Ода свету души

      У вселенной нет ни начала, ни конца, и вода в этом подобна ей. Но теперь это не имеет никакого значения, потому что вода больше не имеет ничего общего с этой бесконечностью. Когда-то давно, когда Тейват обнимала лишь сырость промозглого и холодного воздуха, Великая Матерь, отрезав свои волосы, создала твёрдую материю, разломила её на части и разбросала по всей планете. Так появились континенты, а из слёз её — моря и океаны. Великой Матери было очень одиноко посреди своего творения. Её нежное дыхание сотворило облака, а мягкие касания рук населили Тейват животными и поразительным разнообразием растений. Вдоволь наигравшись с птицами и морскими обитателями, создала себе Матерь из воды дракона, и стал он верным спутником да слугой её, защищая Матерь от гневаний природных, да прикрывая ту крылом, когда беспощадно лили дожди. Но и этого ей было мало: и создала себе Матерь семеро детей, наделила их колоссальной силой, отдав каждому частичку собственных элементов. Так они жили в гармонии, отстраивая города и деревни на каждом уголочке Тейвата, и постепенно, за тысячи и тысячи лет, Тейват был заселен сильнейшими магами и ведьмаками. Матерь, наблюдавшая за своими творениями и за работой своих детей, успокоившись, вошла в океан, к Первозданному морю, и, глядя на просторы расцветающих континентов, простилась с детьми, впадая в сон, соединяясь с Солнцем, Луной и Землёй, дабы никто не смел нарушить покой уставшей богини. Её дети, опасаясь вмешательства простых ведьмаков, возвели вокруг её Усыпальницы семь великих печатей; каждый отдал свой глаз, который, слившись с минералами, позднее превратился в Глаз Бога — самую сильную печать, которую простому ведьмаку вскрыть было не в силах. Так, обезопасив Богиню, ушли на покой и её дети, наказывая магам не возносить сильных над слабыми, а слабых — над сильными; велели преданно помнить и чтить свою Матерь, Богиню, давшую им жизнь и кров, не пренебрегать судьбами других магов, собратьев своих, да жить в любви и преданности своему элементу, укрепляя его силу. Стоило только детям её, Архонтам, уйти на покой, как семя раздора поселилось среди ведьмаков спустя несколько сотен лет…       Шло время в ногу с прогрессом и эволюцией, населили Тейват великие ученые, а ведьмаки, оттачивая своё мастерство, вскоре объединённо пришли к выводу, что нет отныне ничего, что может быть им неподвластно, ведь могут они теперь строить целые города, возводить дворцы величиной до небес, спокойно могут добывать еду и провизию, и вовсе необязательно, имея технологии, обращаться к магии своего элемента. Большинство ведьмаков перестали оттачивать мастерство, и заснули их таланты глубоко-глубоко в душе… пока не растворились их умения окончательно, как вода, выпаренная под палящими лучами солнца. Оазис их магии превратился в засуху, и стали ведьмаки обычными людьми, не имеющими магических сил, да сократилась их жизнь, лишенная магических сосудов… Так и появились под союзом утративших силы магов их дети — самые обычные, простые люди, с самого рождения не имевшие сил элементов, и, стало быть, представляющие низшую ступень эволюции. Не понравилось это ведьмакам, тем, кто с годами только оттачивал силу, и разделился Тейват на магов и не-магов, и стали последних презрительно называть «просто людьми», словно они и не имели никакой ценности, и были даже не обычными людьми, а «просто» никем. С годами конфликтов и войн обычные люди прятали своих детей и растили их тайно, скрывая от магов, что стали вести учет населения, и простых детей, лишенных силы, изымать и отдавать