же когда-то посоветовал и наставник. Но выбранная пьеса… История из далекого прошлого, когда триста человек, целый род, были истреблены по приказу императора, напомнила Ки собственное детство, оборванное стрелой Танкиши. Но еще сильнее ударил по незаживающей ране единственный уцелевший младенец, тот самый сирота из рода Чжао, который выжил, воспитанный в доме врага, и сумел отомстить. В день открытия театра Звездочке-Пёлю исполнилось бы пятнадцать лет. Ах, каким бы красавцем он вырос! Ведь уже десятилеткой так походил на своего статного, мужественного отца… Но в доме врага выжить ему не удалось, а она, его мать, ничего, ровным счетом ничего не смогла для него сделать! Боль и неизбывное чувство вины терзали тем сильнее, что невозможно было признаться в них. К несчастью, Тогон-Тэмур читал предложенные Скитальцем пьесы одновременно с ней, и Ки не решилась открыто отклонить «Сироту…», опасаясь тем самым привлечь к ней внимание супруга. Она осторожно и упорно ратовала за «Осень в ханьском дворце», но император неожиданно уперся, и хотя на выбор предлагалось пять сочинений, остальные даже не упомянул. — Конечно, ваше величество, — голос не подвел ее, прозвучал ласково и даже весело, — превосходный выбор! В судьбе этого младенца легко разглядеть историю вашего восхождения к вершине власти и торжества над врагами. — Какая же ты у меня умница! — просиял император. «… и за это ты подпишешь своей умнице еще несколько указов».

***

— …Не может быть! — Неужели это Холодный дом?! — Госпожа, вы превратили место наших страданий в дворец небожителей! Пьесу собирались играть вечером, а днем Ки привела весь гарем посмотреть, как преобразилась бывшая тюрьма для неугодных жен и наложниц. Вместо тяжелых ворот — просторная крытая терраса, вся в резном дереве; в глухих стенах появились большие окна с узорами из цветных стекол. Заменили даже черепицу: вместо серой, дозволенной низшим сословиям, крышу выложили сплошь императорской желтой, да еще и украсили углы скатов фигурками сторожевой рыбы яюй, барана-единорога сечжи и небесной лошади тяньма. Императрица позаботилась об особой выгородке в зрительном зале, где могли сидеть обитательницы гарема, но их путь туда лежал исключительно через невзрачную дверцу бокового входа. Где уж тут любоваться преображенным павильоном! Не спрашиваясь императора, Ки устроила прогулку для бывших подруг по несчастью — и теперь наслаждалась их радостью, запасалась ею впрок, как лечебным снадобьем. Вечером тут запахнет императорским сандалом, спесью чиновников высших рангов и приторным подобострастием евнухов, но сейчас здесь витали лишь запахи свежей краски, нового шелка драпировок, сухих бамбуковых планок и… мирта? Ки грустно улыбнулась: да, наставник, вашей ученице сегодня предстоит сдать еще один экзамен на умение «держать лицо». Вы сможете лично наблюдать за процессом, вот и канцлерское место, лишь на одну ступень ниже императорского, уже ждет вас. — Госпожа Ки, — послышался робкий голос одной из наложниц, — дозволено ли ничтожной узнать, о чем будет представление, которое покажут сегодня? Императрица ответила. Женщины оживились, заулыбались даже те, кто оставался все это время сдержан. Счастливицы, никому из них не приходилось рожать в пещере, а потом разыскивать своего ребенка в ледяной реке… Ки поняла, что предстоящий вечер станет для нее особенно трудным. К счастью, выбор наряда для предстоящего события немного развлек ее. Кроме того, дама Хен, лучшая сборщица дворцовых сплетен, доложила: ходят слухи, будто господин канцлер, негласный законодатель дворцовой моды, явится сегодня в чем-то особенном… но тс-с-с! Как бы император не услышал: он-то считает себя главным и единственным образцом для подражания! Ки в ответ на эти слова только пожала плечами. «В выборе одежды я всего лишь следую трем правилам Кун-цзы: опрятность, уместность, сообразность частей и целого, — когда-то объяснил ей Тал Тал, до которого тоже добрались слухи. — Если кто-то пытается мне подражать — это его дело». Впрочем, в театр канцлер явился в официальном черно-лиловом облачении, словно желая показать, что относится к предстоящему действу как к мероприятию государственному. Представление началось. Актеры играли самозабвенно, Ки невольно увлеклась историей, вновь переживая трагедию отца, вынужденного пожертвовать новорожденным сыном, чтобы спасти последнего из рода Чжао… Опуская глаза, чтобы не видеть, как творится кровавый кошмар, пусть и не взаправдашний, она мельком взглянула на канцлера — и удивленно замерла: он сидел, не сводя с помоста неподвижного взгляда, рот был плотно сжат, и каменели желваки на скулах. Такое выражение лица императрица видела у него только в самые трудные мгновения жизни.

