Nothing

***

      Занятия в UA шли своим чередом. Где-то на другом конце города команда Nothing готовилась к войне с Комиссией, но здесь, в стенах лучшей геройской академии страны, жизнь текла по расписанию: лекции, тренировки, обед в столовой, снова тренировки. Студенты третьего курса готовились к выпускным экзаменам, и напряжение висело в воздухе даже без участия линчевателей.       Никто не ожидал, что этот день войдёт в историю UA как «тот самый вторник с вентиляцией».       Изуку двигался по шахте бесшумно, цепляясь за скобы и стараясь не вдыхать пыль. План был прост: пробраться в кабинет директора, не привлекая лишнего внимания. Но карта вентиляции, которую он раздобыл, оказалась устаревшей — после ремонта восточного крыла шахты перепутали местами.       Поэтому вместо кабинета Незу он вывалился из люка прямо в аудиторию 3-А.       Класс замер. Тридцать пар глаз уставились на фигуру в чёрном костюме с зелёными вставками, с двумя катанами за спиной и в капюшоне, низко надвинутом на лицо. Тишина продлилась ровно секунду. — Это ещё что за хрень?! — взревел Бакуго, первым вскакивая с места и выбрасывая ладонь с искрами. — Спокойно, — поднял руку Айзава, глядя на люк под потолком с выражением бесконечной усталости. — Это не нападение. Просто кое-кто опять не умеет пользоваться дверями. — Я умею, — отозвался Изуку, отряхиваясь. — Просто двери скучные. — Ты! — взрывной блондин уже почти добрался до него, когда Сотриголова активировал причуду и выразительно посмотрел на подопечного. — Бакуго. Сядь. — Но он же!.. — Я сказал, сядь. Это не твоё дело.       Кацуки замер, сверля незваного гостя взглядом. Кто-то из одноклассников нервно хихикнул. Киришима, сидевший у окна, удивлённо хлопал глазами. Урарака на всякий случай приготовилась снять гравитацию с ближайшего стула. Айзава вздохнул и потёр переносицу. — Nothing, какого чёрта ты забыл в моём классе?       Класс снова замер — на этот раз в полном шоке. — Погодите, — Ашидо подняла руку, — это тот самый Nothing!!? Линчеватель!!!!? Тот, кого полиция не может поймать уже четыре года!!? — Я бы сказал «приятно познакомиться», но выходить из вентиляции вниз головой — не лучший способ производить впечатление, — хмыкнул тот. — Мне нужен Незу. И ты тоже, Стёрка. Дело срочное. — Поэтому ты решил пролезть через вентиляцию, как енот? — Еноты хотя бы знают, куда лезут, — пробормотал Каминари, но осёкся под взглядом учителя.       Айзава ещё раз вздохнул — тяжело, обречённо, как человек, который уже ничему не удивляется, но всё равно разочарован. — Класс, самостоятельная работа. Тема — противодействие линчевателям. Можете считать это практическим занятием. А ты, — он повернулся к Nothing, — идёшь со мной.       Он подошёл к линчевателю, взял его за плечо и направил к двери. В аудитории стояла тишина — такого урока у 3-А ещё не было. Когда дверь за ними закрылась, Киришима восхищённо выдохнул: — Это было так круто!! Айзава-сенсей только что увёл самого известного линчевателя страны, как провинившегося школьника! — Заткнись, — бросил Бакуго. Но его голос звучал странно — без обычной ярости. Он смотрел на дверь, за которой скрылась чёрная фигура, и что-то в его груди сжималось всё сильнее.

Зелёные волосы.

      Когда этот тип отряхивался после падения, капюшон слетел на секунду. Совсем на секунду. Но Кацуки увидел достаточно.

      Этого не могло быть. Просто не могло. Но глаза не врали — он видел то, что видел.

Перед ним стоял Деку.

