Житие несвятых

Чучундра и Домка сидели за столом, чай из блюдец прихлёбывали. - Фсс-ють... хыыыы... - Фсс-ють, фс-ють.. хыы.. - Глянь, Маська чёй-то по соседям носится... - Где? - вытянул шею Домка. - Да вон! К Надыське завернула.       От Надыськи лешачиха рванула к следующей соседке — Нарыське. - Ага.. Знать, чегой-то приключилось... - Видать, - поддакнула кикимора. - К нам бежит, сейчас доложит. - У-иии... и-ууу, - сказали ржавые дверные петли в сенях. - Буп-буп-буп-буп... - по полу забухали валенки.       Дверь отворилась и в хату ввалилась запыхавшаяся, растрёпанная Маська: - Здорово! О! - она промчалась через всю горницу и жадно схватила со стола Чучундрину чашку с чаем. - Ну куды-ыть?! Вчерась только помыла, - сокрушенно оглядела Чучундра оставленные мокрые следы на полу. - Глыть, глыть... Звини... - чуть отлипнув и тут же прилипнув к вожделенному сосуду, бросила гостья. - Ну! Чёй случилось-то? - не утерпел домовой. - Ща, - она опять оторвалась от чашки, шумно носом втянула воздух в грудь, одним большим глотком допила остатки чая, поставила пустую посудину на стол, основательно, до самого локтя утёрлась рукавом. - Чуч, Домк, - и вдруг как взвыла. - Горе-то како-о-й-е! - Едрить твою! - от неожиданности Чучундра подпрыгнула на стуле. - Ну?! Ну не тяни кота за яйца! Какое горе?!       Маська плюхнулась на свободный стул — стул возразил на это скорбным взвизгом — и тотчас полушёпотом поведала: - Петрович нынче ночью того. - Чего «того»? - хором спросили хозяева. - Ну того... - Да чего «того»? - рассердился Домка. - Чёй ты намёками, прямо говори, что случилось. - Ох... Неужто помер? - сообразила кикимора раньше мужа. - Как помер? - опешил Домка. - Ему ж всего... - Семьдесят восемь... летом стукнуло бы... - подсказала Чучундра. - Ну... - Что ну? - раздражённо отозвалась она. - Мне когда восемьдесят стукнуло, мы с с тобой только эт, - выдал Домка цыганочку и ущипнул кикимору за мягкое место.       Она треснула его по шаловливой руке и упрекнула: - Да ты совсем одичал! По себе-то не равняй. Мы с тобой нечисть, а он — человек. Ох беречь его надо было! - Береги — не береги, а срок ихний короче, чем наш, - развела руками Маська. - Да и может ещё не помер. - Как это? Так помер или не помер? - Чучундра плеснула себе ещё чаю, а про сахар забыла. - Ну лежит себе, как бревно, вот так плашмя, - показала Маська. - И не дышит. - Ну?! Так помер значится, - хозяйка побултыхала по привычке ложкой в чашке. - Вот ты дослушай сначала. Дальше самое интересное. Нету Петровича, не появился. Шаман сказал... эт... как его.. не матырезывался.. нет.. погоди, как-то по-другому.. не матырлизовался! Во! От того-то Едринько совсем не в себе. Ну и проводов, видать, не будет. - Не матырли.. не матерзовался... Тьфу! - плюнул в сердцах Домка. - Эт чё за штука такая? - Да чёрт его знает, но тело есть, а душа тю-тю, нету. - И больше Шаман ничего не сказал? - Ну как же! Сказал, что бывает так иногда: то ли спит человек сном беспробудным, то ли вот эта оказия с немытырлизованием. Книги свои колдовские притащил, листает судорожно и кряхтит только почём зря, а больше от Шамана никакого толку. - А Едринько-то? Едринько-то как? - всполошилась кикимора. - Вот... - поддакнула Маська. - Едринько-то совсем плохой. «Утоплюсь», - говорит. «Как же я теперь без хозяина?» - говорит. - «Я теперь без хозяина, что ботва без хрена. Мне теперь только гнить да сохнуть». И бьётся, бьётся в истерике. Жуть... - Пойду схожу, наверное, - поднялся взволнованный Домка. - И то правда. Подить-сходить надобно, ага, - согласилась Чучундра. - Да и я пойду, - поднялась Маська. - Засиделась я у вас. - А может ещё чаю? - поинтересовалась хозяйка и тут же пожалела, что спросила — не ровен час согласится. - За чай спасибо, но правда пора. Всё утро, почитай, пробегала. - Ну да, ну да. И чай без чая бежала. - у Чучундры аж от сердца отлегло, она-то и сама уже лыжи навострила. - Ты ж сейчас к Дуське? - Ага, туды. - Ты ей вот, отдай сковородку-то чугунную, я у ей одалживала. Хорошая сковородка, - и сунула её Маське под мышку. - А я тогда, пожалуй, тоже пойду схожу, авось от меня какой толк будет.       