***

«Триста человек… Снова триста… Этому роду еще повезло: уцелел младенец, вырос мстителем… У меркитов мстителей не осталось. Мы выродились в покорных скотоводов, и лучшие из племени верно служили и служат проклятым убийцам! О, дайе, вы счастливец, потому что уже мертвы! Мне же предстоит еще долго жить, прислуживая врагу, и умереть под его властью!» Мучительные мысли, от которых, казалось, он избавился раз и навсегда, вернулись и язвили хуже скорпионов. Преступные мысли, гибельные… и манящие. Кто поможет избавиться от них, кому признаться в ужасных желаниях, за которые сам себя готов отдать в руки палачу? У Чифан далеко. Оуян Сюань? С ним он не настолько близок. Близнецы? Да, им можно признаться в чем угодно, выслушают, сохранят любую тайну… А потом Таштимур посоветует немедленно сместить с трона Тогон-Тэмура, Тимурташ примется отговаривать, и кончится тем, что придется их мирить! Остается госпожа Ки! «Ваше величество, я собрался лишить власти вашего супруга, что скажете?» Злой смех царапнул горло, вырвавшись наружу коротким кашлем. Хотя вот и она почему-то не смотрит на помост… Тал Тал кое-как досидел до конца представления, поздравил императора с блестящим начинанием, что несомненно прославит его в веках, высказал восторг по поводу убранства театра и поспешил откланяться, сославшись на занятость. Придворная дама Хен Дан догнала его уже на полпути к коновязи: осенний день, давно перетекший в вечер, был слишком хорош, чтобы тащиться в паланкине. Тихо окликнула из сумерек и с коротким поклоном что-то сунула ему в руку. Еще не разжав пальцы, Тал Тал уже знал, что это: чистый лист бумаги. Так и оказалось.