***

      Остаток дня Бакуго провёл как в тумане. Тренировка прошла мимо него — он двигался на автопилоте, уклонялся, атаковал, даже умудрился выиграть спарринг у Киришимы, но мыслями был совсем в другом месте.       Вечером, заперевшись в своей комнате в общежитии, он открыл ноутбук. Полицейские сводки, форумы, обрывки новостей — всё, что можно было найти о Nothing. Информации было до смешного мало. Линчеватель не давал интервью, не позировал перед камерами, не оставлял следов. Только сухие отчёты: «обезврежено столько-то преступников», «передано полиции», «записка с подписью Nothing». Никаких деталей. Никаких зацепок.       Но Бакуго искал не зацепки — он искал подтверждение.       Даты. Первое появление Nothing — примерно семь лет назад, если верить форумам. Исчезновение Мидории — примерно тогда же. Раньше Кацуки не задумывался об этом. С какой стати? Деку был никем, пустым местом, беспричудным неудачником, который… Который всегда улыбался.       Он закрыл глаза и увидел его — маленького, с дурацкой улыбкой, с вечным блокнотом в руках. — Каччан, смотри, новый герой! У него причуда почти как у тебя! Как думаешь, он сильнее Всемогущего? — Заткнись, Деку, ты ничего не понимаешь в причудах, у тебя её нет! — Но я же просто спросил…       Кацуки помнил этот разговор. Помнил, как Изуку обиженно замолкал, но уже через пять минут снова бежал за ним с очередной записью в блокноте. Помнил, как тот восхищался героями, как разбирал их приёмы, как мечтал поступить в Года. Помнил, как сам смеялся над ним.       Он сидел в темноте и смотрел на размытое фото на экране — единственное, что удалось найти за несколько часов поисков. Тёмный силуэт на фоне ночного неба. Ни лица, ни деталей. Но теперь он знал. Знал, кто скрывается под маской.       Он захлопнул ноутбук и уставился в стену. Воспоминания накатывали волнами — те, что он годами заталкивал поглубже. Школа. Коридор. Он стоит над Деку, а вокруг — смеющиеся лица одноклассников. — Прыгни с крыши и молись о причуде в следующей жизни.

Эти слова. Он сам их сказал. Глядя Изуку прямо в глаза.

В тот вечер он не уснул.

***

      На следующий день тренировка вышла из рук вон плохо. Бакуго реагировал на полсекунды медленнее обычного, пропускал удары, которые в другое время заблокировал бы не глядя. Айзава сделал замечание — резкое, короткое. Кацуки огрызнулся, но осёкся, заметив пустое место у дальней стены.       Шото. Тодороки пропал почти месяц назад. Официально — «пропавший без вести». Неофициально — никто не знал, где он и что с ним, но подозревали, что он ушел в серую зону. Тогда Бакуго просто пожал плечами: меньше конкурентов. Сейчас в голове билась другая мысль: «Он тоже с ним. Шото тоже ушёл к Nothing. К Деку.» Это был самый вероятный из всех вариантов, сам бы он там не выжил.       Две потерянные фигуры из его жизни. Два человека, которых он считал — своими соперниками, в большей или меньшей степени. Оба выбрали одну сторону. И эта сторона была не его.

Почему?

Почему они там, а он здесь?

      Он вспомнил Шото — молчаливого, отстранённого, со шрамом на пол-лица. Вспомнил, как тот никогда не говорил о семье. Вспомнил Старателя — героя номер два, который оказался просто ещё одним мерзавцем. Старатель мёртв. Шото пропал. Деку — линчеватель.       И всё это складывалось в картину, которая ему совсем не нравилась.

***

      День третий. Информации по-прежнему почти нет. Бакуго методично прочёсывает форумы, архивы новостей, даже закрытые полицейские базы данных — благо, кое-какие доступы у студентов UA имелись.       Ничего. Nothing — настоящий призрак. Пара фотографий, где виден только силуэт. Одна запись с камеры наблюдения, где он двигается быстрее, чем камера успевает зафиксировать. Запах озона. Зелёные всполохи. И всё.       Но даты. Даты не врали. Первое появление Nothing в серой зоне совпадало с моментом, когда Мидория должен был… если бы он…

Если бы Бакуго не сказал тех слов.

      Он отшвырнул клавиатуру и уставился в потолок. В голове всплыл совсем другой разговор — телефонный звонок, неделю назад. Мать звонила проверить, как у него дела. — Опять второе место на тренировке? Почему не первое? Ты меня позоришь, Кацуки. Вот Урарака — настоящий герой, скромная, старательная. А ты… — Заткнись, старуха! Я сам разберусь! — Не смей так разговаривать с матерью! Мы с отцом столько в тебя вложили…       Отец в трубке молчал. Как всегда. Бакуго тогда просто швырнул трубку на стол. Обычный разговор. Ничего особенного. Сейчас, сидя в темноте и перебирая обрывки воспоминаний, он вдруг подумал: а было ли в его жизни иначе? Хоть раз? Хоть один грёбаный раз, когда он чувствовал, что его любят не за достижения, а просто так?

Он не смог ответить.

И от этого стало ещё хуже.

