Долгая дорога к переправе

В неподвижной прозрачной воде отражалось серое небо. На противоположном берегу, под стенами монастыря Хуго-сы, мальчишки удили рыбу: звонкие голоса далеко разносились над озером Цаньхай, но слов было не разобрать. Тал Тал стоял у самой кромки, где почерневшая от первых заморозков трава сменялась узкой полоской бурого песка. Стылый воздух пах близкой зимой и немного — горьким дымом. Похоже, где-то жгли палые листья. Именно здесь двадцать с лишним лет назад его спас Баян. Тал Тал когда-то попросил его показать это место на берегу, и с недавних пор старался приходить сюда ежегодно в один и тот же день. День убийства дяди. Верная сабля-хэлме отправилась в могилу за хозяином, остальное оружие и все доспехи брата забрал Маджартай. Баян не оставил после себя ни писем, ни дневников, памяти совсем не за что было зацепиться, если бы не этот неширокий берег — всего-то два десятка шагов, — зажатый между зарослями сухого тростника, что отзывался на порывы ветра легким бумажным шелестом. Берег, на котором для рыжеголового мальчика начались долгие годы полного и ничем не омраченного счастья. Тал Тал не помнил, как тогда оказался у озера; позже ему говорили, будто он искал тут умершую мать… Ее он не помнил тоже, сохранилось лишь смутное ощущение чего-то теплого и мягкого, что потом превратилось в волчью доху, в которой Баян привез мокрого найденыша к отцу. Конечно, духов предков полагалось чествовать в храмах, и Тал Тал неукоснительно выполнял положенный ритуал… А потом отправлялся сюда: отчего-то казалось, душа дяди бывает тут чаще, чем в храме. Он не искал прощения, у него никогда не возникала даже мысль о нем. Но здесь к нему иногда приходила странная уверенность в том, что Баян за порогом смерти все-таки понял своего убийцу. «Поручаю Юань тебе». Последние слова Баяна он воспринял как завещание и каждую осень подводил у озера мысленный итог очередному году своей работы. Порой ему казалось — все это не больше чем попытка оправдаться в собственных глазах, но перемены говорили сами за себя: при Баяне империя выживала, сейчас же у нее появилась возможность жить и развиваться. Что ж, хотя бы в этом смысле он не чувствовал себя предателем. Обычно Тал Тал какое-то время бродил по берегу, рассеянно поглядывая на гладь озера, или стоял неподвижно, уставившись в одну точку. Близнецы, зная, зачем он приезжает сюда, спешивались неподалеку, занимались лошадьми, тихо переговаривались, терпеливо ожидая приказа двигаться в обратный путь. Вот и теперь они оставили седла и, наблюдая за мальчишками-рыбаками, вполголоса обсуждали возможности рыбной ловли на том и на этом берегу. На широкой тропе, что вела вокруг озера к монастырю, показались люди. Заслышав шум, Тал Тал обернулся, но маленькая процессия — он насчитал десять человек — выглядела жалко: лохмотья, костыли, согбенные спины, руки в перевязях, медленный заплетающийся шаг… Среди калек шли две или три женщины, прижимая к себе замотанных в тряпье младенцев. Наверняка паломники или просто нищие, бродящие от храма к храму в надежде на кусок лепешки. Зная нравы городских попрошаек, близнецы встали ближе к лошадям: богатая сбруя и седельные сумки — слишком большое искушение для подобного народца. — Подайте хоть монетку, милостивый господин!.. — скрипучим голосом затянул предводитель убогого шествия, подпираясь корявым костылем и приволакивая ногу. — Погорельцы мы… Продолжая причитать, он незаметно свернул с тропы и теперь приближался к Тал Талу. Вслед за вожаком двинулись еще трое, остальные вроде бы продолжали тащиться вперед, но почему-то шли уже не гуськом, а растянулись полукругом, скрывая от Тал Тала близнецов с лошадьми. И вся шестерка голосила