К вечеру хмурая январская погода была под стать настроению деревни. Весть уже разлетелась благодаря Маське и никого не обрадовала.       Петрович лежал, не шевелился: ни вздохнул, ни пукнул даже.       Едринько всё голосил покудова силы были, а как кончились, так он бухтеть под нос себе что-то неразборчивое принялся. Напоили безутешного всевозможными успокоительными отварами да куды там — ничего его не брало. Оно и понятно — потерять хозяина для них, хранителей дома наказание хуже не придумаешь. Это же какой непорядок и беспутство, ежели домовой сам по себе живёт, что трава придорожная, никому ненужная. Кузьма не в счёт, он в хлеву родился, к скотине прикипел. Вот если бы Едринько довёл хозяина до реки, попрощался как положено, со временем его б, глядишь, и отпустило, или семья была бы у него под боком — в заботах да хлопотах всё легче, не расхлябало бы так горемыку, в меру причитал бы.       У каждого и своя едкая горечь в душе всколыхнулась аж до изжоги, ведь Петрович как-никак единственным жителем деревни оставался, да что там деревни, всей ближайшей округи последние, дай бог памяти, лет семь; можно сказать, на попечении у всей нежити был, потому-то народ очень сочувствовал Едринько, а облегчить горе был не в силах. А как, когда сам увяз в нём по самые уши?       Наконец, то ли отвары подействовали, то ли осиротевший домовой окончательно из сил выбился за столь длинный тяжёлый день, но как сидел за столом, так и привалился к стене да как захрапел.       Выдохнули все, авось хоть ночь спокойно пройдёт.       Из хаты Едринько, ну то есть Петровича, не столь важно — всё одно, Шаман себе библиотеку устроил: книг ворох притащил, зарылся в них так, что только лысая макушка торчала, всё заговор чудодейственный искал. Ну как чудодейственный... Петровича бы он не оживил, но душу-то из бренного тела вытряс бы. Ведь где-то же она застряла, зараза. Иногда нет-нет да кто-нибудь из деревенских заходил. На него шикали страшно, чтоб не шумел, значится, мол пусть спит наш бедолага, намаялся ведь за день. Приходивший, чувствуя себя так, словно он в змеиный овраг спустился, жутко пугался, робко и понимающее кивал и быстро улепётывал восвояси.       Зимняя ночь тянулась долго. Чучундра пододвинула одну из книг и принялась листать. - За-а-ко-оп-чение... - прочитала она вслух по слогам. - Чёй это? - Рецепт, - сухо, не поднимая головы, буркнул Шаман. - Рыбу коптить. - А чё? И такое в этих книгах есть? - А то... Я ж, - со звонким звуком «тун-тун-тун» Шаман постучал себя по голове. - Ммм, - протянула Чучундра, то ли подтверждая сей факт, а то ли окончательно уверившись в нём, и продолжила читать дальше.       Домка за их разговором не следил, на Едринько с завистью поглядывал и зевал беспрестанно, аж слёзы из глаз проступали. - А ты, Шаман, взаправду, - и кикимора постучала себя по голове, по хате разнёсся более глухой «дын-дын-дын». - Тут писано «от закопчения». - Ааа... Ну значится после лёгкого пожара привесть в порядок всё... Ни шваброй же тебе махать... - Ммм, - на этот раз Чучундра промычала с одобрением, лизнула палец и перевернула страницу.       