Житие несвятых

      Зима — дело длинное.       Хандрит, мается народ да зеленеет от тоски. Вот и Жи́харько сподобился, аж истомился.       Задумал он двоюродного брата проведать, того, что недалече в соседнем селе живёт: собрал котомку, передоверил свою скотину соседу и отправился на перекрестье.       На перекрестье, знамо, народ торгует: ярмарка. Тут тебе и гостинец прикупить можно, и медовухи кружку пригубить в обществе задорных, лихих приятелей да незнакомцев, и попутчиков найти запросто, что тебя до самого дома на санях докатят, потому как народ в праздник приветливый, добродушный.       Добрался Жихарько без происшествий, благо дорога прямая — иди себе да иди, медовухи откушал, подарками для Домки и Чучундры разжился, добрую нечисть повстречал, но вот незадача: Шамана тоже приветить надобно, а не то как обидится или, того хуже, осерчает, и тогда обратной дороги не будет — заблукаешь, либо прыщ вонючий вскочит, либо ещё какая неприятность приключится, так что не обрадуешься. Шаман это ого-го.       «Ааа. Колдун?» — спросите вы.       «Навроде», — отвечу я. — «Обережник он».       Обережники — племя особое. Суеты они не терпят, живут в деревнях да сёлах, там, где жизнь земная теплится, но люд праздный не ходит. Силы имеют необыкновенные, между тем не всегда управлять ими могут, от того и казусы порою случаются. Есть в их племени особенное свойство, захворал обережник — беды жди, тут тебе и погода студёная, и год неурожайный, и чахотка местный народец косит. Соплями ежели переболели, считай, легко отделались. Берегут их, со всем уважением и трепетом относятся, ведь благополучие всей деревни от них зависит.       Вот Жихарько и желал задобрить, чтоб чего худого не вышло, ходил-ходил между прилавков и лотков, подарок Шаману приглядывал. Глядь, лежат на прилавке аккуратной кучкой уложенные шары оранжевые.       «Чудно», — подумал он. — Здорово, хозяин! Чем таким диковинным торгуешь? — И ты здрав будь! — встрепенулся торговец. — Фрухт заморский. «Липисин» называется. — Фрухт? — Фрухт, — подтвердил лавочник. — Липисин? — Липисин. — Едят, значится? — А то, ты такого сроду не пробовал.       Жихарько взял в руку самый верхний. — Ну куды? Покупай сначала, потом лапай. — А сколько просишь? — Три целковых. — Так я всё возьму, всех побалую. — А денег-то у тебя есть столько? Не за кучку три целковых, за один! — Фф-юю-ить, — присвистнул домовой. — Они у тебя, чай, из золота? Я за три целковых кадушку квашеной капусты могу приобре́сть, а тут почитай все двадцать. — Двадцать семь, ежели в кадушках. Всё посчитано, — дыхнул на апельсин торговец и потёр рукавом. — Я ж тебе грю: фрухт заморский, морем-океаном везли, с самого южного краю. — А ну-ка дай попробовать! — Ишь какой, я каждому попробовать дам, так и без штанов останусь. Корочку дам понюхать, — и из-за пазухи он достал кожаный мешочек, а из него вынул оранжево-белую кожуру апельсина, оторвал кусочек, растёр в труху и сунул в нос Жи́харько свой палец. — Ммм, как пахнет. Бодрит прям. — А то, дурного товару не держим. — Эх, — махнул рукой домовой. — Давай, гулять так гулять, — и вывалил на стол три целковых. — Это с радостью да превеликим удовольствием, — сгрёб деньги торговец и наскоро завернул оранжевый плод в бумажку. — Ты меня ещё добрым словом попомнишь. Кушайте на здоровье, — поклонился он.       Шло как по маслу у Жихарько нынче. С ветерком довольный добрался он до деревни — знакомых встретил, они его вмиг домчали почти до места назначения, так что топать ему пришлось всего с версту.       