Золотая клетка. Первая Ласточка

Не знаю точно сколько я валялась в постели. Вокруг меня менялись лица. Каждый старательно помогал мне, но у меня самой не было желания выбираться из этой ямы. Мне не хотелось ничего. Ни еды, ни воды, ни лишних движений и солнечного света… Я знала, что мой мобильник разрывает от звонков родных, от настойчивых сообщений брата и Моники. Конечно, я отвечала им, старалась быть более бодрой, но я уверена… Они всё понимали… Думаю, я так бы и пролежала в постели, если бы не Кристин. Та была не такой ласковой и нежной ко мне, как Элизабет или Том с мистером Пазо. Она настойчиво стаскивала меня с постели, ставила на ноги. Умывала, кормила. Её не волновало моё «не хочу», не волновали мои слёзы и психи. Я ей благодарна за это. Стоя на втором этаже, я крепко держусь за перила, смотря на первый этаж, где суетится Мэри. — Дрожишь вся… — недовольно цокает Витторио. Подойдя ко мне, он слегка придерживает меня за плечи. — Крис сказала ходить, — я тяжело вздыхаю, понимаю, что даже стоять с опорой мне слишком тяжело, — на первый этаж тяжело спуститься. — Значит пока рано, — крепко держа меня, Витторио помог мне оторваться от перил, — пойдём посидишь. — Я не хочу одна, — шепчу я, крепко схватив босса за рукав пиджака, — я уже так привыкла, что Крис ходит и ругается. Мужчина посмеивается. — Пойдём со мной, я как раз собираюсь поругаться, — я старательно шагаю за ним на дрожащих ногах, — обещаю, что сильно кричать не буду. Мистер Пазо отводит меня в свой кабинет. Усадив меня на диванчик, он поправляет подушки. — На кого Вы будете ругаться? — тихо спрашиваю я, наблюдая за тем, как мужчина разливает чай в фарфоровые чашки. — Кто первый в кабинет зайдёт на того и поругаюсь, — он тепло посмеивается, протягивая мне чашку с чаем. — Они в чем-то провинились? — Да, очень плохо выполняют свою работу. — А я очень плохо выполняла свою работу? Повисает молчание. Мужчина тяжело вздыхает и, присев на край дивана, отвечает: — Нет… Я просто был глуп. Я не хотела его расспрашивать. Сейчас мне была важна эта тишина и спокойствие. В какой-то момент я засыпаю прямо в кабинете под строгий голос босса. Темнота, словно смола обволакивает меня с макушки до пят. Мои босые стопы утопают в кровавой жиже. — Боже… — шепчу я, отступая назад, но спотыкаюсь о свои ноги и падаю, но холодные руки крепко держат меня за плечи. — Пойдём со мной…— шёпот знакомого голоса пугает. — Алекс? — Это всё ты… Резкий рывок назад, от чего я с ужасом вскрикиваю. — Поли, тише-тише… Витторио приподнимает меня с диванчика и слегка встряхивает. Дрожащими пальцами я хватаю босса за плечи и слёзно шепчу: — Не виновата! Не виновата! Я не хотела, чтобы он умирал… — Конечно не виновата, — успокаивающе шепчет мужчина, крепко обнимая меня, — не плачь, дорогая… Не знаю сколько я так плачу, вспоминая ужасающий сон и картину в морге. Головная боль разносилась по всему телу словно эхо. И всё же со временем я впадаю в лёгкую дремоту. Я просыпаюсь в его крепких объятиях на небольшом диванчике кабинета. Витторио слегка покачивается из стороны в сторону, продолжая читать какие-то документы. Он тихонько напевает колыбельную. Такую знакомую…