вразнобой, вымаливая подаяние. Жилистые руки, узловатые пальцы сжаты на длинном костыле в крепкий кулак, а нога, хоть и волочится в пыли, не выглядит отсушенной или больной… И почему у женщин, что идут следом, так низко опущены головы и надвинуты на глаза платки? — Какой хутун сгорел? Когда? — Тал Тал нахмурился, демонстративно поправляя пояс с ножнами. Он точно знал, что в нынешнем году в городе еще не случилось ни одного серьезного пожара. — Сдается мне, ты лжешь! Вместо ответа нищий перехватил костыль двумя руками со сноровкой палочного бойца. А «женщины» подняли головы и вывернули из тряпья свою ношу. Палка, два мясницких ножа, саньцзегунь — против палаша. Скверно! Тал Тал не видел близнецов, но с их стороны уже донеслись первые крики ярости и боли — конечно, они разберутся с мерзавцами и прорвутся к нему, но пока надо в одиночку… Уворачиваться, отбивая удары, ни мгновения не стоять на месте, отступить, метнуться вбок — ножи короче палаша, но палка бешеной кошкой путается в ногах, концы боевого цепа пролетают все ближе к вискам и локтям — четверо на одного; не позволить окружить себя, не дать приноровиться, пусть мешают друг другу, уходить, ускользать, отклоняться; палаш взвивается серым крылом, и чужая кисть вместе с ножом летит на песок — примите, дайе, эту жертву вашей душе; веер алых брызг — хватается за горло хозяин саньцзегунь; тусклый блеск стальной кромки, выпад — валится ничком на отмель здоровенный парень с ножом, вода под животом сразу краснеет, а тот, что с палкой, вдруг выгибается дугой, замирает на миг и оседает на траву — близнецы подоспели! У Тимурташа потемнел левый рукав от плеча до локтя — простите, друзья, задержался, не успел помочь… — У тебя все лицо в крови, — Таштимур, тяжело дыша, оглядывался в поисках уцелевших разбойников. — Зубы целые?.. С зубами все было в порядке, но глаза заливало теплым и липким. Пальцы нащупали длинную ссадину над бровями. — Целые. В лоб цепом прилетело… Тал Тал несколько раз глубоко вздохнул, выравнивая дыхание. Зачерпнул ледяной воды, умылся. Глаза проморгались, зубы на месте, серьезных ран вроде бы нет, правда разорван дэгэл на боку, но ребра, судя по всему, целые. Азарт драки ушел, оставив злость и недоумение. Вспомнились слова Баяна, сказанные по схожему поводу: «Сижу, понимаешь, никого не трогаю, вдруг набегают какие-то проходимцы со ржавыми ковырялами — и все на меня! Покрошить-то я их покрошил, но настроение они мне успели испортить». Тогда на него, наместника в Лаояне, натравили головорезов чиновники, которых Баян уличил в казнокрадстве. Что, если давняя история повторилась здесь и сейчас? Обиженные даругачи, лишенные новым указом теплых мест, наняли готовый на все сброд… Из десяти нападавших восемь остались лежать на берегу. Двое, держась друг за дружку, изо всех сил ковыляли прочь, и на этот раз хромота не была притворной. Таштимур без труда нагнал их, но они бухнулись ему в ноги, умоляя не добивать. Он опустил саблю, о чем-то коротко спросил и вернулся, а незадачливые разбойники поспешили скрыться с глаз долой. — Мелкая рыбешка… Говорят, нанял их какой-то богач, но договаривался с ним тот, что с палкой. Они его зовут Меченый, и, кажется, мы его знаем. Так, Тимурташ? Брат подошел к неподвижному телу, пригляделся и кивнул. Тал Тал осмотрел всех убитых: никто из них не был ему знаком. Одинаково грязные, худые лица, мозолистые ладони, шрамы на груди, плечах, ногах… «Меченый», все еще сжимавший в кулаке обломок палки, на первый взгляд казался таким же, но тут Тимурташ отошел от головы мертвеца, и стало ясно, почему тот получил свое прозвище. Клеймо на щеке Тал Тал узнал сразу. Семь лет назад, двор городской управы, первый день Хань-лу. Что ж, и это тоже