Проштудировав книгу от корки до корки, она захлопнула томик: ничего подходящего не нашлось и взяла другой.       Решив, что он всё ж таки тоже грамотный, заскучавший Домка подавил очередной зевок, утёр слёзы и, долго не выбирая, в след за женой вытащил из груды небольшую, с палец толщиной книжицу. Впрочем дошёл он всего-то до третьей страницы, к которой под утро крепко-накрепко прилипла его щека: сморило-таки сердечного.       Три дня и три ночи рылись в книгах. Всей деревней к тому времени перешёптывались, что хоронить уж пора, негоже тело хранить в хате, но Едринько был упрям, чуть что сразу скандал.       На четвёртый день Домка притомился — сроду столько грамоты не впитывал разом, одурел малость, неотложных дел себе напридумывал и умотал в неизвестном направлении, а Чучундра притащила с собой сушёную лаванду. Это чтоб дух покойницкий перебить значится, хоть и не топили, а всё ж таки усопший перепрел и благоухать начал. Разложила вокруг Петровича, по щелям в хате распихивать стала. - Апчхи! - Будь здоров, - отозвалась Чучундра, не отвлекаясь. - Апчхи!       Едринько, качавшийся из стороны в сторону, словно морок сбросил, замер и носом поводил: - Ты чё делаешь? - Ой! Раздуплился никак? - Я тебя спрашиваю, что ты делаешь?! - злобно сверкнув глазами, с нажимом переспросил Едринько. - Та как чё? - растерялась кикимора. - Лаванду распихиваю.       Шаман, потрясая толстой книгой, на табурет в полный рост взгромоздился, нет, взлетел даже и победоносно воскликнул: - Нашёл!!! - Так на хозяина чихота нападает от лаванды-то! - Апчхи!!!       Все обернулись на чих и охнули. Петрович стоял спиной к своему покинутому бренному телу и чихал, утирая сопли и слёзы. - Ну вот... - не растерялся Шаман. - Тут так и писано «отыщите ядрёный раздражитель для усопшего, такой, что при жизни его от его перекручивало аль чихота нападала аль сыпью покрывало», - и, поразмышляв, добавил . - Вот люблю я тебя, Чученька... - Эт за какие такие заслуги? - поинтересовалась кикимора. - А за то, что ты пальцем в небо тычешь и чаще всего в самую суть попадаешь. - Ты, главное, Домке не ляпни, про эту любовь твою, а то он мне всю плешь проест.       Тут только спохватился обережник, бухнул огромным томом об стол, так что все подпрыгнули, даже Петрович, выкатился из-за груды книг и поклонился аж носом чуть в пол не уткнулся: - Ну здравствуй, хозяин. Давай знакомиться что ль?       Опомнившись следом и Едринько с Чучундрой согнулись.       Настороженный старик до того удивился, что неожиданно книксен сделал. У него от того колено хрустнуло — его аж перекосило от боли, качнуло и развернуло так, что он нос к носу столкнулся со своим лежащим на топчанчике телом.       Какой это был крик, такого крика давно деревня не слыхала — домовые аж уши позатыкали. Когда Петрович охрип кричавши, Шаман проворно стульчик ему пододвинул, усадил старичка, в руку сунул отвар тот, которым Едринько поили и по голове стал поглаживать, приговаривая: - Ну полноте, полноте, Фёдор Петрович. Что ж вы так расстроились? Ну померли... Ну бывает...       Едринько по другую сторону пристроился и с полными слёз глазами, но с с несказанным облегчением на мордашке осторожно расправил мех на жилетке хозяина.       Петрович припал губами к чашке, залпом выпил и, оглядев всех одуревшим взглядом, выдавил: - Самогонки бы... - Самогонки?! - переспросил Едринько. - Эт ща! Эт я мигом! - отогнул коврик, прикрывавший погреб в полу, откинул крышку и, так спешил, что скатился по ступенькам кубарем вниз. - Тьфу ты, чёрт! - Жив? - спросила Чучундра. - Ага! - отозвался домовой, вскочил, отряхнулся, схватил первую попавшуюся бутылку и полез наверх.       