***

В тяжелом от золотого шитья многослойном наряде с особенно длинными рукавами было невыносимо душно. К счастью, в приоткрытое окно книгохранилища тянуло прохладной свежестью, позволяя хоть как-то дышать. Ки нарочно выбрала ханьфу побогаче, дополнив его обильной россыпью золотых и нефритовых украшений. Кричащая роскошь ослепляла, отводила досужие взгляды от лица, но и лицо надежно скрывал слой белил и тонких узоров на лбу и щеках. Да, сегодня императрица надела свои лучшие, непробиваемые доспехи. — Мы можем торжествовать: император подписал указ о даругачи, — ровным голосом сообщила она, когда к столу, на свое обычно место, подсел канцлер. Он был уже прежним, вежливо-невозмутимым, и оставалось лишь гадать, не почудились ли ей каменные скулы и мучительно сжатые губы. Тем более что от ее сообщения их уголки дрогнули улыбкой и на лице показалась тень радости. Еще бы! Указ об ограничении власти наместников и о сокращении их количества уже второй год раз за разом отправлялся на подпись к Тогон-Тэмуру, но неизменно возвращался в канцелярию без красной печати: император находил очередной предлог, чтобы не утверждать его. Тал Тал подозревал, что трусоватый властитель боится вызвать новое неудовольствие даругачи, и без того обиженных недавним судилищем; Ки не сомневалась, что ему просто лень вникать в правила и условия смены должностей, подробно расписанные канцлером. Как бы то ни было, но на свитке с указом наконец заалел долгожданный оттиск: сам того не подозревая, Тогон-Тэмур щедро заплатил супруге за «Сироту из рода Чжао». — Превосходная новость, ваше величество! Как вам это удалось? О, вот и голос потеплел, и в глазах показались золотые искорки… «Как мало ему надо для счастья, — подумалось с неожиданной обидой, — достаточно куска рисовой бумаги с красными чернилами!» Мысль была несправедливой и глупой, но сейчас Ки находила в ней странное утешение. — Если вы забыли, я императрица и любимая супруга. Я всегда добиваюсь того, что мне нужно. Несколько мгновений Тал Тал молча смотрел на ее кисти, лежавшие на столе в облаке полупрозрачного шелка. Потом тихо спросил: — Вас что-то сильно огорчило, ваше величество? — Как… — ей вдруг перестало хватать воздуха, — как вы узнали? — Ваш левый рукав измят и надорван. Выглядит так, будто его безжалостно комкали, вымещая на нем некие неприятные чувства. Не отвечайте, если вам это тяжело. Ки сжала пальцы под тонкой тканью. Спасибо белилам на щеках, под ними не видна краска стыда. — Ох, как вы правы, сонбэним… — пробормотала она, не поднимая глаз. — Я… я понимаю вас, госпожа Ки, — его голос упал почти до шепота. — Вы верите мне? — Конечно… Сонбэним? — Да? — Тогда, на представлении… мне показалось, вас тоже что-то сильно встревожило. Он вскинул голову: — Прошу меня извинить, ваше величество, возможно, вас ввело в заблуждение слабое освещение в зале. Пьеса превосходна, я смотрел ее с большим удовольствием, и меня решительно ничто не тревожило. «Его броня крепче моей», — вздохнула про себя Ки. — Отчего-то вспомнилось, — раздумчиво проговорила она, — когда я служила в отряде отца, мне довелось примерить шлем нихонского воина. Ничего особенного, если бы не забрало: жуткая рожа какого-то демона, кривой оскал, клыки… а под забралом обычное человеческое лицо. Мое лицо. Знаете, вот эти узоры на щеках, белила из растертого жемчуга, помада на розовом масле — конечно, не оскал демона, но тоже забрало, и очень плотное… Мне никогда не нравились нихонские шлемы. Ки встала, собираясь уйти. От резкого движения закружилась голова: сказались напряжение целого дня и душный тяжелый наряд. Ноги подкосились, но Тал Тал, вскочив, успел поддержать ее за локти. Опершись на его предплечья, она остановилась, приходя в себя. Плечо в черно-лиловой парче было совсем близко, вот сделалось еще ближе… Он не станет звать лекаря или придворных дам, мелькнула яркая, как искра, мысль. Этот мужчина поможет ей сам, как делал уже сотни раз. И как никогда не сможет поступить Тогон-Тэмур. В способности брать на себя ответственность — главное отличие между ними. — Спасибо, сонбэним, — белый лоб, украшенный рисунком цветка вишни, отодвинулся от черно-лилового плеча, к которому уже почти приник, — не хочу испачкать вас краской. Она плохо отмывается даже с кожи. — Когда воин поднимает забрало шлема — это знак уважения и доверия к равному, — мягко ответил Тал Тал, осторожно отпуская ее. — И вы когда-то оказали мне подобную честь. — Увы, но сейчас мы оба в броне, — вздохнула Ки, пряча в складках юбки измятый и порванный рукав. — Освещение в зале ни при чем, господин канцлер. Просто ваше забрало наглухо опущено, как и мое. И неважно, что на вашем лице нет белил.