наследие канцлера Баяна: неуклюжая и бессмысленная попытка свалить на других собственные просчеты в управлении государством. Полсотни корёсских торговцев были обвинены в намеренном занижении цен, схвачены и — Тал Тал до сих пор помнил свое изумление и ужас, когда узнал о решении дяди, — приговорены к позорному наказанию: клеймению щек. После такого о добрых отношениях с Ван Ю не стоило и мечтать, но Баян не желал слушать ничьих возражений, особенно от племянника. И чтоб впредь неповадно было спорить, приказал лично проследить, чтобы никто из схваченных купцов не избежал раскаленного тавра с иероглифом «мошенник». Слухи во дворце разносятся мгновенно, разъяренная императрица прибежала в управу, и пришлось, забыв о приличиях, схватить ее за руку и едва не вытолкать взашей, иначе она бы наверняка бросилась с раскаленным тавром на людей Баяна. В те дни еще оставалась надежда помирить госпожу Ки с дядей, и подобного никак нельзя было допустить. — Откуда вы его знаете? — тихо спросил Тал Тал. — Он был наемник, как и мы, — пояснил Таштимур, перевязывая брату раненую руку. — Рассказывал, что занялся нашим ремеслом, когда из-за клейма больше не смог торговать. — Ну да, кто ж захочет иметь дело с меченой рожей, — хмыкнул Тимурташ, морщась от боли. — Его так и прозвали… Закончив с перевязкой, Таштимур обыскал убитого и, вытащив у того из-за пояса связку монет, показал Тал Талу: — С тобой собирались разделаться по дешёвке, господин канцлер. У серьезных людей птицы твоего полета ценятся раз в десять дороже. — Думаю, прежде всего он хотел отомстить. — Тал Тал присмотрелся к шнурку, на который были нанизаны монеты, и криво усмехнулся: — Если вам был знаком этот бедолага, то я, возможно, знаю заказчика. — Неужели снова Кама? — удивился Тимурташ. — Нет, не он. Его совершенно точно нет в столице, к тому же он не настолько жаден и куда более умен. Это кто-то из новых приятелей императора. Гнусная компания! — Почему ты так решил? Тал Тал взял связку монет, потер шнурок в пальцах. — Шнурок из красной шерсти, но в нем несколько желтых шелковых нитей. Это императорский шелк, честным путем его не достать ни в одной лавке. Но тем, кто отирается у трона, хочется щегольнуть запретным… Когда вернемся в город, пришлите сюда кого-нибудь убрать трупы. И если еще встретите среди наемников людей с таким клеймом, предложите им заняться выращиванием риса в той новой деревне, что сейчас строится за монастырями. Им дадут денег и семена. Пусть знают: канцлер хочет исправить ошибки предшественника.

* * *

— …Убили! — Его?! — Ну да! Сегодня! У озера! — Откуда ты знаешь? — Прачки ходили на озеро и своими глазами… Две вещи во дворце неистребимы: слухи и сквозняки. Служанки всегда шушукаются; императрица привыкла к их шепоту, он стал чем-то обычным, вроде ветра за окном или скрипа половиц. Но от придушенного возгласа «Его?!» она замедлила шаг, ощутив безотчетную тревогу. Разговор тут же смолк, сменившись усердным шорканьем половых щеток. — Хен, будь добра, узнай, о ком болтают те глупышки. Пока верная Хен разговаривает с девушками, можно не спеша прогуляться по осенним дорожкам сада, любуясь золотом и киноварью осыпающейся листвы. Легкая улыбка на губах, плавная поступь: госпожа решила развлечься и ждет, когда ей поведают очередную занятную сплетню. — Ваше величество… — Никогда еще Ки не видела эту решительную и здравомыслящую женщину в таком замешательстве. — Они говорят, убили… господина канцлера. Губы заледенели, и улыбка мёртво застыла на них. — Хен… — в горле вдруг пересохло, — пусть Пак отправится к нему домой и все выяснит… Хен Дан умчалась передать поручение евнуху. Ки проводила ее невидящим взглядом, чувствуя, что если сейчас сделает хоть