***

      День четвёртый. Кацуки не спал третью ночь подряд. Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и смотрел в стену.       Он думал о Деку — точнее, пытался не думать, но мысли возвращались, как прилив. Он думал о том, как легко было сказать те слова. Как будто это было ничего. Как будто Изуку действительно был никем — просто странный беспричудный мальчик, который почему-то всё ещё ходил за ним хвостом, несмотря ни на что. Он думал о том, что чувствовал Деку в тот момент. Пытался представить — и не мог. Потому что представить значило бы признать: это он, Кацуки Бакуго, был злодеем в той истории. Не какие-то абстрактные преступники, и злодеи. Он сам. Своими словами. Своими руками. — Я убил его, — произнёс он вслух, пробуя слова на вкус. — Может, не своими руками. Но я сделал всё, чтобы он захотел умереть.       Тишина в комнате была оглушительной. Он ждал, что что-то изменится — что станет легче, или наоборот, больнее. Но ничего не изменилось. Слова просто повисли в воздухе, и он остался с ними один на один. Он вспомнил отца — тот всегда молчал. Мать — она всегда была недовольна. И себя — кричащего, взрывающего всё вокруг, доказывающего всем и каждому, что он лучший.

Лучший в чём? В умении уничтожать тех, кто слабее?

      Он не знал, кем он был. Он только начинал понимать, кем он стал. И это знание жгло сильнее любого взрыва.

***

      Пятый день. Бакуго стоял на крыше общежития, глядя на ночной город. Внизу светились окна, где-то шумели машины, а здесь, наверху, было холодно и тихо.       Он принял решение. Не мгновенно — оно вызревало все эти пять дней, пока он копался в прошлом, в себе, в своих воспоминаниях. Деку жив. Он — Nothing. Он построил что-то, что Кацуки не мог даже вообразить: команду, базу, целую чёртову организацию, которая бросает вызов самой Комиссии Героев. Беспричудный мальчик, которому он когда-то сказал прыгнуть с крыши, теперь стоял наравне с директором UA и, судя по всему, был единственным, кто действительно что-то менял в этой прогнившей системе.       А он, Кацуки Бакуго, был здесь. В школе. На крыше. Один. — Я должен извиниться, — сказал он в пустоту. — Я не знаю, как. Но должен.       Сказать это вслух оказалось труднее, чем он думал. Слова царапали горло, как осколки стекла. Но теперь они существовали — не только в его голове, но и в реальности.       Где-то там, внизу, Nothing патрулировал улицы. Где-то там Шото Тодороки учился быть линчевателем. Где-то там шла война, о которой большинство героев даже не подозревали.

И где-то там был человек, которому он задолжал больше, чем можно было выразить словами.

      Бакуго развернулся и пошёл к двери.

Он ещё не знал, как это сделать. Но он знал, что сделает.

***

      В те же дни в другой части академии решалась судьба ещё одного студента.       Хитоши Шинсо стоял в парке у ворот после уроков, сжимая в руках какую-то бумагу. Он смотрел на неё так, будто это был розыгрыш. Айзава и Ямада ждали его ответа. — Это заявление об опеке, — пояснил Сотриголова ровным тоном. — Мы хотим, чтобы ты стал нашим сыном. — Я совершеннолетний, — тихо ответил Шинсо. — Зачем вам это? — Потому что ты идиот, — раздался голос от двери. Монома стоял, прислонившись плечом к косяку, и скрестил руки на груди. — И не понимаешь, что значит, когда тебя любят. — Нейто… — Что «Нейто»? Ты уже неделю ходишь как в воду опущенный. Боишься, что они передумают? Что это какая-то ошибка? — он отлепился от косяка и подошёл ближе. — Это не ошибка, Тоши. Это то, чего ты заслуживаешь. Просто ты слишком упрямый, чтобы в это поверить.       Шинсо опустил глаза. Намокшие ресницы дрогнули — но слёз не было. Пока не было. Слишком долго его учили, что плакать нельзя. — Мы никуда не торопимся, — мягко добавил Ямада, кладя руку ему на плечо. — Если тебе нужно время… — Мне не нужно время, — перебил Шинсо. — Я просто… не знаю, как это — быть чьим-то сыном.       Айзава молча шагнул вперёд. Не говоря ни слова, он обнял Шинсо — коротко, скупо, но крепко. А потом также молча отошёл. — Вот так, — сказал он будничным тоном. — Привыкай.       Шинсо моргнул. Потом ещё раз. А потом уголки его губ дрогнули — впервые за долгое время.