Как и полагается, мимо избы Шамана не прошёл, поздороваться заглянул. — Здравствуй, хозяин! — Ой! Жихарько! Здравствуй, дружок! Давно не виделись. С дороги? Проходи, чаем напою! — Спасибо, отец. Да только я на минутку забежал, гостинец тебе привёз. Во! Фрухт заморский. «Липисин» называется. — Ой чё удумал! И простого яблока хватило б, — но доволен был старый чудодей, аж зарделся. — Ты надолго? — На пару дней, Домку проведать да тоску развеять. — Ага, ага. И с Маськой повидаться, — лукаво ухмыльнулся Шаман. — Знаем мы твою тоску. — Ну-у… — Ну-ну, вспыхнул, как заря алая. Дело молодое, — подмигнул он.       На том и раскланялись. Жихарько дальше пошёл, Шаман пупырчатым апельсином залюбовался: — Хмм. Диковинка какая, — крутил он в руках и так, и эдак. — Где-то тут нож у меня был… — одну половину порезал на дольки, вторую половину под чашкой припрятал, пригубил с опаской. — Ммм… — и уплёл за обе щеки, причмокивая — Чаф-фсс… Ох... ммм... вкуснятина... тьфу… косточки… чаф-фссыть… нам-ы-нам... Жи́харько (карельский вариант произношения) *** — Домка, смотри! — выглянула из окошка Чучундра. — Никак братец твой пыль вековую стряхнул да в гости нагрянул. — Какой братец? — Знамо какой. Их у тебя много чё ли? — Не считывал, — высунулся он поглазеть.       В жгучем любопытстве и Ырка свесилась с печи: — Хто-о? Не вижу-у. — Пойду встречу, — кинулся натягивать валенки домовой. — Жихарько, — ответила кикимора. — Хто-о?! Не слышу-у.       Дверь брякнула — Домка выскользнул наружу, на ходу натягивая тулуп. — В святой день Сварога оказия случилась... слепа, глуха… кода ж ты уже распадёсси-то… Жихарько грю!!! — Жихарько? — проскрипела Ырка в ответ. — Не помню такого. — Ага, не помнит она. А хто с ним бражку хлебал на Маськину тринадцатую свадьбу? — Не помню-ю я… — Ещё бы. Столько бражки вылакать… — Проходи, проходи, — глухо раздавался голос Домки из сеней.       Дверь отворилась и с морозным воздухом, шмыгая носами и втягивая поглубже холодные сопли, ввалились оба брата. — Чученька! — Жихарько! — пожали друг другу руки и облобызались. — Долго шёл. Почитай, аж три целых года. Дорога длинная? Или мы крепость неприступная? — Да и вы меня навестить не сподобились. Видать, и мой сарай — дворец со рвами да крокодилами. — Ой. Верно, ты брата своего позабыл, его с местом налёжанным разъединить это не всё равно, что с трудами праведными. Это с труженичеством мы в конхронтациях, а с топчаном у них любо-овь. Конхронтация (разг.) — Ну, полно, полно вам. Раскудахтались куры по утру, — обиделся пристыженный Домка. — Ты б, мать, лучше б на стол что-нибудь поставила. Гость с дороги как-никак. — Ии-их! — метнулась кикимора к печи и взялась за ухват.       Мигом на столе появились чугунки с картошкой и мясом, мисочки с квашеной капустой и соленьями, плошки с холодцом и солёной рыбой в кислой брусничной заливке. Запахло, аж животы скрутило.       Пока Чучундра суетилась, братья скинули с себя валенки и тулупы и уселись за стол. Жихарько прихватил котомку. — Я вот вам тут гостинцев принёс, — размотал он поклажу. — Тебе, Чученька, конхфет шоколадных купил, как ты любишь. — Ой! Да не нужно было… — Хрумкай, хрумкай на здоровье. Ещё вот отрез на новое платье сторговал. — Красотища-то какая-я… в цветочек… От спасибо, поберегу. — Я тебе поберегу. Прошлый-то ты сколько хранила? Лет сто двадцать? И куды он пошёл? На тряпки половые. — Ну-у. — Вот те и ну! Шоб платье было́. — Будет, будет. Я просляжу. — вмешался Домка. — И новые панталоны соорудит для Ырки. — Ага, сейчас! А вот это ты видал? — кикимора ткнула кукиш в нос мужу. — Ырке?!.. Ага. Она со дня на день рассыпется, себя уже не помнит. Смотри, как бы я тебе панталоны не пошила... в цветочек… да с кружавчиками. — А мне-то что? Ну с цветочками, ну с кружавчиками… Всё равно окромя тебя их никто не увидит… — а брату подмигнул. — Разошлась. Шучу же я. — А ты терпи. Или бражки не поставлю, будешь картоху в мундире огурцами закусывать. — Жена, я завсегда на твоей стороне. — Боюсь, что ты, пожалуй, на стороне бражки. — Ну полно