supernova.

хан джисон состоит из музыки примерно полностью. дышит мелодиями, смеётся переборами струн электрогитары, плачет октавами и трахается высокочастотными битами. кажется, если хана выпотрошить, из него выпадут ноты. чан впервые сталкивается с ним в университете. не обращает особого внимания, но всё-таки невольно запоминает краем подсознания: не каждый день увидишь человека, который танцует, пока идёт. даже не пританцовывает, нет, именно танцует. из больших беспроводных наушников — явно выкрученных на рвущую барабанные перепонки громкость — в окружающий мир льётся какой-то динамичный рок, и джисон в нём растворяется настолько, что приобретает звуковые очертания на физической оболочке тела. он не обращает на людей никакого внимания — не человек, а ожившая песня, — выщёлкивает быстрый ритм пальцами, выгибается резко (у чана умоляюще скулят позвонки от одного только вида этого издевательства над поясницей) и жестикулирует так активно, словно от этого зависит чья-нибудь жизнь. джисон утанцовывает на верхние этажи, а чан с удивлённой усмешкой пробирается через толпу потешающихся зевак, пытаясь избежать кары небесной за опоздание на факультатив. второй раз они сталкиваются на мероприятии в актовом зале. джисон импульсивно тараторит, привлекая много внимания, говорит что-то о студии, которой заведует чан, и тот отвечает на просьбы побывать там автоматическим согласием. не задумывается даже немного — ему не сложно, людям приятно — и малость морщится от чужой гиперактивной благодарности, что усиливает разыгравшуюся не на шутку со вчерашнего вечера мигрень. джисон раскланивается чуть ли не до пола и говорит «спасибо» столько раз, что у чана они в голове отзываются эхом. когда юноша всё-таки оставляет его в покое, чан смотрит ему вслед и может поклясться — джисон яркой лампочкой светится от радости. физически. им словно конспекты освещать по ночам можно. чан пересекается с ним снова в обговорённое воскресенье — уже в своей студии звукозаписи, куда по доброте душевной и за символическую сумму пускает студентов, чтобы те поразвлеклись — и тогда убеждается, что в отношении джисона «словно» — вещь неприменяемая. впервые на чьей-то записи чан застывает с открытым ртом от удивления и ловит восторженные мурашки по многострадальному позвоночнику. настолько шокирован, что когда джисон заканчивает партию, чан просто смотрит на него во все карие и забывает пошевелиться, чтобы ткнуть в кнопку остановки звука. джисон скидывает большие наушники на шею, улыбается ослепительно ярким фальцетом, отдаёт дивной детской сказкой и щебечет прямо в микрофон, по незнанию портя отлично спетый куплет: — как тебе, хён? чан долго собирается с мыслями, чтобы ответить, потому что в голове заевшей граммофонной пластинкой только «откуда ты взялся» и «блять, я хочу поцеловать тебя». вместо хоть какой-то оценки или замечаний выдавливает из себя сиплое: — прости, нужен ещё прогон, аппаратура заглючила, — очевидное враньё кусает за и без того красные уши, но джисон отвечает ему радостно-беззаботным «окей» и с улыбкой напяливает наушники обратно на голову. чан выписывает себе около четырнадцати мысленных оплеух, пока ведёт оставшиеся записи. джисон смешивает рок с рэпом, периодически добавляя внезапный вокал, читает с закрытыми глазами, вроде сосредоточенно, но так вальяжно, словно валяется на диване с приставкой. (чан случайно представляет его в своей квартире-студии, раскинувшимся по чёрной кожаной обивке и весело жмущим на кнопки джойстика. почему-то в этих мыслях джисон обязательно должен его обыгрывать) сила его голоса — что-то не от мира сего. так долго и сладко могли бы петь сирены. джисон стоит перед микрофоном около двух часов, прогоняет песни снова и снова, когда, по опыту чана (не особо мелкому, между прочим), с такой отдачей должен был охрипнуть ещё на четвёртом куплете. джисон поёт не горлом и даже не солнечным сплетением, как учат в школах, он словно источает музыку всем телом, и та покорно ложится на инструментальные дорожки мелодий. чан почти без зазрения совести сохраняет все неудачные дубли в собственную папку с личным, помечая отдельно один — на нём джисон ошибается в тексте и начинает сразу звонко с этого смеяться. уши неумолимо горят алым, чахотится сердце и сбиваются мысли, пока чан высылает ему успешные финальные версии, и джисон на это победно кричит прямо в