Мелочи

      Ирвин терпеть не мог зиму. Зима мертвыми, колючими пальцами сжимала горло, сковывала конечности. Зимой время останавливалось: работа скатывалась в уныние бюрократии и переговоров с идиотами из столицы, не было экспедиций, не было тренировок, не было ничего. Зима пожирала все на своем пути. Бездушный, скучный снег уничтожал зелень, посевы, людей. Ирвин практически ежедневно читал о замерзших намертво. Зима убивала.       Почему-то Ирвину казалось, что Леви, живший под землей, полюбит зиму. Не зря ведь, снег, падающий с серого неба, ассоциировали со сказкой. Но Леви было всего равно, он равнодушно смотрел на первый в его жизни снегопад. Только заметил:       — Тихо стало.       Снег прячет шум и следы. Еще один недостаток.       Зимой менялось все, даже рутина. По утрам Леви расчищал дорожки от снега, вечером оттирал пол. А ночью прятался под одеялом и прижимал до одури ледяные ладони к груди Ирвина. Леви тоже был холодным, как чертов снег.       Зимой приходилось носить тяжелое пальто и отряхивать волосы от вездесущего снега. Снежинки таяли на руках и плечах, все отсыревало. И от сырости становилось только холоднее. А потом приходилось сушить всю эту одежду, которая нихрена не сохла, только дубела на холодном воздухе.       А в городе снег смешивался с грязью. Колеса телег раскатывали дороги, по ним невозможно было ходить. Все утопало в чертовой мешанине и хлюпающий звук под ногами неимоверно раздражал. И дым фабрик не развевался в стоячем, стылом воздухе. Зимой опрометчивые солдаты, решившие выбраться в город, по колено утопали в снежных сугробах по пути, даже лошади там не проходили. И Леви ругался на воду и грязь, притащенную с улицы на сапогах. Уборки становилось вдвое больше.       Камины не могли обогреть весь штаб, каменные полы превращались в глыбы льда. У Ирвина ступни дубели, даже из постели не хотелось вылезать. Пальцы становились белыми, как у трупа. От подобного мутило. Леви все видел, однажды он пришел в комнату с серо-коричневым нечто в руках.       — Что это? — Спросил Ирвин.       — Ханджи говорит, что это носки. Теплые. Но как по мне, это напоминает кусок дерьма. И воняет оно овцой.       Ирвин посмеялся. Но носки носил. Они были колючие, с дурацкими завязками, теплые. Только Ханджи противно хихикала, когда замечала торчавший из под сапог шерстяной вал.       Ирвин часто брал с собой Леви, когда выезжал в другой район или просто выбирался в город. Не хотел оставаться один в этой белой мгле. В один день, у окраины безымянной деревни, Леви с минуту пялился на застывшие в волосах Ирвина снежинки. Он голову задрал и дыхание паром вырывалось из его рта.       — Ты знал, что у каждой снежинки своя неповторимая форма. Он все уникальны. И никто не знает почему.       — Дурацкий факт. Бесполезный.       — Это точно. — Вздохнул Ирвин и ладонью стряхнул противный снег.       Февраль всегда был самым мерзким месяцем. Внезапные потепления сменяются такими же внезапными заморозками. Непутевые кадеты на льду ломают конечности, снег покрывается жесткой коркой. И в феврале уже душу рвет от ожидания весны. А в деревне дети понимали прелесть этого сезона: работы нет, родители не гоняют в поле или мастерские. Они часами проводили на улице, краснолицые, без теплой одежды, счастливые. Ирвин никогда не играл в подобные игры, у него даже в детстве проявлялась стойкая нелюбовь к зиме и холоду.       — Что они делают? — Спросил Леви, смотря на летающие снежные комки и морщась от веселых визгов.       — Это игра такая. Детская забава. — Объяснил Ирвин.       — Глупая. Разве дети не болеют от переохлаждения?       — Болеют.       — Им бы дома у печки сидеть. Или под мамкиной юбкой. — Проворчал Леви и ушел.       С каждым годом становилось хуже. С наступлением холодов у Ирвина ныли старые шрамы и переломы, колени и поясница и вовсе не разгибались.       — Ворчишь, как старик. — Говорил Леви.       — Так я старый.       — Ненамного старше меня, а над суставами трясешься.       — Вот пройдет пара лет и ты меня поймешь.       И Леви садился рядом и втирал противную, пахучую мазь в колени Ирвина. И молчал. В такой тишине даже эта ноющая боль отступала.       Ночами Леви замерзал, терся холодным носом о щеку Ирвина и прижимался ближе. А в груди у него билось горячее сердце. Живое, родное. И Ирвин слушал.       Ирвину нравилось разглядывать лицо Леви. Обветренное, замерзшее. Тонкие морщины зимой проступали ярче, скулы краснели от холода. И глаза были чертовски родными. Ирвин находил в этом занятии странное успокоение. А Леви улыбался сам себе и делал вид, что не замечает такого пристального внимания.       Со временем, ненависть к холодам несколько утихла. Ирвин начал мыслить философски. Ему тоже нужен отдых от вечной опасности, отдых для зализывания полученных ран, просто отдых. Отдыхать, конечно, тяжело. Первые дни тело трясет от безделья. Но ведь потом привыкаешь. Зимой не нужно сидеть сутками на ветке дерева, надеясь что кучка титанов, засевших под ним, уйдет. Зимой не нужно жить впроголодь, потому что запасы на экспедицию кто-то неверно рассчитал. Зимой не нужно рассылать письма с соболезнованиями о смерти чьего-то ребенка или супруга. Зимой не нужно закапывать трупы.       А к новому году, когда все отчеты приняты, корпусу выдают больше денег и порой даже хватает на бутылку другую вина.       С бутылкой вина тоже вышла история. Леви сварил вино, добавил какие-то специи и сушеные фрукты.       — Ты и из этого умудрился сделать чай? — Усмехнулся Ирвин. Леви молча налил варева в бокал, но сам пить не стал.       Питье вышло восхитительным: терпким, согревающим и пьянящим.       — Старинный рецепт. — Сказал Леви. Весь корпус был в восторге.       Они иногда гуляли по лесу. В штатской одежде, теплых шапках и ботинках. Но все равно было чертовски холодно. И красиво. Снежные шапки лежали на тонких ветвях, под деревьями виднелись следы мелких животных. Морозный воздух щекотал легкие и снег весело хрустел под ногами. Ирвин ходил сюда ради этого вида. Леви — ради тишины.       Леви брал Ирвина за руку. Холодная ладонь обжигала, но Ирвин сжимал пальцы и грел. Грел теплом своего тела, теплом своего сердца. И было спокойно. Порой Ирвину казалось, что в этом зимнем лесу ему свободнее, чем за стенами.       Леви, конечно, замечал меланхоличное состояние Ирвина, старался. Леви делал чай — горячий, пахнущий жизнью. Леви дышал имбирем, прижимался близко, заботился как мог. Леви был холодным, но с ним становилось теплее.       Под треск замороженных стекол и дыхание ветра, они целовались. Сухо, грубо, быстро. Слов не хватало, а чувств было слишком много. Шероховатые губы скользили по холодной коже, по щетине на линии челюсти, по шее, обводя тяжи мышц, по груди, цепляясь за старые шрамы, и ниже, и глубже. Зимой просыпалась страсть, горячая, неуемная, захватывающая мозг.       В такие моменты Ирвин терял связь с реальностью, терял себя. Запах щелочного мыла оглушал, сбивал с мыслей. Он путался, не понимал, что происходит. Только искал тепло. Искал тепло пальцами, проводил по мраморному животу, сдавливал узкие бедра и притягивал к себе, так, чтобы быть ближе, теснее. Чтобы стать одним целым.       Ирвин ненавидел зиму по многим причинам. Но годы сглаживали все чувства, становилось легче. Леви было плевать — на погоду, на работу, на все. Он был солдатом, жил по расписанию, которое придумали за него, выполнял работу, не задавая вопросов. Леви было плевать даже на отсутствие экспедиций. Природное любопытство никуда его не тянуло. У него уже была свобода. Единственное, что Леви не нравилось в зимние месяцы — настроение Ирвина. У Леви душа разрывалась на части. Он всеми силами превращал эти морозные месяцы во что-то хорошее, что-то правильное и теплое. В конце концов — все меняется. Спустя несколько лет совместной жизни и Леви успокоился, ведь у Ирвина горели глаза. Ирвин был живым. А значит все было хорошо. И даже мертвое время зимы становилось мелочью, которую легко пережить