шаг, то упадет, и пугаясь этого состояния едва ли не больше, чем услышанной новости. Даже весть о смертельном поединке Ван Ю не подействовала на нее столь оглушающе; во всяком случае, не было этой противной слабости в ногах. Нужно быть вовсе безмозглой, чтобы поверить болтовне глупых служанок, достаточно чуть-чуть подождать — вернется Пак и развеет нелепые слухи… Но почему сердце бьется где-то в горле и волна за волной накатывают тоска и страх? Потому что в тот раз ты могла позволить себе вскочить в седло и помчаться на помощь любимому — ответила она сама себе. Избежала пытки неизвестностью, бездействием и бессилием… О, эти три демона ныне устроили императрице адские муки еще при жизни! В последнее время Тогон-Тэмур сделался особенно ревнив. Ки подозревала, виной тому два выкидыша, случившиеся у нее один за другим в течение года. «Ты не хочешь больше от меня рожать!» — однажды заявил супруг, и хотя уже в следующую минуту раскаивался и просил прощения, Ки поняла, что роль нежной и любящей супруги дается ей все труднее. И броситься сейчас разыскивать Тал Тала, наплевав на всё, — значит подтвердить подозрение императора. Нелепая, пустая сплетня! Можно повторять это как мантру, но холод в груди все равно не проходит… Странно, когда канцлер три месяца был в отъезде, она не чувствовала ничего подобного. Беспокоилась, конечно, но не до дрожи в коленках! Какой стыд! «Просто он стал твоим воздухом, — подсказала императрице прежняя Нян, честная и чуткая. — Он должен быть, пусть не рядом, где-то, но обязательно, иначе ты задохнешься». Взяв себя в руки, госпожа Ки продолжила прогулку, однако теперь выбирала те дорожки в саду, что давали хороший обзор на соседние. Пак должен сразу увидеть ее. Сколько времени требуется, чтобы галопом доскакать до хутуна Хэйджима? Примчаться, грохнуть кулаком в ворота, разузнать все — и назад! Пак не станет нигде задерживаться, они с Хен давно все поняли про нее и канцлера, но, умницы, оба держат языки за зубами… Ох, вот и он! Придерживая саблю у бедра, Пак широко шагал по дорожке, оставляя после себя глубокие вмятины в мелком гравии. Тот жалобно хрустел ему вслед: камешки, подобранные в цвет и размер, привыкли к легкой походке женских ножек, но не к тяжкой поступи этого громилы. — Все в порядке, госпожа! — уже на полпути крикнул Пак, отлично зная, когда можно пренебречь формальностями. — Жив, и даже почти не ранен! Царапина на лбу, и только… уф-ф… — продолжал он, шумно отдуваясь, — встретил его и близнецов на полпути к дому, сказал, все расскажет позже, велел кланяться. — Поклон вышел таким же размашистым, как и шаг. — Спасибо, Пак, — выдохнула Ки, и, резко обернувшись, отрывисто приказала: — Хен, приведи тех служанок! Прибежали, спотыкаясь, две дрожащие, всхлипывающие девчонки, упали к ногам императрицы. — Я прикажу наказать вас палками, болтливые лентяйки! В ответ те совсем сжались, втянув головы в плечи. Худые спины, обтянутые одинаковыми для всех служанок голубыми рубашками, покорно ждали ударов. Под мышками и между лопаток дешевая бумажная ткань выцвела от пота… И Ки вдруг вспомнила, что не так уж и давно носила такую же. Тяжелые ведра, ледяная или, наоборот, обжигающая вода, едкий порошок для чистки бронзы, от которого слезятся глаза и першит в горле, — и редкие передышки, когда можно разогнуть ноющую спину и перекинуться парой слов с Хен, скоблящей полы рядом с тобой… — Впрочем, я вижу, вы обе не безнадежны. Возвращайтесь к работе, и если до конца месяца не совершите новых проступков, наказание будет отменено. Когда служанки, захлебываясь словами благодарности, пятились к своим ведрам, над их головами разнеслось как напоминание о миновавшей буре: — И впредь не смейте сплетничать!..