***

День второй принёс проблемы. Приёмная семья Шинсо подала встречный иск. Они требовали компенсацию за «похищение» и оспаривали действия Айзавы и Ямады, называя их «незаконным удержанием несовершеннолетнего с опасной причудой». Тот факт, что Шинсо уже исполнилось восемнадцать, их не смущал — адвокаты давили на «уязвимое положение» и «неспособность принимать самостоятельные решения из-за психологической травмы». Когда Шинсо узнал об этом, он просто сел на стул и замолчал. Монома был рядом через минуту — видимо, бежал через всю академию. Он ворвался в комнату, запыхавшийся и злой, как сотня чертей. — Эти ублюдки… — начал он. — Нейто, — предостерёг Ямада. — Что «Нейто»?! Они чуть не убили его, а теперь хотят денег?! И называют его «опасным»?! — Именно поэтому мы будем бороться, — голос Айзавы был спокоен, как замёрзшее озеро. — У нас есть характеристика из UA, подписанная Незу. У нас есть показания самого Шинсо. У нас есть свидетели — ты, например. — Я скажу всё, — Монома сжал кулаки. — Всё, что они с ним делали. Каждую грёбаную деталь. Пусть только попробуют не поверить. — Я не стою таких проблем, — прошептал Шинсо. Ямада резко развернулся к нему. Его лицо — обычно весёлое и беззаботное — сейчас было жёстким. — Заткнись, — сказал он тихо. — Ты наш сын. Мы не отдадим тебя этим… — он осёкся и глубоко вздохнул. — Никогда. Слышишь? Никогда. Шинсо кивнул.

***

      Слушание состоялось на третий день. Оно было закрытым — никого лишнего. Приёмные родители Шинсо, которых он когда-то называл «мать» и «отец», сидели напротив, и их лица были маской оскорблённой добродетели. Они говорили о «неблагодарности», о «злодейской причуде», о том, как они «старались воспитать его правильно», а он «отплатил им побегом и клеветой».       Шинсо сидел молча, опустив голову. Его причуда — та самая, которую они называли злодейской — сейчас была бесполезна. Он не мог контролировать судью. Да и не хотел. А потом слово взял Незу. — Я директор академии UA, — произнёс он, и его голос, обычно ехидный и насмешливый, сейчас звучал как приговор. — За тридцать лет работы я видел много студентов. Хитоши Шинсо — один из лучших. Его причуда не делает его злодеем. Её назвали злодейской люди, которые понятия не имеют, что значит быть героем. И если этот суд вынесет решение против него, я лично прослежу, чтобы этот случай стал достоянием общественности. Со всеми подробностями.       Приёмные родители побледнели. Их адвокат что-то зашептал, но было уже поздно. Решение было вынесено через час. Опека переходила к Айзаве Шоте и Ямаде Хизаши. Приёмной семье Шинсо было отказано в компенсации и предписано не приближаться к нему ближе чем на сто метров.       Когда они вышли из зала, Монома, ждавший в коридоре, бросился к Шинсо и стиснул его в объятиях. — Я же говорил, — прошептал он, уткнувшись лицом в его волосы. — Говорил же. — Спасибо, — выдохнул Хитоши, и на этот раз слёзы всё-таки пролились — тихие, скупые, но настоящие.

***

      Вечер пятого дня. Шинсо сидел на подоконнике в комнате квартиры Айзавы — его комнате, теперь уже официально. Бумаги были подписаны, документы заверены, его вещи перевезены домой. Всё закончилось. Монома листал планшет, по привычке отслеживая сводки. — О, — он оживился, тыкая пальцем в экран. — Смотри, Nothing опять засветился. Обезвредил банду в промзоне. И записку оставил. Полиция в бешенстве, как обычно. — Ты читаешь эти сводки каждый день, — заметил Хитоши. — Конечно. Это же Nothing, — Нейто расплылся в улыбке. — Лучший линчеватель столетия. Человек-загадка. Герой, которого мы не заслужили. — Ты говоришь о нём как фанат, а не как будущий про-герой. — Потому что я фанат, — не стал отпираться тот. — И будущий про-герой. Одно другому не мешает. Он делает то, что должны делать мы, но не делаем. И при этом остаётся в тени. Никакой славы, никаких рейтингов. Просто работа. Разве это не круто?       Шинсо помолчал. — Ты бы хотел с ним встретиться?       Монома опустил планшет и посмотрел на него. — Когда-нибудь, — сказал он тихо. — И скажу спасибо. За тебя. За всех, кого он спас.       Он не стал добавлять, что, возможно, должен ему больше, чем просто «спасибо». Если бы не Nothing, Шинсо не сидел бы сейчас здесь — живой, свободный, с новой семьёй. Если бы не Nothing, Монома не держал бы его за руку сейчас, боясь отпустить хоть на секунду.

Он бы стоял у свежей могилы оплакивая свою любовь.

      Они ещё долго сидели в тишине, глядя на ночной город за окном. Где-то там, в темноте, Nothing патрулировал улицы. А здесь, впервые за долгое время, два студента UA чувствовали, что теперь всё наконец-то будет хорошо.