Золотая клетка. Первая Ласточка

Я сижу на лавочке, оглядываясь по сторонам. На льду уже во всю раскатывается Моника, которую придерживают родители, тихонько посмеивающиеся над дочкой. Под заснеженной ивой стоят родители, утопая в тёплых объятиях друг друга. Папа шепчет маме что-то на ухо, от чего та улыбается. — Готово, По! — Норман поднимается с колен и оттряхивает джинсы, — не туго? Я покручиваю ногами в коньках и улыбаюсь. — В самый раз! Спасибо, дорогой. Брат помогает мне выйти на лёд. Снег блестит в лучах утреннего солнца. Толстый лёд приятно скрипит под коньками. Я, смеясь, кружусь перед Моникой, которая то и дело падает. — Давай, не трусь! — Норман подталкивает подругу. — Я уже всю задницу отбила! — возражает Моника, — отпустите меня! — Катайся-катайся! — подначивает Сэм, — Ты вчера весь вечер нудила о лишнем весе, а с утра заточила две булочки с шоколадом! Теперь у тебя есть возможность сбросить лишние килограммы. — Ух… Грех было не съесть! Их же испекла тётя Мэй! — Я ещё напеку, дорогая! — радостно откликается мама. — О нет… — протягивает подруга. Норман неожиданно подталкивает Монику посильнее и та, проскользив ещё немного, падает прямиком в сугроб. Закатившись смехом я падаю рядом с ней. — Капуша! — Сама такая! — поддерживает моё веселье подруга и кидает в меня снегом. Мороз обжигает щеки, пальцы от снежков уже прилично онемели, но нас это не волнует. Мы словно дети резвимся на льду, закидывая друг друга снежками и играя в салки. Домой нас всё же загоняют. Промокшие насквозь, мы сидим у камина уже в тёплой и сухой одежде. За нашими спинами блестит Рождественская ёлка, под которой горничные уже разложили заготовленные подарки. Нужно не забыть купить подарок Алексу. По телевизору идёт какая-то романтическая-комедия про Рождество. На моих коленях лежит Норман, начищающий мандарины, а рядом сидит Моника, безудержно клацающая по экрану мобильника. — И что же… Ты правда его любишь? — неожиданно нарушает тишину Норман. — Пока ещё не знаю, а что? — Ничего, — бурчит Норман. — Это называется ревность, милая, — усмехается Моника, положив голову мне на плечо. — А вот и нет! — возражает брат. — А вот и да! Он всю осень места себе не находил и думал, как улизнуть к тебе, — Моника вздыхает, — хотя, я его поддерживаю. Мы скучаем. — Я тоже по вам скучаю, — я обнимаю подругу. — Ладно… — брат приподнимается и также утопает в моих объятиях, — я просто не хочу, чтобы какой-то шнырь навсегда забирал тебя у нас. Да ещё и на другой континент. — Эй! Норман, милый мой, я ни за что вас не оставлю. Даже если перестанут летать самолёты и ходить корабли, я переплыву океан, чтобы быть рядом с вами. Сочельник в особняке проходит размеренно, но взбудораженно. Каждый, словно ребёнок ожидает праздника. Прогуливаясь по дому, я забредаю на кухню, где нахожу маму. Она старательно делает пряничные домики. — Радость моя, — мама приветливо улыбается, целуя меня в щеку, — поможешь? — Ты же знаешь, с пряниками я не в ладах, — посмеиваюсь я. — Мне нужна помощь с посыпкой. Достав разноцветные сладкие украшения, я усаживаюсь за стол рядом с мамой. — Как тебе самостоятельная жизнь? — аккуратно вырисовывая завитки глазурью, спрашивает мама. — Поначалу было тяжело, но… Я справляюсь. Думаю очень даже неплохо справляюсь, — я посмеиваюсь, посыпая пряники перламутровыми шариками. — Я в тебе не сомневалась, По, — мама поправляет прядку волос, слегка подув на неё, — твой отец места себе не находит. Всё переживает, что ты ничего не можешь сделать без него. — Он очень сильно ошибается, — я гордо приподнимаю носик. — Пусть лучше он ошибается, чем оказывается прав. Я улыбаюсь, перебирая пакетики с посыпкой. — Мам, а как ты