в семьи ведьмаков, дабы обучать их магии, надеясь, что элемент в их душе сумеет проснуться. Ведьмаки боялись, что количество не-магов будет расти, и что постепенно вытеснят они детей Архонтов, великих магов, вот и стали ведьмаки вырезать целые семьи людей, устраивать облавы и гонения на других континентах, забирать детей, использовать людей в качестве рабочей силы. Уснувшая тысячи лет назад Матерь словно бы чувствовала, как дети её сеют вражду и смерть, и посылала она тем катастрофы и бедствия, вот только ведьмаки, неверно истолковав знаки от спящей Богини, решили, будто гневается она на людей, и лишь только обострили ситуацию, продолжая притеснение и геноцид ни в чем не виновных… Лишь только спустя десятки войн и колоссальных от них потерь, остепенился дух ведьмаков, да пришло всё постепенно в гармонию и спокойствие. Но люди историю не забывали, а потому остались между враждующими уплотненное в душах чувство мести, и передавалось оно из поколения в поколение, не позволяя забыть никому, через что им пришлось пройти…       Великие ученые, испугавшись повторения войн, и которые точно не смогли бы себе позволить понести ещё больше потерь талантливых ведьмаков, решили в Сумеру возвести Академию, огромную, дабы сплотить дух людей и магов, позволив тем учиться вместе и рассеять по ветру тысячелетнюю вражду, позволяя знаниям и любви к ним забыть о том, что было, да нести лишь только бремя учений, как завещала Великая Матерь. Так и жили они сплоченно, послушно обучаясь наукам, не подозревая о тени опасности, что нависла над ними всеми…       «Великая Матерь, Великая Матерь, Великая Матерь спит,       Нежными снами грезит, пока ей опасность грозит.       Великая Матерь, Великая Матерь, Великая матерь спит,       Покой её очень крепкий скоро будет разбит…»

***

      Нёвиллет вздрагивает от чьего-то тычка, поднимая голову и сонно озираясь по сторонам. Небольшой кабинет в полумраке, куда пробивалось несколько лучиков солнца из-под кое-где дырявых занавесок, прогнившие доски на полу, огромное количество самых разных банок и склянок на полках, где в каждой покоились некогда живые кристальные бабочки и светлячки… кажется, он снова уснул на лекции у Бай Чжу. Кабинет его был словно безжизненным, темным, утратившим свет, как глаза преподавателя и его ничего не выражающий, но (иногда) бесконечно добрый и словно бы вечно о чем-то сожалеющий взгляд. Парень заметил, что в аудитории не хватает Кэ Цин. Странно. Вечно шумная студентка никогда не пропускала занятий. Отмахнувшись, Нёвиллет вперился взглядом в аль-Хайтама, своего лучшего друга, потёр ушибленный локоть (тычки аль-Хайтама обходились очень болезненно!), но благодарно улыбнулся краешком губ, нависая над полупустыми страницами, где отсутствовала добрая половина лекций. Хайтам наклонился к нему, одними пальцами двигая свою тетрадь. Ну, конечно. Безупречно оформленные лекции с огромным потоком информации от Бай Чжу: Хайтам, как губка, впитывал в себя всё, даже, кажется, усталые вздохи преподавателей и любой взгляд, направленный куда угодно. Нёвиллет принялся покорно переписывать содержимое, иногда сонно потирая глаза и размазывая голубую подводку из сока глазурных лилий. Бессонные ночи над исследованием в области древних механизмов обходились ему (как минимум!) в несколько бессонных ночей и, конечно же, вечным ворчанием Хайтама под ухом, которому ну уж очень не нравилось увлечение лучшего друга.       — Я пропустил что-то интересное, пока спал? — тихо прошептал Нёвиллет, не отрывая глаз от лекции.       