Плеснули Петровичу самогонки, вроде попустило его. - А как я помер? Не помню я чёт.. Ну там... не крутило меня... вроде... - Заснули вы, батюшко, и не проснулись. А так-то вообще никто не помнит, - откликнулась Чучундра. - А как тогда я руки, ноги чувствую? Вон коленку защемило? - Ааа... Так боль-то у тебя вся тут, в голове, - похлопал Шаман себя по лбу ладошкой. - Точнее память о ней.. - А вы-то, вы-то кто и-се? - на последнем слове Фёдор Петрович тихо икнул в себя. - Мы-то? Так домовые мы. А этот вот ваш домашний, - показала кикимора на молчаливого Едринько, мявшего в руках полу рубашки. - От самого вашего рождения он с вами. Едринько звать. - Погоди, как так от самого мово рождения? Почему я раньше тебя не видал? - Так нечисть мы, - пожал плечами Едринько и полушёпотом добавил: - Нас только умершие могут видеть, ну и иногда живые почувствовать. - Почувствовать, говоришь? То-то я чувствовал, что за мной как будто кто-то подглядывает, по дому колобродит, вещи передвигает... - Это я, - зарделся Едринько. - Жисть твою благоустраивал, - и полой рубашки вытер слёзку, выкатившуюся от счастья, что заприметили-таки его заботу. - А дальше-то что? - спросил Петрович. - Ну, похороним мы тебя сегодня, - вымолвил Шаман. - И я того? Тю-тю? - Да не-е-ет, - отмахнулся обережник. - С нами можешь сорок дней пожить. Обычно никто сразу не уходит, а вот на сороковой день, если не явишься, за тобой сами придут. - Кто? Ангелы, черти? - Маранцы — духи, охраняющие врата на ту сторону. - Так та сторона всё-таки есть... И дальше что? - А кто его знает? - пожал плечами Шаман. - Никто из нас там не был, а маранцы молчаливы, слово из них не вытянешь.       В тот же день тело старика закопали и сам хозяин, как водится, присутствовал на своих похоронах.       Вся деревня пришла. Петрович всё охал и ахал оттого, сколько же, оказывается, домовых живёт на свете. - А то как же, - ответил ему обережник. - Сколько домов, столько и домовых. Сколько дворов, столько и дворовых.       Когда с кладбища-то возвращались, Фёдор Петрович пальцем в одну могилу ткнул, ту, что за оградой, вроде как в стороне от остальных. - Вот вы ж долго живёте? - Ну, - подтвердил Шаман. - А вот мне интересно, кто там лежит? Бабка моя сказывала, что это очень старая могила-то и, мол, самоубивица она, оттого за ограду-то и вынесли. - Ырка-то? Э.. Тьфу! Мария Степановна в смысле? - уточнил Шаман. - Погодь! Это Ыркина могила? - Чучундра обомлела. - Мария Степановна значит?! Так ты знал! - А то как же? Живу ж я не первый десяток да и по статусу мне полагается всё знать. - Ну давай уже, рассказывай, не томи, - Домка принял сторону жены.       Всей оравой обступили Шамана — от такой осады деваться некуда. - Ну что ж... - собрался он с мыслями. - Я тогда сопливый ещё совсем был, в учениках у старого обережника ходил, у Тыхтыря. Строгий он был как учитель-то, - потёр колдун мягкое место. - В общем, было это тогда, когда ваши прабабки с прадедками только-только в пору юношества вступали. Жила в деревне девица Маруська... Мария Степановна то есть, лицо рябое, угловатая вся ну прям как тумбочка, не красавица в общем, но весёлая-я-я... - Кто весёлая? Ырка-то? - фыркнула Чучундра. - Не перебивай, - строго сказал Шаман и кикимора увяла. - Через нашу деревню купец ехал, Агапит Ефротыч звали и не один ехал-то, а с сыном Алексашкой. Сын тоже не сказать, что красавец, а впрочем... с лица воду не пить. Ну снюхались они как-то... Машка и Алексашка. Отец, конечно, сначала в восторге-то не был от такого союза, но с другой-то стороны всё лучше, чем ничего. Хоть и при деньгах, а сынка-то девки сторонились, а потом и сам Агапит