микрофон. чану отчего-то жаль, что в этот момент тот выключен. — отлично поёшь и читаешь, у тебя талант, — наконец выносит вердикт чан, стоя рядом с джисоном в небольшой каморке звукозаписи, помогая ему выбраться из намотавшихся на волосы проводов (как у него это получилось — загадка посложнее бермудского треугольника). — спасибо, — джисон улыбается солнечно и радостно, абсолютно искренне и наивно (точь-в-точь счастливое дитя, получившее конфету от странного прохожего), что чану крутит психику стыдом за свои желания и мысли. он заканчивает с выпутыванием мягких каштановых прядей и с чуть нервной усмешкой отходит в сторону, насколько позволяет небольшое расстояние кабинки. джисон смотрит на него, как щенок на доброго хозяина. наивная улыбка медленно искажается в недетскую ухмылку, а чан соображает слишком медленно, потому что осознаёт затянувшийся зрительный контакт только через добротные секунд двадцать. — хён, — вдруг нежно выдаёт джисон тоном из серии «ты такой очевидный, что это умилительно» и плавно подходит на шаг ближе. будто готовится напасть. — целуй уже, а. чан движется вперёд мгновенно, игнорируя стадию физического ступора, в котором морально прибывает его мозг. джисон улыбается так, словно знает все его мысли, с готовностью приподнимает голову и закрывает довольно блеснувшие лукавством глаза. джисон пахнет винилом и медиаторами, на вкус как перетянутые металлические струны — чан царапает о них губы, пока целует, и беспечно оставляет вид мелькнувших расширенных зрачков без внимания. чан шлёт куда подальше отчёт своих действий, бережно вжимает джисона в обитую рельефным поролоном стену и самую малость умирает, когда тот податливо тянется навстречу, путаясь пальцами в отросших волосах. всё происходит слишком быстро. чана путают бесы и штанга у джисона в языке. он теряет нить реальности происходящего, и та самовольно обвивается кольцами на джисоновском запястье, напоминая поводок. и кто из них теперь пёс? чан целует его, а от привкуса музыки на языке начинает подташнивать. джисон даже в ладони ложится, как гитарный гриф — привычно, но интересно, словно в первый раз. чан не удерживается, пробует, зажимает струны на ладах, и джисон начинает звучать. высоко, длинно, судорожно, глухо, жадно. лучший из музыкальных инструментов, что бывал в руках чана. он отстраняется с трудом, когда джисон выдаёт уже граничащие с надрывом ноты — ещё чуть-чуть, и струны лопнут от натяжения. джисон держится за его плечи каподастром, дышит сбитыми битами, губы влажные, словно на них осела песня ланы дель рей, а сам он светится изнутри сонатами бетховена в рок-обработке. чану постепенно плохеет, мелодии застревают в горле, липнут к пальцам, забивают слуховой проход, с силой вдавливаясь в барабанные перепонки. джисон улыбается — вновь солнечно и чисто — и выскальзывает из его рук, словно отключая звук перед любимой частью припева. — спасибо за записи, хён, — щебечет вновь фальцетом, словно ничего не было. словно не он выпотрошил чону эмоциональный диапазон, словно не он сбивался в неразборчивый шёпот и неясные просьбы, словно не на его раскрасневшихся губах остались следы симфонического концерта их поцелуя. — я думаю концерт устроить через пару недель, ты в обязательном списке приглашённых. чан отказывать ему не то что не хочет — он на это физически не способен. легче баррэ зажать в первый день игры на гитаре, чем не согласиться с джисоном. — придёшь? — с надеждой спрашивает, заглядывает своими блестящими в потерянные чановые. — там и сегодняшние песни будут. ну и кто такой бан чан, чтобы отказаться? джисон светится, слегка ослепляет радостными искрами из глаз и звучит смешной детской песенкой, когда чан заторможенно кивает. — тогда до встречи, хён, — он такой светлый сейчас, что чану вновь стыдно, но едва ли этот стыд мешает представлять, как с джисона слетает одежда. — приходи в любой момент, если ещё что-то записать нужно, — вдруг прорезается голос, когда джисон уже наполовину выходит из студии. он оборачивается, улыбается вновь (у чана скулы скулят напряжением только от вида такого издевательства над мышцами лица), кивает благодарным болванчиком и всё-таки уходит. чан благодарит богов, что колющее язык «приходи, даже если запись не нужна» остаётся во рту до момента, когда дверь не щёлкает, закрываясь. осознание произошедшего накатывает на него через три, два, один.. чан