***

Над кроваткой, под балдахином, крутились бумажные журавлики разных размеров, сделанные мамой. — Всё, принцесса, пора спать, — Сэм занёс в комнату девочку шести лет и уложил на кровать. — А когда придёт мама? — Поли крутилась по всей кровати, путаясь в одеяло. — Мама и папа будут поздно, — он усмехнулся, — прекрати баловаться. Ложись-ка. С трудом уложив крестницу в кровать, мужчина включил ночник на тумбочке и погасил большой свет. — Спокойной ночи, принцесса. — А как же песенка? — обиженно надулась девочка, — мамочка всегда поёт мне песенку. — Ох, Principessa, — он тихо посмеялся, — я совсем не певец. Давай я позову Дидье или кого-то из девочек? — Нет! — она захихикала, — кто укладывает, тот и поёт песенку. Папа мне песенку поёт! — Я не сомневаюсь, principessa, — мужчина сел на край кровати и ласково погладил девочку по голове, — что же, песенка… «Buona notte, mio bel, Tutto sparso di fiori…» Он пел тихо и слегка зажато, но девочка слушала его с улыбкой и сонными глазами. Может для других он и был свирепым огромным медведем, но для неё он был, есть и будет заботливым крёстным отцом, готовым в любую минуту прийти на помощь.

***

— Ti ridesti, mio bel, Nella gloria del sol… Витторио пел более уверенно, но также тихо. Его голос убаюкивающий и протяжный. — Босс! — в кабинет кто-то залетел, но тут же пресекается, видимо увидев меня. — Пошли нахер…— совершенно спокойно отзывает мужчина. — Понял, — дверь закрывается, а я улыбаюсь комичности ситуации. — Так, это что там такое? Ты улыбаешься? — Он слегка щекочет меня, от чего я начинаю улыбаться шире. — Да. — Это прекрасно. Ты бы знала, как я рад видеть, что тебе становится лучше. — Правда? — Конечно, уверен, что и другие будут рады увидеть твою улыбку. Я неспеша выскальзываю из рук босса и сажусь рядом с ним. — Подумать только… — я тяжело вздыхаю, — прошёл уже почти месяц, а у меня всё ещё чувство, что это страшный сон. Я проснусь и всё будет по-старому… Что он ещё вернётся. — Это из-за того, что ты не видела похорон. Как бы страшен не был этот процесс, но его стоит увидеть. Он помогает идти дальше. — Я бы не выдержала, — качаю головой я. — Выдержала, — Вито смотрит на меня, — ты сильная девочка. — Сильная? — я грустно усмехаюсь, — я тут месяц валяюсь, истерю, психую… Вы меня на руках носите и сами же меня сильной называете… Он усмехается. — Конечно считаю. Признайся, тебе ведь есть за что цепляться. Может не быстро, но ты принимаешь то, что нужно жить дальше. Ты сама этого ещё не понимаешь или не хочешь, но это так. Иначе у нас бы ничего не вышло. Я поражённо смотрю на босса. — Пойдёшь со мной завтра в церковь? — спрашивает с улыбкой он, а я лишь недоумённо киваю, — ну хорошо. Значит завтра нужно будет встать пораньше… Басистый голос эхом разносится по маленькой церквушке. Сидя на деревянной скамье, я задумчиво оглядываю фрески на стенах. Спокойствие будто окутывает тёплым пледом. Сидящий рядом со мной Витторио тихо нашёптывает молитву, прикрыв глаза. Я следую его примеру. Закрыв глаза и сделав тяжёлый вдох, в нос ударяет такой знакомый из детства запах. Открыв глаза, я вижу знакомые стены собора в Ницце. У ног высокого распятия стоит гроб из тёмного дерева, усыпанный цветами. Рядом со мной на скамье сидит уже не Витторио, а мама. Заплаканная и облачённая во всё чёрное, она смотрит куда-то вдаль. Сквозь людей, сквозь распятие и стены церкви. — Мам, — тонкий детский голос, звучит так чужеродно в этих стенах. — Да, доченька? — её карие глаза покраснели. — Когда человек умирает он… Просто исчезает? Ален, просто исчез? Бесследно? Её ласковая улыбка, наполняет весь этот мрачный зал приятным теплом. — Конечно нет, моя принцесса, — она ласково сжимает мою ладонь, — когда люди умирают их души становятся свободными. Они возносятся в небо и становятся звёздами. — Правда? — Да. Они смотрят на нас свысока. Оберегают нас. Повернувшись к гробу, я вновь прикрываю глаза, но открыв их, вижу лишь священника, читающего проповедь. Вместо маминой нежной ладони, я чувствую, как сильная рука бережно сжимает мои пальцы. — Ты вся дрожишь. Замёрзла? — шепчет Витторио. Я не отвечаю. Мои глаза наполнены слезами. — Алекс стал звездой, — дрожащим от слёз голос шепчу я. Он молчит. Кивает, смотря на меня с тёплой улыбкой. Когда служба заканчивается, босс выводит меня на улицу. Здесь уже всё цветёт, пахнет вишней и яблоней. — Подождёшь меня в машине? — он поправляет воротник моего пиджака, — я отойду минут на пять. — А Вы куда? — шепчу я, — можно с Вами? Я не хочу быть одна… Он тяжело вздыхает и оглядывается по сторонам. Наверное, осознаёт какую большую ошибку совершил, приучив меня всегда быть с кем-то, но я ничего не могу поделать с собой. Оставаться наедине со своими мыслями для меня теперь каторга. — Хорошо. Пошли, — он соглашается, и я придерживаю его за локоть, — ты не устала? Не голодна? — Совсем немного проголодалась, но я потерплю до дома. — Ну хорошо. Церквушка находилась за городом, и кроме дороги, цветущих садов и кладбища здесь ничего не было. Мы с Витторио неспеша идём к черным ажурным воротам кладбища. В тёплый солнечный день оно, выглядело не так пугающе, как в детстве. Старые и новые памятники. Мраморные кресты, деревянные таблички и просто булыжники. Подумать только — это ведь всё, что остаётся от человека. Крепче ухватит кончиками пальцев босса, я сильнее прижимаюсь к нему. — Куда мы идём? — тихо спрашиваю я. — Наверное, лучше спросить к кому, — он успокаивающе сжимает мою ладонь, когда мы проходим мимо ветхих памятников. Остановившись у усыпанной цветами могилы, я внимательно вчитываюсь в надпись. — Роуз Пазо… — читаю я, — кто это? Ваша сестра? — Моя жена, — он говорит это спокойно, а голос такой нежный. — Жена? — я внимательно вчитываюсь в эпитафию.