вам… — вмешался Жихарько. — Подарок я тебе, Домка, пожалуй, отдам опосля... от греха подальше… — Да это мы так. Священнодействуем по старой памяти. Супружеские ритуалы. Куды без них? А чегой-то ты мне привёз? — Ножи́шка сыскал занятный. Вашего соседа встретил, он сказал, что ты утопил в прошлом годе. — Да, было дело. — Говорят дамасской стали. Врут поди, но в хозяйстве сгодится. — Ну, подарки подарками, а поесть с дороги — дело важное и безотложное. Всё готово, налегайте, — Чучундра раздала ложки. — Да-да, и не только с дороги, — жадно Домка ухватился за свою.       Дальше всё больше чавкали да изредка перебрасывались куцыми фразами. — Ты к Шаману-то заходил? — Быв, быв… … — Как у Маськи дела? — Ну. Васька пока держится, не сбёг от неё. … — Как Петрович? — То-опчется…              Так коротенько новости и обсудили. За окном уже смеркалось, и Жихарько зевал в полный рот. Чучундра гостевой топчанчик ему наладила и спать уложила. Хозяева ещё копошились, а сама кикимора не забывала шоколадными конфетами хрумкать. Гость уж давно сопел да похрапывал, когда они, наконец, улеглись. Жена всё никак не унималась: ворочалась, возилась. — Чёй ты там скребёсси? — не выдержал домовой. — Жопа чешется. — Шоколада много съела? — Мно-о-го… Душа требовала… — Ну… раз душа требовала… Ааа-ээх, — зевнул Домка. — Значит жопа потерпит, — и почесал свою. ***       Зелёное солнце ярко светило в небе. Небольшая лодчонка шла ровно, медленно по гладкой, как зеркало, воде, а сидящая в ней Чучундра напротив, покачивалась из стороны в сторону: влево, вправо, влево, вправо. «Хорошо-то как», — подумалось кикиморе. — Тихо…» — Чучундра! — где-то недалеко позвал голос. — А? — отозвалась она и снова закачалась. — Чучундра!       Чучундра с усилием разлепила глаза. Кто-то тряс её, а в воздухе висели два зелёных шара.       «Два зелёных солнца», — мелькнуло в её мыслях. — Ты кто? — Да я это. — Кто я? — Да ты чё? Издеваешься? — и рука посильнее её растрясла. — Шаман?.. Ты чё ли? — Я чё ли. — Чёй ты ночью колобродишь? — А вон чё. Ты глянь, — он щёлкнул пальцами и в воздухе из ниоткуда возник светящийся шар, осветивший комнату и его, покрытое красными волдырями, лицо. — Ба-атюшки, — разглядывала его кикимора. — Вот это натюрморт… Кто ж тебе его нарисовал?       Из-под одеяла вынырнул заспанный Домка и поскрёб себя по подбородку.       Шаман кивнул в его сторону: — Художник-то у нас походу один… липисин. — Кто-о?       Кикимора с мужем переглянулись и шарахнулись друг от друга: их лица были такими же живописными. — Липисин? Чё это? — Фрухт заморский. Жихарько привёз вчерась. Чученька, помогай, а? — чуть не плача взмолился старик.       Чучундра почесала мягкое место и выдала: — Так вот чё у меня вчера чесалась жо-о… Ну не важно! Это всё твои фрухтовые деликатесы! Жрёшь ты, а страдают все! А ну! Баню готовь, вымачивать будем! — и с размаху она шлёпнула по руке Домку.       Судя по звуку, пару волдырей лопнули. — Жена! — взвизгнул домовой. — Ой, извини…       Три дня всей деревней наперебой лечили Шамана: то в крапивном настое вымачивали, то пропаренным чистотелом обкладывали, то ромашкой отпаивали, то чесноком натирали. Ничего не помогало. Старик стал чахнуть на глазах, а следом за ним и весь местный народец захирел. Одному Жихарько хоть бы хны, на то ж у него свой обережник имеется: здоровый. Вот за ним на четвёртый день и послали, за обережником-то. Стар Стошка был, еле телепался, но умудрённый всё ж таки опытом, авось да поможет.       В высоких санях, с весёлым звоном бубенцов и притулившимся на облучке возни́цей Стошка приехал ко двору по самый подбородок закутанный в овечью шубу и в почти непоеденных молью валенках. — Барин пожаловал, — кряхтя, поднялся Шаман со скрипучей кровати. — Подай мне одёжу какую-нибудь, — обратился он к Чучундре.       