Хайтам, придвинувшись, усмехнулся и, не отнимая взгляда от Бай Чжу, что-то увлеченно говорившим про солнечных крабов, так же тихо ему ответил:       — Тебе ответить сколько ты пропустил, пока спал на его лекциях?       — Я же про интересное тебя спрашиваю.       — Чем тебе крабы не угодили, Архонты тебя дери?       Нёвиллет тихо засмеялся, чем, наверное, точно прогневал богов: с кончика пера на пергамент тетради упала жирная, темная клякса, растекаясь аккурат на трудах Нёвиллета, над которыми он корпел последние полчаса после пробуждения. Он услышал тихий смешок Хайтама, зарядил ему ушибленным локтем меж лопаток, уронил ещё несколько клякс на пергамент, зло зашипел и откинулся на спинку стула, пока Хайтам посмеивался.       — Твои исследования выходят тебе боком.       — Знаешь, что сейчас тебе в бок войдет? — Нёвиллет угрожающе схватился за перо, наставляя на Хайтама.       — М-м... какой-нибудь древний механизм?       Нёвиллет собирался ответить ему что-то язвительное, но Бай Чжу шикнул на них, и они оба умолкли, задумавшись о своём. Нёвиллет обнял себя руками, чувствуя прохладу формы под пальцами. В кабинете Бай Чжу всегда было темно, сыро и холодно, и, несмотря на заколоченные грубыми досками окна, зимняя прохлада всегда умудрялась юрко пробраться через крохотные отверстия в ставнях или где-то побитое стекло. Казалось, будто вместе с кабинетом умирает и его владелец, но Бай Чжу, на удивление, всегда выглядел собранно и аккуратно, и лишь только шипение Чан Шэ иногда заставляло Нёвиллета задуматься. Ведь здоровые и счастливые люди не будут всюду ходить со змеей на плечах, обвивающую шею, словно петля, разве не так? Он заметил, как Бай Чжу махнул пальцами: этим жестом он всегда объявлял, что лекция закончена, и отпускал студентов на двадцать минут раньше. Все гурьбой повалили из кабинета, коридор сразу наполнился громкой болтовней и смехом. Нёвиллет сложил тетрадь и перо с чернилами в сумку, плотнее укутался в плащ и поправил волосы, терпеливо ожидая Хайтама. Они вместе вышли из кабинета и Нёвиллет заметил, как сосредоточенно и, пожалуй, даже слишком пристально блуждает взгляд лучшего друга по спине впереди идущего Кавеха. Нёвиллет сделал единственное пришедшее на ум заключение, которое, как ни странно, всегда оставалось верным.       — Снова поругались?       Хайтам мрачно кивнул, отставая от толпы на несколько шагов. Ему не хотелось быть услышанным. А ещё он всегда так делал, когда им с Нёвиллетом хотелось остаться наедине.       — Его увлечение архитектурой меня убивает, — честно признался Хайтам, и меж бровей его залегла морщинка. — Он маг, его родители, наши предки — потомки великого Аль-Ахмара, кровь Руккхадеваты, мы принадлежим роду повелительницы Пушпаватики. И то, что он растрачивает свои способности на бесполезные чертежи — очерняет наше происхождение.       Нёвиллет тяжело выдохнул.       — Если его увлечение приносит ему удовольствие и откликается в его сердце, то ни тебе, ни кому-либо ещё не нужно его осуждать. Кровь предков навсегда останется с вами, она никуда не денется, аль-Хайтам.       — Тебе легко говорить, ты человек, Нёвиллет. Рожденный без магии элемента в своей крови, тебе рисование чертежей подошло бы куда больше. Без обид. Но это действительно так.       — Вы друзья с самого детства, — снисходительно улыбается Нёвиллет, замечая на лице аль-Хайтама кислую мину. — Когда его отец погиб, перед этим он взял с тебя обещание, что ты будешь заботиться о Кавехе, как о брате своём, защищать и поддерживать его. Ты поклялся Бахари, и я знаю, что ты всегда оберегал Кавеха. Но вы уже не дети, и, тем более, не подростки. Да и Кавех уже давно вырос из сорванца. Твоя опека больше ни к чему. Как говорила Великая Матерь…       — …не пренебрегай судьбами других магов, собратьев своих, да живи в любви и преданности своему элементу, укрепляя его силу вовеки веков… — аль-Хайтам кивнул, но Нёвиллет знал, что тот всё ещё оставался на своём. — Я помню.       Они вернулись к себе после лекций и Нёвиллет облегченно выдохнул, когда их встретила залитая солнечным светом комната: теплая, просторная, с искусно сделанным ремонтом по последним нравам сумерских архитекторов, где не приходилось надевать несколько слоёв одежды, чтобы согреться, и где в целом было очень уютно и комфортно. Эта комната досталась им с аль-Хайтамом на первом курсе, когда они, будучи подростками, пришли в Академию только с поверхностными знаниями. Поначалу Нёвиллету было тяжело ужиться с вечно молчаливым, угрюмым соседом, проживающим свою жизнь в книжках. К тому же, он не знал, как аль-Хайтам относится к не-магам и лишний раз боялся с ним заговорить, не готовый вновь увидеть в чужом лице проблеск разочарования от своего происхождения. Великая Матерь, которую сейчас в современном Тейвате называют коротко и просто «судьба» оказалась милостива к нему, и после одного случая, когда Нёвиллет спас своего молчаливого соседа, сделала их очень близкими друзьями. Сейчас, спустя шесть лет, имея друзей в Академии, Нёвиллет едва ли назовет хотя бы ещё одного человека, которому он смог бы доверять так, как доверяет Хайтаму.       Устроившись на кровати и зажимая в руках чашку с теплой водой, Нёвиллет задумался о чем-то своём, уставившись в окно и наблюдая за листьями финиковой пальмы, покачиваемой от легких порывов ветра. Он заметил на границе с горизонтом темную, медленно приближающуюся точку. Аль-Хайтам упал на кровать рядом с ним, бесцеремонно заглянул в чужую кружку и скорчил кислую мину.       — Снова вода?       — Нет ничего вкуснее воды, разве нет? — Нёвиллет пожал плечами, но заметив обескураженный взгляд Хайтама тихо рассмеялся. — Не знаю… с детства всегда очень любил.       — В Фонтейне живут одни чудаки… — Хайтам распластался на кровати. Нёвиллет заботливо подложил ему подушку под голову. — Шукран. Ты помнишь что-нибудь о Фонтейне из детства?       Нёвиллет задумчиво покачал головой. Всё, что он знал о своём доме, приходило к нему отрывками, чаще всего — во снах. Бескрайние просторы, окруженные чистым морем, маленькие островки, живописные виды — разве это всё не плод воображения, нежели расплывчатые воспоминания?       — Нет, ты же знаешь. Не помню ничего… до того момента, пока меня не забрал из Дома Очага отец Адерфи. Мне проще думать, что мой дом — это Сумеру и Академия. Но, конечно же, хотел бы я там побывать… по легендам, первым континентом, сотворённым Матерью, был именно Фонтейн. Там она и уснула. На глубинах вод… тысячи и тысячи лье…       Нёвиллет упал на подушки рядом с Хайтамом, и их макушки осторожно соприкоснулись. Он смотрел в потолок, представляя себе подводный мир Фонтейна, описанный в книгах, представлял, как плавал бы там, под водой, глубоко-глубоко, и как щекотали бы пятки водоросли, и как поблескивали бы на самом дне темнозвездники, и сколько бы старых механизмов он нашел под водой! Говорят, будто рожденные в Фонтейне, плавая на глубинах, иногда слышали сам ласковый шепот Матери, легкие-легкие касания, дрожь в воде, как очередное напоминание, что она здесь, она рядом, она всегда была со своими детьми.       