* * *

Рану на лбу пришлось перевязать. Очень не хотелось являться в таком виде перед императором и особенно — перед его свитой, но иначе жидковатая целебная мазь испачкала бы все лицо. Тал Тал, уже полностью готовый к выходу, взял со стола красный шнурок с желтыми нитями, подержал на ладони, точно взвешивая, спрятал в рукав официального канцлерского одеяния и заявил близнецам: — Отправлюсь-ка я в паланкине! В конце концов, второму лицу империи приличествует величавая неторопливость. Вам тоже совсем не обязательно торопиться за мной… — То есть нам надо поторопиться в другую сторону? — продолжил его мысль Таштимур. — И сейчас я скажу куда и зачем, — тонко улыбнулся Тал Тал. — Почему повязка? Ты ранен? — лениво поинтересовался император. Только что он невнимательно выслушал доклад о текущих делах в государстве и сейчас всем своим видом давал понять, что ни доклад, в котором четко излагались многочисленные проблемы империи, ни сам докладчик ему не нравились. — Пустяк, ваше величество. Легкий след от твердого куска дерева. — С воротами бодался… — тихо, но отчетливо прошелестело среди разнаряженных царедворцев, толпившихся в тронном зале. Император усмехнулся. Тут же, как по команде, улыбочки разной степени ядовитости выползли на все лица, вплоть до пухлых физиономий евнухов. «Сюда бы неистового Чжу с его «красными повязками», — подумал Тал Тал. В эти мгновения канцлер почти разделял ненависть предводителя повстанцев к правящей династии. — По дороге во дворец закрытые ворота мне не встретились, — сухо заметил он. — Кое-что другое внезапно оказалось на пути… С этими словами он махнул рукой порученцам, и те почтительно вынесли в середину зала позолоченную фигуру барана-единорога сечжи, еще сегодня утром венчавшую крышу императорского театра. От удара о булыжники мягкое дерево треснуло, а гордый рог и вовсе отломился. — Он упал прямо перед моим паланкином, — пояснил канцлер. — Очевидно, нерадивые строители плохо укрепили фигуру. Я возблагодарил богов, что не отправился верхом! Конечно, мой паланкин довольно скромен, но, как видите, символ безупречности императорской семьи доставлен сюда со всеми возможными почестями. В зале повисла недоумевающая тишина. Разумеется, сечжи заслуживал самого бережного отношения, но зачем тащить оберег во дворец? — Ну и что теперь? — высказал Тогон-Тэмур общий вопрос. Вместо ответа Тал Тал взял с ажурной подставки тонкостенную фарфоровую вазу с широким горлышком — несколько таких вещиц украшали оконные проемы в зале — и достал из-за пояса связку золотых монет. — Может быть, всему виной рабочие, но ничто в подлунном мире не случается без воли небес. Падение седжи, связанного с семьей императора, видели многие, истолковать это могут по-разному. Кривотолкам мы должны противопоставить нашу сплоченность вокруг законного государя. Необходимо как можно скорее починить фигуру и вернуть на место. Лично я жертвую эти монеты на позолоту и сандаловые накладки для пострадавшего оберега. — Тал Тал бросил деньги в вазу. — Полагаю, в этом зале не найдется тех, кто не желал был процветания высочайшему семейству? — вкрадчиво продолжил он. — Или я ошибаюсь? Изумленная тишина, на миг превратившись в гробовое безмолвие, сменилась гулом голосов: — Да здравствуют во веки веков! Жертвую две связки! — Процветания и благоденствия! Не ты тут самый щедрый, канцлер… — Жертвую!.. — И я! — И я тоже!.. Почти сразу же потребовалась вторая ваза. Близнецы с ловкостью ярмарочных жонглеров ловили в них связки монет, лавируя в толпе желающих сделать взнос. Император счастливо улыбался, вельможи самодовольно хмыкали, металл громко звенел о фарфор, а пристальный взгляд, которым канцлер встречал каждую новую связку, все единодушно приписали его скупости и зависти. Пожадничал, скряга, вот и считает каждую монетку… — О, вот поистине щедрейшее пожертвование! — вдруг воскликнул он, вытягивая из вазы увесистую низку золота, — и какой чудный шнурок! Не иначе среди нас тайно находится земное воплощение Цай-Шэня! Позволено ли будет узнать его почтенное имя? Из толпы выступил осанистый ханец с надменным выражением холеного лица. Даже среди сплошных богачей его ханьфу выделялось вызывающей роскошью. — Это взнос от меня, канцлер. Не чета твоим медякам! — Хэ Вэйи, какая приятная неожиданность! — Тал Тал улыбнулся, точно услышал сладчайшую похвалу. — То есть это