Проклиная весь белый свет, выполз он на крыльцо, опираясь на суковатую клюку. Широкоплечий возни́ца спрыгнул с козел, чтобы помочь спуститься Стошке, и вовремя успел поймать его, оступившегося на одной из ступенек. Хотел было отнести на руках, но старик отмахнулся: — Сам! — и скрипя суставами, путаясь в полах безразмерной шубы, поплёлся навстречу старому приятелю. — Ты где моноклю подцепил? — поинтересовался Шаман. — У купца одного сторговал. — Ослеп чё ли? — Да нет, это я так… для проформу. — Ну заходи, проформовец. И молодого своего зови, чё ему на морозе стынуть. — Эй, — обратился Стошка к вознице, — Распряги лошадей и айда в хату! — А имени у него чё ли нет? — Почему нет? Есть. Эй. — Так и зовут? — удивился Шаман. — Так и зовут.       И оба обережника, покачиваясь и облокачиваясь друг на друга, направились в хату. — Здравствуй, деда. Хорошо добрался? — приплелась измотанная в конец Чучундра.       Не столько болезнь её грызла, сколько капризы Домки. — Да что ему будет-то? — буркнул Шаман. — Да и правда, что мне будет-то? Хорошо добрался, Чученька. Здравствуй, Домка.       Домка приветственно вскинул руку и заупокойным голосом сказал: — И тебе здравия, отец.       Ырка решила поглазеть на гостя — подползла к краю печи и свесилась. — О! И ты тут? — Тута я, да-а-а, тута-а-а, — просипела она. — Ну показывай! И рассказывай! — Стошка повернулся к Шаману и стал внимательно разглядывать. — Хотя я и сам вижу… без монокли… — Мож поешь с дороги-то? — предложила кикимора. — Не, давай дело сделаем, а потом уж… покукуем… — Может сядем?! — не выдержал Шаман, силы которого покинули, и он опасно покачивался, вот-вот норовя упасть.       Заскрипели входные двери, громко прошагали тяжёлые сапоги в сенях: Эй, выполнивший все указания, весело и бойко ворвался в горницу. — Вовремя. Ну-ка, помоги старче добрести до топчана, — велел своему подручному Стошка. — Какой я тебе старче? — Шаман ткнул своей клюкой куда-то в необъятную шубу приятеля. — Я, почитай, на сотни три тебя моложе!       Стошка даже не поморщился.       Молчаливый Эй подхватил обережника на руки и уложил его, подоткнув одеялко. Помог снять шубу Стошке и присел поближе к печке, на краю которой стоял чугунок с каким-то варевом.       Чучундре объяснять не нужно было — она выдала гостю деревянную ложку и поставила перед ним полный горшок наваристых щей, лишь бы не мешался. — Вижу-у… вижу-у… — задумчиво разглядывал старик руки, шею и лицо, аккуратно, двумя пальцами, поворачивая голову Шамана то влево, то вправо. — Чё видишь-то? — шёпотом спросила Чучундра. — Волдыри вижу, — подытожил Стошка. — Тю-ю, это мы и сами видим, — фыркнула кикимора. — Делать-то чё? — В ромашке вымачивали? — Отпаивали. — Крапивой обкладывали? — Вымачивали. — Чистотелом отпаивали? — Обкладывали. — Чесноком натирали? — Да. — Да-а?! — изумился Стошка. — Ты посмотри, зараза какая. — Мухоморы может? — Кончились. — Чу-у-чундра, — захныкал Домка. — Пи-и-ить хочу.       Все обернулись к домовому. — Горе луковое, — проскрипела зубами кикимора, сбегала за черпачком с водой и напоила мужа.       Тем временем Стошка чесал подбородок. — Ну? — не выдержал Шаман. — Что ну? — Ещё мысли окромя мухоморов есть? — Хм. Эпидерсия какая-то. — Эпи... Чё?! — в один голос выдали Домка, Чучундра, Шаман и даже Ырка.       