поняла, что влюбилась в папу? Она тихо смеётся. — Когда захотела его убить, после долгой разлуки. — Почему? — Он пропал почти на два месяца без связи, без предупреждения. Я его ждала, переживала, скучала. Места себе не могла найти. Во сне его видела… Тогда я и поняла, что как бы я не отрицала, но моя любовь к нему слишком явная. — А если я улыбаюсь как дурочка, при одном только взгляде на мужчину, это тоже считается? — К сожалению, да… — вздыхает мама. Она поднимает на меня хитрый взгляд, — ты улыбаешься, как дурочка, смотря на Алекса? — Я нервничала, когда он позвал меня в ресторан! — Бог мой! — поражённо вздыхает мама, — Немысленно. Узнай об этом, твоя крёстная, какой скандал бы был. Мы заливаемся звонким смехом. — Не рассказывай ей, — заговорщицки шепчу я. — Обещаю, — мама подмигивает мне и целует в лоб, — как же я скучала, моя принцесса. — Я тоже по вам скучаю. Но я должна идти дальше… Мама грустно улыбается и, оттряхнув руки, крепко меня обнимает. — Я в тебя верю. Ты большая молодец, моя девочка. Просто знай, чтобы не случилось… Возвращайся домой. Плохое или хорошее. Мы с папой очень любим тебя. Ты наша дочка, мы примем тебя любую. Никогда не отвернёмся. Двери дома всегда открыты. Я старательно сдерживаю слёзы, утыкаясь носом в мамино плечо. От неё приятно пахнет карамельными духами и пряной выпечкой. Такой родной запах. Такие родные объятия… Ближе к вечеру я принимаюсь собираться. Укутанная в махровый халат, я поправляю тюрбан на голове. Тихий стук в дверь, заставляет оторваться от зеркала. — Войдите! — Красавица, — дядя Ди осторожно заглядывает в комнату, — я принёс тебе платье. — Ах, да что ты… — я встаю с пуфика и подхожу к мужчине, — не стоило, у меня ведь полно платьев. — Считай, что это часть моего маленького рождественского подарка, — он тепло улыбается, укладывая чехол с платьем на кровать, — взглянешь? Я с трепетом расстёгиваю молнию на чехле. От Дидье никогда не знаешь, чего можно ждать. Каждое его творение — произведение искусства. — Бог мой! — восторженно вздыхаю я. За черной тканью скрывается миниатюрное белоснежное платье, словно собранное из пуховых пёрышек. — Спасибо, дядя! — я крепко обнимаю мужчину и целую его в щеку, — оно волшебное! — Рад, что тебе понравилось, — он поправляет очки дрожащими худыми пальцами. Бросив на Дидье изучающий взгляд, я вздыхаю. — Как твоё здоровье? Ты стал ещё худее… — Всё хорошо, не забивай голову, своим больным стариком, — он хрипло посмеивается. — Как же я могу? Дядя Сэм возил тебя в больницу? Дидье лишь отмахивается. — Не нужна мне больница. Всё хорошо. Очки бы поменять, а остальное меня не сильно и волнует! Готовься к празднику, дорогая. Когда мужчина покидает меня, я растерянно сажусь на край кровати. С каждым годом дядя всё сильнее увядает на глазах. Вспоминая его фотографии, становится ещё больнее. Там он яркий, неординарный юноша, а сейчас, блеклый мужчина, который выглядит старше своего возраста. Радует то, что он не один. Рядом с ним есть семья: дочка и любящий муж, которые никогда его не бросят. Моя семья, для которых он верный друг. Он творит, что даёт ему ещё больше сил. Проведя кончиками пальцев по тканевым пёрышкам, я принимаюсь дальше собираться. Высушив волосы, я собираю их на висках жемчужными заколками. Надев платье, я довольно кручусь у зеркала, поправляя широкий атласный поясок. Завязав ленточки туфель, я выхожу из комнаты, где сталкиваюсь с Моникой. — Ты словно белый лебедь! — мечтательно вздыхает она. — А ты — фея. Подруга довольно крутится на месте, показывая своё платье со всех сторон. Миниатюрное, словно стеклянное, расшитое серебряными нитями и стразами. — Вы безумно прекрасны, — вышедший из соседнего