твои деньги? — Да мои же, говорят тебе! — Ах, какой чудесный шнурок: алый с золотом! И кисти столь пышные и длинные! Он тоже твой? — Ты прямо как женщина, Тал Тал, — проворчал Хэ. — Дался тебе этот шнурок! Ну, мой… Веселое оживление, царившее в зале, начало сменяться настороженностью. Одно дело — щеголять среди своих запретным императорским шелком и совсем другое — обнаружить его перед самим императором! Он, конечно, известен своей снисходительностью к такого рода нарушениям, да и нити совсем тоненькие, но всему есть предел… — Удивительное совпадение, дражайший Хэ. — Тал Тал вытащил из рукава шнурок от монет, полученных клеймёным корёсцем. — Взгляни, как похожи! — Что за глупые шутки?.. — самодовольная улыбка Хэ сползла с лица. — Ваше величество, — Тал Тал повысил голос, мигом превратившись из умильного простака в канцлера империи. — На этом шнурке были деньги, которые я сегодня утром забрал с трупа человека, подосланного убить меня. Моя рана — след от саньцзегунь. Только что я на ваших глазах изобличил заговорщика. Это Хэ Вэйи! Старик Докман, по долгу службы присутствовавший в зале, потом рассказывал госпоже Ки: «Этот Хэ заревел почище медведя — и как кинется на нашего канцлера! Страх что творилось: сабли так и свистели! Его величеству даже пришлось встать и повысить голос. И, представляете, его не сразу услышали, такой поднялся шум! Государь приказал схватить Хэ и бросить в темницу: мол, пусть сидит там, пока его величество не придумает казнь для него! Вы бы видели императора в тот миг — истинный дракон!» …Этим вечером в лапшичной, где готовят лучшее маишаншу столицы, зал для особых гостей занимали три человека. Ужинали они с отменным аппетитом хорошо потрудившихся людей. — Так говорите, с трудом ее отодрали? — уточнил Тал Тал, запивая душистым архи щедро наперченную лапшу. — Была приколочена на совесть, — подтвердил Таштимур, следуя его примеру. — Даже лом ее не сразу взял. — Распорядись, чтобы фигуру заново вызолотили и приделали новый рог. — Сандаловый? — Сойдет и буковый, все равно под позолотой и на высоте никто не заметит. Да, с позолотой особо усердствовать не нужно. — Кстати, о золоте, — заметил Тимурташ, — а если бы одинакового шнурка так и не нашлось? — Придумал бы что-нибудь другое. — Тал Тал потянулся за тофу в имбирной подливе, до которого был большой охотник. — Хэ — хвастливый павлин, рано или поздно он бы выдал себя. А деньги отправятся прямиком в казну. Хотя бы так вытрясу налоги из этого спесивого сброда!

* * *

Хуже нет, чем дни, когда осень покидает землю, а зима медлит занять ее место. Сыро, ветрище, то дождь со снегом, то снег с дождем… В такую погоду только самые добросовестные стражи соблюдают все правила досмотра въезжающих в город, дотошно сверяя облик путешественников с их описанием в подорожных грамотах. Через Южные ворота в столицу попадали главным образом уроженцы горных провинций империи, и в тот ненастный день на въезде в город несли службу не самые усердные стражники. Впрочем, мелкий чиновник на смирном муле и не вызвал у них никаких подозрений: бумаги у него были в порядке, пошлину он уплатил без возражений, хотя обычно подобная братия торгуется до хрипоты. Очутившись в Даду, чиновник направился прямиком к хутунам богачей и высших сановников. Досужему наблюдателю это показалось бы странным, но по случаю непогоды улицы были малолюдны, и никто не заинтересовался действиями приезжего. Между тем он, уверенно покружив по аккуратным мощеным переулкам, остановился перед большими красными воротами с двумя каменными львами-стражами и уверенно постучал. За воротами послышались брань и собачий лай, скрипнуло смотровое оконце, и брань вдруг сменилась радостными причитаниями. Ворота распахнулись, как если бы встречали хозяина дома. …Письмо насквозь пропахло потом: похоже, везли его издалека, спрятав на груди под одеждой. Тал Тал ждал его, как ждут плохих вестей из тех мест, где они, по всем признакам, должны произойти. Сломав печать и развернув лист дешевой рисовой бумаги, он прочитал следующее: «Довожу до вашего сведения, что Кама покинул монастырь, где находился вместе с достопочтенным У Чифаном, и отбыл по направлению к Даду. Скорее всего, это письмо прибудет в одно время с ним. Что же касается достопочтенного учителя, то он, по словам монахов, отправился на медитацию далеко в горы и пока не возвращался».