Вот так они и проводили вечера, после загруженных дней вместе лежа на кровати, за долгими-долгими беседами обо всём на свете, предаваясь мечтам и воспоминаниям. Всё остальное оставалось за порогом: усталость от тяжелого дня, любые переживания, тоска и грусть, всё теряло своё значение, когда души самых близких друг другу людей соприкасались, и не было в этой комнате ничего, кроме их единства. Это была их дружба с Хайтамом — самое настоящее убежище, сингулярность, опора, изгоняющая любые тревоги. Тишина, закат осеннего солнца, небо, окрашенное в яркие малиновые цвета, непринужденный смех. Пока они были вместе, всё остальное отступало.       — Скоро окончим Академию, — подал голос Хайтам, вырываясь из раздумий, — остался лишь этот год. Потом… не знаю, куда приведёт нас жизнь, но я бы хотел побывать в Фонтейне вместе с тобой. Ты же наверняка планируешь вернуться туда.       — Мне бы хотелось узнать кем были мои родители, какой была их жизнь, — Нёвиллет мечтательно улыбнулся. — Почему не дали мне имени, и почему от них осталась только эта фамилия… отец Адерфи говорил, что это было кораблекрушение. Были ли в моём роду маги? Знаешь, сколько у меня вопросов?..       — Знаю, ахий, — аль-Хайтам улыбнулся краешком губ. — У тебя действительно очень занимательная судьба… что это там?       Хайтам резко сел на кровати, вглядываясь в окно. Некогда расплывающаяся на горизонте мелкая точка сейчас приобрела различимые очертания приближающегося кортежа. Нёвиллет заинтересованно подался ближе. — Гостей не ждем, — заметил он. — Ректор бы предупредил.       — Там флаг Фонтейна, Нёви.       Нёвиллет соскочил с кровати, едва удержав в руках кружку. Он поставил её на тумбочку рядом, а сам открыл окно, впуская в комнату осеннюю прохладу, шелест листьев и постукивание копыт лошадей, несущих за собой несколько кортежей. И вправду, над ними возвышался голубой флаг Фонтейна с обозначением их элемента. Нёвиллет заметил и второй флаг, черный, но такой видел впервые. Они с Хайтамом озадаченно посмотрели друг на друга.       — Наверное, какие-то очень важные гости, — Нёвиллет пожал плечами.       — Великий аль-Ахмар, разумеется, это кто-то очень важный, — Хайтам усмехнулся, — иначе бы они не приезжали сюда на таком кортеже и под флагом. Это официальный приём.       — Значит, узнаем завтра, — Нёвиллет еще немного проводил взглядом развевающиеся на ветру флаги. Какая-то неведомая раньше тоска заныла глубоко в сердце.       Он провел в задумчивости языком по зубам и вдруг тихо зашипел от легкой боли, чувствуя на кончике языка легкий металлический привкус. Что-то острое. Нёвиллет подошел к настенному зеркалу, приподнимая пальцем верхнюю губу. Провёл языком ещё раз. Он заметил, как клыки на переднем ряду зубов стали в разы острее. Вкупе с его необычным цветом глаз и узкими, как у змей, щелками, это давало поистине странный эффект. Хайтам подошел ближе, в немом вопросе выгибая бровь.       — Зубки прорезаются? — он усмехнулся. — Простые люди меня поражают. У вас даже такие вещи происходят запоздало. Тебе второй десяток пошел, а зубки-то только прорезались. Но хочу отдать должное: глаза у тебя как лукум — одна только сладость. Никогда таких не видел.       — Оттачиваешь нежные речи для Кавеха?       — Мерет! Ты опять за своё?       Нёвиллет засмеялся, отходя от зеркала. На душе было неспокойно. Разумеется, он умолчал о том, что у людей настолько острые клыки никогда не прорезаются. А глаза — и подавно. Они не меняют цвет, а щелки не становятся узкими. Может, какая-то болезнь? Или аномалии артерий так влияют? Он тяжело выдохнул, ложась на кровать. Ужин придется пропустить, а в душ сходит утром. Это маленькое происшествие резко отняло все силы. Нёвиллет прикрыл глаза, не замечая, как проваливается в глубокий сон.       