коридора папа, довольно хлопает и приобнимает нас, — Дидье, как всегда на высоте. — Папа не может иначе, — улыбается Моника. — Пойдёмте, нас уже наверняка заждались, — подгоняю я. На первом этаже все суетятся. Мама командует горничными, накрывая на стол. Дядя Сэм с Норманом поправляют гирлянду на ёлке, а дядя Ди выбирает музыкальную пластинку. — Ну наконец-то! — мама улыбается, заметив нас троих, — все в сборе. Она поправляет юбку белоснежного платья, расшитую золотым узором. — Ну что ты суетишься, солнышко? — папа придерживает маму за талию и целует в щёку. Проходя мимо я слышу его шёпот, — я очень тебя люблю, свет мой. Я улыбаюсь. Их любовь так прекрасна и нежна, пусть они и частенько спорят. Замечаю, как крёстный помогает мужу сесть за стол. Дядя Ди тепло улыбается ему и целует в щеку. Интересно, а смогу ли я так полюбить? А полюбят ли так меня? — Садитесь, ну же! — мама с улыбкой подгоняет нас, зажигая свечи на столе, — Норман, прекрати доставать Монику. Можно хоть в канун праздника не хулиганить? Мама всегда была центром Рождества и главной её ролью было чтение молитвы. Пусть мы и не вели честную христианскую жизнь, не придерживались заветов Бога, но от маминых молитв и в тишине церкви всегда было как-то спокойнее. Вот и сейчас мамин бархатный, чарующий голос, наполняет всю комнату. Прикрыв глаза весь этот хаус остаётся где-то позади её молитвы. Все переживания уже не кажутся такими важными. Звон бокалов и прибор, беззаботный смех и шумные разговоры. Я с улыбкой смотрю на семью, слегка покручивая в руке бокал. Сейчас их не тревожат работа и проблемы. Сейчас они отдыхают. Мы все наконец-то вместе за большим столом в такой светлый праздник. На фоне играет пластинка, где певцы и певицы воспеваю о снежной зиме и наступающих торжествах, за окном порхают пушистые снежинки и потрескивает мороз, оставляя на стёклах замысловатые узоры. Когда старинные часы томно отчеканивают полночь, отец поднимается со своего места и торжественно поздравляет нас с наступившим Рождеством. Где-то вдали бахают салюты, долетающие до нас лишь эхом и отблеском огней. — Можно я открою один подарок? — шепчу я маме на ухо. — От Алекса? — она тихо посмеивается. — Да, — смущённо тяну я. — Открывай, милая, — она кивает, отпивая вино из бокала. Утащив из-под ёлки уже знакомую коробочку, я прячусь за ёлкой. Дрожащими пальцами я приподнимаю крышечку коробочки. — Бог мой… Я вздрагиваю от неожиданности, чуть не выронив коробочку. — Норман, — шикаю я. — Роскошно, — усмехается брат, — твой герой-любовник, наверное, целое состояние за них отдал. Я вновь перевожу взгляд на коробочку. На бархатной подушечке лежат квадратные серёжки с большими желтыми бриллиантами. — Ты прав… — я вздыхаю, закрывая крышку, — это ведь очень дорого. Я конечно понимаю, что у Алекса своя фирма, но чтобы он так тратился на меня… — Эй-эй… Ты с ума сошла? — хмурится брат, — тебе один парень, в прошлом году, подарил Lamborghini на День влюблённых просто, чтобы ты сходила с ним в ресторан. Давай напомню, что ты отказалась от ресторана… А сейчас, ты говоришь, что подарок в виде серёжек слишком дорогой? — Ну… — протягиваю я, ставя коробочку на лежащий подарок под ёлкой. — Папа с мамой явно отдали за твоё колье около трехсот тысяч. Не думаю, что твой Алекс потратился так же. Может в тридцатку вложился. — Это не просто тридцатка, а тридцать тысяч! — С каких пор ты стала считать цену подарков? — недоумённо выгибает бровь брат. — Я… ну… Надо же подарить ему что-то стоящее в ответ! — пытаюсь выкрутиться я и хоть немного скрыть смущение. — Ну… Нарисуй ему открытку… — Норман! — Что у вас тут происходит? — папа заглядывает к нам за ёлку, — подарки уже