Один Эй ничего не выдал: он всё больше в рот накладывал. — Бя-я-да говорю! — А-а-а. — снова хором протянули все четверо в ответ. — Причиной-то что могло послужить? — Так тащит в рот всякую заразу, вот тебе и причина, — негодовала кикимора. — Липисин. Мне Жихарько привёз. Фрухт такой. — А Жихарько здесь? — удивился Стошка. — Здесь, шоб его черти взяли, — подтвердил Шаман. — Да где ж он? — А он у нас, как провинившийся, навроде халдея: тому хату истопить, этому воды принести. Натворил делов, пущай отрабатывает. — Так, а что за липисин-то? — Ну фрухт такой… оранжевый... в кожуре толстой… с косточками… — Хм. С косточками говоришь? А косточки-то ты куды дел? — Да дома лежат, на тарелке… вместе со второй половиной липисина... если мыши не растащили… Я ж его так и не доел… — Чай бы мы тода сразу копыта двинули, — подала голос Чучундра. — Чу-у-чундра, — снова захныкал Домка. — Я пи-и-сать хочу. — Да писай! — махнула она на мужа рукой и раздражённо добавила. — Или чё?! Отне́сть тебя чё ли? Или кое-чё другое отне́сть?       Все с интересом глянули на Домку. — Без портков я. — Чему там дивиться-то? — поднял бровь Шаман. — Иди! Кого стесняться-то?       Домка выскользнул из-под одеяла, натянул нательную рубаху до колена и в полусогнутом положении, громко шлёпая босыми ступнями, добежал до валенок, всунул ноги: — А-ах! Студёно! — и выскользнул за дверь.       Шаман с любопытством проводил взглядом домового. Эй тем временем чугунок под рукомойником споласкивал. — Эй, а смотайся до евонного дома, — мотнул головой в сторону Шамана Стошка. — Тот, который при самом въезде стоит. Забери косточки и пол-липисина.       Эй кивнул и через минуту его и след простыл. — Чё задумал и тихушничаешь? — спросил Шаман. — Сейчас узнаешь.       С красным носом в горницу влетел Домка, скинул валенки и юркнул обратно под одеяло. — На-до бы про-то-пи-ить, — стучал он зубами. — А я не понял? У тебя трусы с кружавчиками что ль? — расплылся в улыбке Шаман.       Чучундра хмыкнула.       Домка натянул одеяло на нос и отвернулся к стенке. — Хых... обиделся чё ли?       Домовой промолчал. — Ну красивые же.       Домка заёрзал. — Хорош глумиться, — Стошка ткнул Шамана в бок. — Хошь тебе такие же пошью? — спросила Чучундра. — А то! Буду летом форсить перед нашими девками. Как выйду в огород и раком встану — все мои будут. — Размечтался старый дурак, — повеселел Стошка представив. — А чё? Какие наши годы? Глядишь и Маська от Васьки сбежит. — Отродясь не было, чтобы Маська от кого-то сбегала, всегда от неё тикают. — Первый случа́й будет…       Получаса не прошло, Эй тут как тут — суёт уже в руку Стошке косточки и апельсин. — Так-с… Подсох, конечно, — с умным видом покрутил Стошка оранжевую половинку в руках и вернул обратно Эйю, — Порежь-ка!       Подручный качнул головой в знак согласия, за печкой нашарил нож и деревянную досочку и постругал слегка пожухлый, отвердевший апельсин на аккуратные, ровные ломтики.       Все молча смотрели.       Досочка с деликатесом перекочевала в руки Стошки. Старик пригляделся, понюхал, нашёл маленький кусочек и сунул в нос Шаману. — Ешь! — Не буду! — Ешь тебе говорю!       Домку заинтересовало происходящее — он отвернулся от стены и уставился на спорящих. — Смерти моей хочешь?! — Это способ проверить моё предположение. — Какое предположение? — чуть жива от страха пролепетала Чучундра. — Авось клин клином вышибет. — Авось? «Авось» нам не годится! — заверещала кикимора. — У тебя мысли получше есть? — Эк! Ихк! — задыхалась она от возмущения. — Не буду есть! — завопил Шаман и замахал руками. — Ишь какой хитрый! — Да выгода-то мне какая?! — Да кто тебя знает старый ты козёл?! — Ах, козёл значит?! Эй, а ну-ка помоги!       Началась заваруха. Доска с апельсином полетела на пол. Шаман отбивался руками от Стошки, что было мочи. Чучундра оказывала яростное сопротивление Эйю, используя, взявшуюся из ниоткуда скалку — попадало всем: и Эйю, и Стошке, и даже Шаману досталось по лбу. Домка соскочил с кровати и, демонстрируя всем свои подштанники, суетился вокруг дерущихся с возгласами: «Убивают! Убивают!». Ырка же подпёрла голову рукой и с умилением наблюдала за балаганом со стороны. Наконец, слаженными усилиями Стошка с Эйем вырвали скалку у Чучундры и затолкали в рот сопротивляющемуся Шаману заветный ломтик — он подавился, закашлялся. Эй тряхнул его за шиворот, Шаман сглотнул, и всё разом стихло. — Ну?! — яростно зыркая глазами, Стошка ждал результата.       