Нёвиллет проснулся рано утром. Хайтама уже не было в комнате — ушел на дополнительное занятие, проводимое для магов. Мысленно отметив, что ему точно стоит поделиться переживаниями с другом за завтраком, Нёвиллет начал неспешно собираться. Он подошел к окну, склонившись над чашей с водой, умылся несколько раз и тихо прошептал слова молитвы, обращаясь к Великой Матери. Встав перед зеркалом, Нёвиллет распустил пояс халата и расплел косу, расчесывая волнистые, непослушные пряди волос. Он никогда их не стриг, чем вызывал праведный ужас у аль-Хайтама. Закалывая волосы, он аккуратно закрепил их гребнем с камнями полуночного нефрита, всегда причудливо поблескивавшими на солнце. Взгляд скользнул ниже, по собственному подтянутому телу. Годы тренировок и борьбы за место лучшего даже среди магов. Воспоминания замаячили перед глазами, так и не отпуская его до сих пор. Глаза зацепились за шрамы. Они словно бы кричали: не забывай, как именно ты стал таким.       Нёвиллет спешно оделся и вышел из комнаты, собираясь на завтрак. Петляя по многочисленным коридорам, в какой-то момент он заметил, что ему навстречу идёт два человека. Взрослый мужчина и, кажется, девушка чуть помоложе. Нёвиллет не помнил, чтобы видел их раньше. Он поравнялся с ними, в знак уважения прикладывая два пальца к губам. Собирался уже пройти мимо, как услышал низкий, властный голос.       — Постой.       Нёвиллет остановился. Развернулся на каблуках, рассматривая людей перед собой. В коридоре были открыты окна, и он почувствовал, как осенний ветер юрко пробрался под одежду, заставляя кожу покрыться мурашками. Тонкая прядка волос выбилась из прически. Они молчали, кажется, с минуту, прежде чем мужчина заговорил снова.       — Назови своё имя.       — Нёвиллет.       — Месье Нёвиллет не в курсе, что перед герцогом нужно назвать своё полное имя? — процедила девушка. — В этой Академии учатся одни…       — Довольно, Клоринда, — мужчина прервал её легким жестом пальцев. — Кажется, это не-маг.       — Я что-то пропустила или не-магов уже лишили даже такой роскоши, как имя?       — Имя моё, что и фамилия — одно и то же, — спокойно сказал Нёвиллет, смело смотря в глаза мужчине.       Хотя люди часто называли чьи-то глаза безжизненными, всегда это было не более, чем описание. Но то, что предстало перед Нёвиллетом, было потрясением в прямом смысле слова. Светлые. Холодные. Как бесплодная земля, засохшие деревья и люди, похожие на ходячих мертвецов. Как заброшенный риф. Как обломки корабля. Одна только смерть. Холод. И пустота. Словно из его глаз высосали всю радость. Глаза людей как минимум блестят. От бликов солнца, отражая чужие взгляды, от радости и улыбки, от трепета перед новой встречей. А здесь — ничего. Черно-белые картинки моря с иллюстраций учебников и то были выразительнее этих глаз.       — Серпент…       — Прошу прощения? — Нёвиллет начал напрягаться.       — Каково жить без имени, Нёвиллет? — Герцог словно бы смаковал его имя. Язык соприкасался с нёбом, губы вытягивались в легкую трубочку, а затем растягивались, шепча оставшийся слог. — Ты ведь не-маг, верно? Каким оружием владеешь?       — Каталист Пятой звезды. Оружие — Жертвенный Нефрит.       — Каталист высшего разряда? Это похвально, — несмотря на слегка изменившийся тон, лицо герцога по-прежнему ничего не выражало. — Надо же, ваши глаза…       Нёвиллет едва удержался от того, чтобы просто молча уйти. С недавних пор интерес людей к его глазам только вырос. Они никогда не были такими странными, как сейчас, но изменились, кажется, полгода назад? Тогда он вместе с Хайтамом был на экспедиции от Академии. Они плыли на корабле по Первозданному морю, а вернувшись, Нёвиллет обнаружил, что от прежних глаз не осталось даже кристально голубого цвета — они просто стали слегка ярче, приобрели сумеречный оттенок, а зрачки превратились в узкие щелки. Признаться честно, повышенное внимание к этому порядком раздражало. Но перед ним был герцог, кажется, из Фонтейна, и Нёвиллет, стиснув зубы, молча ожидал продолжения. Не всегда хочется чувствовать себя вещью, выставленной на рынке, которую, по ощущениям, крутят и вертят в разные стороны. Да и пристальное внимание Клоринды Нёвиллету тоже совершенно не нравилось.       — Вам следует быть осторожнее, — спустя какое-то время произнес мужчина. — Сейчас в Академии непростые времена.       Нёвиллет кивнул, совершенно не понимая, о чем идет речь. Он слегка поклонился, вновь приложил два пальца к губам в знак уважения и развернулся, уходя прочь. Казалось, будто от мужчины веет холодом за версту. Нёвиллет поёжился, идя до трапезного зала. Там, на привычном месте, его терпеливо ожидал Хайтам, накладывая себе в тарелку побольше любимых угольных лепешек аджиленах. Нёвиллет опустился на свободное место рядом с ним. Лицо выражало глубокую озабоченность и не самое приятное послевкусие после встречи с герцогом. Решив не забивать себе этим голову, Нёвиллет заметил свой любимый падисаровый пудинг. Достав из сумки тетрадь с недописанной лекцией, он разложил её на столе, открыл на нужной странице, почерпнул ложкой побольше пудинга и принялся писать, краем уха прислушиваясь к разговорам.       — Знаешь, кто приехал в том кортеже? — подал голос Хайтам, наклоняясь к другу через весь стол. — Герцог из крепости Меропид. Вместе с ним — Пендрагон при Фонтейне. Походу, что-то случилось.       — Кстати об этом, я…       Нёвиллет не успел договорить. Он заметил, как на пьедестал в центре зала взошел ректор, собираясь по традиции перед каждым приёмом пищи произнести молитву. Нёвиллет склонился над тетрадью, даже не слушая, всё его внимание было полностью сосредоточено на лекции. Если он не успеет дописать её к занятию с Шень Хэ, она, наверное, заморозит его живьем. Увлекшись, Нёвиллет даже не заметил, что голос ректора сменился на чужой, как и фигура на пьедестале. Он обмакнул перо в чернила и вдруг с ужасом заметил, что весь пергамент начинает… покрываться инеем. Нёвиллет коснулся его пальцами. Ледяной. Содрогнувшись, он зачем-то вспомнил глаза герцога и невольно поднял взгляд к пьедесталу. Там, на трибуне, величаво возвышалась его высокая, громоздкая фигура. Нёвиллет почувствовал, как холодеет сам, когда заметил, что взгляд герцога был обращен к нему.       — Теперь, когда всё внимание обращено ко мне, мне хочется сделать несколько важных заявлений, — его громкий, ледяной голос, казалось, было слышно даже за пределами Академии. — Как вам известно, не так давно пропал один ученик…       — Пропал? — шепотом переспросил Нёвиллет. — Все же и так знают, что Беннет ушел сам…       Хайтам приложил палец к губам, и Нёвиллет умолкнул, слушая дальше.       — …и сегодня ночью стало известно о пропаже ещё одного ученика, — голос герцога стал заметно громче, когда все вокруг начали удивленно перешептываться, — это студентка четвертого курса, хранительница Электро Глаза Бога Кэ Цин. В связи с этим…       Нёвиллет не помнил, что говорили дальше. Они с Хайтамом напряженно переглянулись. Что-то в глубине души подсказывало, что уже ничего не будет как прежде.