«Любимая жена и дочь»

— Я не знала, что вы были женаты, — заметив даты на памятнике я тяжело вздыхаю, — такая молодая… Чуть младше меня. Что с ней случилось? — Погибла в аварии, — он тяжело вздыхает, поправляя цветы на могиле. Заметив на тропинке один упавший из букета цветок, я поднимаю его и, присев рядом с боссом, аккуратно протягиваю ему хризантему. — Я понимаю тебя, Поли… — взяв цветок из моих рук, он укладывает его назад, — Понимаю, что значит любить больше жизни и терять того, кого ты считал своей жизнью. Когда я потерял Роуз, то думал, что уже никогда не оправлюсь. Я был один… Собирался покончить с собой, но нами часто что-то движет помимо скорби. — Что движело Вами? — Месть. Я искал виновного, и я пообещал, что отомщу. — Отомстили? Он кивает, помогая мне встать. — Отомстил. Знала бы ты, как я был удивлен, когда узнал кто виновен в её смерти. Я долгое время винил себя, как и все вокруг. Говорили, что её кровь на моих руках… — Кто же был виновен? — Её отец… Набрал долгов, а её убили за них. Я перевожу задумчивый взгляд на босса. А может, я и впрямь не виновата в смерти Алекса? Он говорил, что у его семьи тоже есть большое влияние, что если он умер из-за неудач своей семьи? — Вы поэтому забрали меня? — Думаю, если бы я был не один тогда, то сейчас всё было по-другому. С одной стороны я благодарен за то, что то время сделало из меня того, кем я являюсь сейчас, но с другой стороны… Это было ужасное время. Время когда ты просто перешагиваешь через себя, стираешь себя в пепел, но идёшь по своим и чужим останкам. Это страшно. — Ужасно, — соглашаюсь я. — Если я могу тебе помочь, то почему должен был оставить?