На лбу Шамана медленно вырастала огромная шишка, но и волдыри как будто бы светлели и сдувались. — Ой! Неужели помогло? — удивилась кикимора.       Шаман мрачный, как туча, держась за шишку, рассматривал ноги, руки.       Стошка недобро глянул на Чучундру, так что она аж отпрянула, наклонился поближе к Шаману и потыкал пальцем самый большой волдырь: — Подождём, — и плюхнулся обратно на свой табурет.       Домка опомнился: в неглиже же — стащил с кровати одеяло и намотал его на себя.       Молчали минут пятнадцать: Шаман от возмущения, Чучундра от испуга, Домка от волнения, Эй по привычке, Стошка, гневаясь. — Прибрать бы, — вдруг прервал молчание Эй. — Веник в сенях ведь? — Угм, — кивнула Чучундра.       Эй вышел в сени. — А я думал он у тебя немой, — подал голос Шаман. — Не, неговорливый просто, — ответил Стошка и гнев как рукой сняло. — Я гляжу, тебе полегчало? — Кажись, взаправду помогло, — Шаман бодро приподнялся на локте. — Вы как, голуби мои? — обратился он к домовым. — Пожалуй, что ничего. Пожалуй, даже очень ничего! — радостно кивали Домка с Чучундрой. — Ну вот! А то козё-ёл старый… — Ты извини, нашло что-то. Как говорится, грешен — каюсь. — Ладно уж.       Весело и дружно подмели полы: раскиданные куски апельсина собрали, косточки подобрали и ссыпали в ладошку Стошке.       Старик заявил: — Значится, вот чё я думаю: посадить надобно липисины твои. — Куды посадить-то? Зима на дворе, сне́га по самое… это, — и обережник, проведя ребром ладони по лбу, показал высоту сугробов. — А мы ему привычную обстановку создадим… Чай ты не позабыл, как колдовать-то? — Я? Никогда! Тебя переколдую! — Ну-ну!.. Ты, кстати, Жихарько ослобони от повинности-то, он же не нарочно морок на вас навёл. — Твоя правда…       И по сей день тот апельсиновый сад цветёт в деревне Усть-Я́ндома.       А в месяце марте, под равноденствие, в самую годовщину сева тех самых апельсиновых косточек мерещится людям, будто под прозрачным куполом спрятались плодовые деревья неизвестной породы и зеленеют заразы в зимнюю-то пору, а яркие оранжевые шары с пупырчатой корочкой зазывают отведать их. Наваждение — не иначе.

Эпилог.

      Кикимора печь затопила.       Утро чудесное, настроение хорошее да и выспалась она — песни напевала под нос. — Чёт Ырки не видать… Ырк?! Жива ещё?       Тишина. — Ау, оглохла чё ли?!       Тишина.       Кикимора полезла за печку. Лежанку покрывал неровный слой золы и пепла. — Ой! Поди рассыпалась! — перебирала она прах. — Жена, ты чего туда взгромоздилась? — зашёл Домка с улицы. — Ты ж сказала — туда не ногой, пока Ырка не рассыпится. — Домк! Так рассыпалась Ырка-то! — Как рассыпалась?! Уже рассыпалась? — он взгромоздился рядом. — А-Апчхи! Ну смети и выкинь. Апчхи! Дышать что ль этой пылью-то… — спустился и подал веник с совком.       Ещё громче запела Чучундра, собрала в кучку и смахнула в совок Ыркины останки, вылезла из-за печи и бросила в огонь. — Мать, ты что?! Ты что натворила-то?! — Что натворила? Ой! Забыла. — Забы-ы-ыла… — передразнил её Домка.       Медленно из пламени вырос знакомый силуэт, загорелись красным огнём глаза и Ырка на четвереньках проворно выползла из очага, осыпая всё вокруг горящими углями. Домка с Чучундрой кинулись их тушить ногами, даже не заметили, а та уже была такова. — Куды подевалась нечисть-то? Сожрёт ведь кого-нибудь… — Ой… да кому она что сделает, на сто вёрст вокруг ни одной живой души, — махнула рукой Чучундра.       И вдруг они застыли как вкопанные: — Петрович!!! — озарило их.       Громко топая, наотмашь раскрывая двери, муж с женой кинулись следом.

июнь 2025 года