Ефротыч под её обаяние подпал. Свадьбу сыграли. Они её с собой увезли, а через год весть пришла, а с той вестью и сама Машка убранная, вся в цветах в телеге прибыла. Не приняли её на новом месте, вроде как местные бабы посчитали, что ведьма она, раз мужа со свёкром такая уродина окрутила. Агапит Ефротыч с Алексашкой в отъезде были по делам, возвернулись, а Маруська в хлеву висит под самым потолком, вроде как повесилась. Правда, у свёкра на тот счёт иные мысли были, что не сама она — помогли ей. Ну сыну-то он ничего не сказал, Алексашка и так не в себе, говорят, был, после Маруськиной смерти умом тронулся и сам долго не прожил, сточило его горе-то. Вот тут её на отшибе и похоронили местные, по православному-то обычаю негоже самоубивца укладывать на кладбищенских землях. - Погоди, так если она стала ыркой, значит сама повесилась, - умозаключила Чучундра. - Не скажи, ыркой становится не только самоубивец, но и тот, кого злоба грызёт безраздельная, - отвечал обережник. - А эта ырка тоже домовой?.. домовиха? - спросил Петрович. - Кикимора, - поправила Чучундра. - Ну да. Кикимора? - Не-е, куды ей до кикиморы. Нехороший, злой дух это, пакостливый, - просветил Шаман старика. - Ну и людской кровью они не брезгуют, присосётся, что пиявка, пиши — пропало. Изведёть до смерти. - Так получается она всю свою посмертную жизнь у нас в избе прожила? - спросил Домка. - Не-е, почему она к вашей избе прикипела, это мне неведомо, вроде не жила там прежде никогда, это уже опосля обустроилась. Стошка рассказывал, что она при Алексашке осталась, а как он помер да как увидал её такую «распрекрасную», человек-то становясь ыркой уже не человек, - пояснил обережник Петровичу. - Вот он и открестился. Не поверил, что это его Маруся. На сороковой день Алексашку воды реки Смородины унесли, а её река не принимала и маранцы не пришли, вот она и осталась бродить по белу свету, то ли грех свой искупать, а то ли злость усмирять. - Как грустно, - шмыгнула носом Чучундра. - Да уж, невесело, - подтвердил Шаман.       Вот так за разговорами о старом, о совсем давешнем или просто с байками пролетели сорок дней для Фёдора Петровича. Много он выслушал, многое из позабытого вспомнил, и посмеяться, и взгрустнуть успел.       На сороковой день спозаранку, только петух в сарае у Кузьмы пропел, вышли на деревенскую дорогу. Едринько как на иголках всё хозяину тулуп оправлял.       Народ из домов попрощаться повылазил, Петрович каждому руку протянул, с каждым раскланялся. Шаман последним подошёл. - Помнить-то будете? - спросил Петрович. - Я ни-икогда не забуду, - чуть ни плача проскулил Едринько. - А то как же? Это наша работа: помнить и передавать эту память следующим.       Петух в сарае прокукарекал второй раз. - Пора, - сказал обережник.       Петрович коротко кивнул и обернулся к Едринько: - Как думаешь, свидимся ещё?       Домовой слабо пожал плечами, взял хозяина за руку и сказал: - Я провожу до врат.       Зашептал Шаман слова одному ему ведомые, вскинул вверх руку как в добром приветствии, ухватился за что-то и потянул на себя. Хлынул бурный поток воды. В считанные минуты он разлился по дороге шумной, резвой рекой.       Вместе Фёдор Петрович и Едринько вступили в воду, медленно всё глубже погружались, пока наконец волной их не укрыло с головой.       Недолго плескалась река Смородина, а как иссушилась, на просёлочной заснеженной дороге один-одинёшенек остался стоять Едринько. Ронял он крупные горячие слёзы, и те бесшумно утопали в пушистом, ночью выпавшем снегу.       Жались домовые друг к другу, горевали тихо, не в голос, потому ведь что всё — умерла деревня. Одни они остались.