открываете? — Нет, — я мило улыбаюсь. — Пап, По сошла с ума! — с наигранным ужасом протягивает брат. — Да что ты, сынок? — папа удивлённо оглядывает меня, — как ты это понял? — Она переживает, что парни на неё сильно потратились. — Бог мой, дочка! — папа поддерживает веселье Нормана. Я недовольно рычу. Подумать только. Влюблённость это просто ужасно. И всё же я не могу перестать думать о том, что не заслуживаю такого подарка со стороны Алекса. — Хватит вам, — дуюсь я, — удивляетесь будто я стала пришельцем. — Лучше уж так, — качает головой папа, — Сидней плохо на тебя влияет. — Отстаньте вы от девочки, — Дидье аккуратно приобнимает меня за плечи, — напали на бедняжек, что Сэм на Монику, что вы на Полин. Вспомни лучше сам, как опрометчиво вёл себя в молодости. Как сбежал из дома в свои тридцать в другую страну, чтобы хоть немного посмотреть на Мэй. Папа смущённо откашливается и похлопывает Нормана по плечу. — Ну правда, сынок. Чего ты на сестру наговариваешь? — Чего?! Мы с дядей звонко смеёмся, а папа тепло улыбается, обнимая сына. Мне самой от себя непривычно. С другими мужчинами я веду себя обычно, но Алекс… Смотря на него, я просто таю и не в состоянии собрать даже пары слов. Мне хочется быть с ним, быть в его руках… Я слишком много думаю о нём. Это слишком. Да и он… Явно намекал мне тогда, не о дружеских отношениях. Остаток праздника я провожу в раздумьях над подарком для Алекса. От мыслей меня отвлекает Моника, утянувшая в заговор о Милане и Риме. Пошедшая по стопам отца в области моды, она делает уже очень большие успехи. Особняк засыпает ближе к утру. Ещё долго я не могу уснуть, крутясь из стороны в сторону. В душе какая-то тяжесть и тревога. Чувствую, наступающий так скоро новый год, будет довольно тяжёлым. Просыпаюсь я в обед от торжественного стука в дверь. — Войдите! — сонно тяну я, утыкаясь носом в подушку. — Просыпайся, сурок! — брат радостно прыгает на мою кровать, — пошли открывать подарки и есть конфеты из чулок на камине! — Пять минут… — Эй, нет… Ты обычно первая меня будишь. Нарушаешь традиции, дорогуша, — усмехается брат, укладываясь на подушку рядом. — Иди первый… Я догоню. — Хорошо, тогда я начну с твоих конфет… Наверняка Пер-Ноэль, насыпал туда полно солёных карамелек, — хитро протягивает брат, слезая с кровати. — Солёных… — я зеваю, — да… Стой! Нет! Это мои карамельки! Брат смеётся и пулей выбегает из комнаты. — Стой, малявка! Не трогай мои карамельки! Бодрость настигает меня тут же, как только я слышу о любимых сладостях. Выбегая следом за братом, я чуть не сбиваю с ног крёстного и дядю Ди, которых уже явно сбил Норман. — Спать меньше надо! — слышу я с лестницы. — Ух, негодник! — Дети! — ахает поражённо мама, мимо которой мы пробегаем по коридору. Брат, первым забежавший в главный зал, мигом снимает с камина два ярких чулка и смеясь прячется от меня за спинкой дивана. — Всё, сурок, твои конфеты мои! — А вот и нет! — из-за ёлки выглядывает довольная Моника и потряхивает набитым до верху чулком, — они мои, вы оба всё проспали! Норман недоумённо заглядывает в два праздничных чулка. — Эй, здесь угольки, — обиженно протягивает Норман. — Это за долгий сон, — хихикает подруга. — Не честно! — смеюсь я и спешу к Монике, которая теперь старательно бегает от нас с Норманом со всеми сладостями. Нам всё же удаётся её поймать и повалить на диван, конфеты рассыпаются следом от чего мы все звонко смеёмся. — Чур мои карамельки, — сразу настаиваю я. — А мне с орешком, — тянется к золотой обёртке Моника. — Нет уж! — в один голос отзываемся мы с подругой, — задница слипнется! — Бог мой, — с любовью протягивает мама, стоящая в проходе, она слегка посмеивается, — дети… мои милые дети.