в голос стонет что-то обречённое, обхватывает руками голову, сползает на пол невнятной лужей смущения, лёгкого разочарования и предательского возбуждения. он тихо скулит, зажмурив глаза, и пытается дышать через раз, потому что сердце решило устроить ему инфаркт миокарда. чану жарко, душно и дурно. чану хочется выбежать из студии, догнать джисона и вбиться губами ему в зубы, поцарапаться, разорваться. чану приходится уткнуться виском в стену и дышать на счёт, чтобы не натворить дел. проходит какое-то время, пока внутренний голос не перестаёт кричать на одной протяжной ноте, охрипнув, а чан не приходит в относительную норму. в конце концов: ну поцеловались и поцеловались, какая проблема вообще? сорванный внутренний голос хрипит на грани слышимости, что чан идиот. покусанные губы и красные щёки молча подтверждают. чану их заявления нечем крыть. он соскребает себя в кучку, поднимается, начиная механически прибирать небольшой беспорядок, уже думает, как будет ехать домой и есть ли вообще в этом смысл — часы сочувствующе показывают два ночи, а до универа раза в четыре ближе из студии, чем из квартиры, — пока в мозгу зудит тараканами многообразная чушь, отдающая чувствами и вакханалией. с тяжёлым вздохом — уже почти перманентным — чан падает на небольшой диванчик, подтягивая ноги к груди — иначе не вмещается, — и предвкушает, как завтра будут скулить затёкшие мышцы. ворочается в меру возможностей ещё какое-то время, пока на циферблате не мигает прискорбное полчетвёртого. чан резко садится, злится, не понимая. ловить бессонницу на пустом месте он перестал ещё после второго курса таблеток, от которых уже года полтора как остались только пустые белые баночки. начинать заново.. ему бы очень не хотелось. чан досадливо отбрасывает тонкий плед в сторону, морщась от собственного поведения, и устремляет пустой взгляд куда-то в стык подлокотника и подушки. мысли-кусачки, как чан прозвал свои тревожные замашки лет в четырнадцать, довольно фырчат на разные лады, подтачивая клычками ему миндалевидное тело и средний мозг. чан не скажет точно, сколько так сидит, словно окурками выжигая взглядом дырки в диване, но когда понимание всё-таки пришпоривает его в перегруженное сознание, то отчаянно пытается вспомнить, где потерял пилюли от суицидальных мыслей и эмоциональных порывов. чану тихо. до мучительного, до больного и горького, до желания вскрыть череп или устроить ядерный взрыв. а джисон источает музыку самим фактом своего существования, заражает ей всё вокруг, неаккуратно оставляет ноты на предметах, которых касается, роняет строчки из карманов, пока ходит. чумной мальчишка, похожий на граммофонный проигрыватель и ударную установку. умная тварь, заманивающая в жаркие объятия и пробивающая штангой в языке разумность. искусство, которым чан уже хочет единолично обладать. чану уже не стыдно, когда он подрывается с места, включая аппаратуру, в пару судорожных щелчков мышкой находит нужные файлы и включает недавно записанные песни на всю громкость неслабых динамиков. благо, звукоизоляция настроена на всю студию, а не только на крохотную будку с микрофоном. под сильные биты и дикую игру электрогитары, разбавленную сиреновским голосом джисона, чан вырубается почти сразу, как падает обратно на диван. ему снятся улыбки, тёплые ладони, нежно тянущие его за волосы, и сахарное «хён», растворяющееся на языке. на следующее утро, успешно проспав первые две пары, чан даже не пытается найти себе оправданий — лишь выключает голосящую который час песню и очень надеется забыть, что позволил себе подобное. спойлер: у него не получается. они не то чтобы много пересекаются в университете — всё-таки учатся на разных направлениях — но джисон теперь маячит в зоне видимости как-то слишком часто. постоянно на периферии зрения, шебутной, агрессивно-весёлый, громкий. спустя некоторое время (с усилившейся бессонницей и бесконечными мыслями) чан с немым ужасом понимает, что это не джисон появляется чаще, а что сам чан просто начинает его замечать. возможно, он придаёт этому слишком большое значение, но игнорировать джисона — что-то из серии ненаучной фантастики. воздух звучит там, где появляется джисон. по-разному, в зависимости от настроения и состояния, от окружающих его людей и даже погоды, но он звучит, и чан так беспомощен перед этим. он честно старается не смотреть, не представлять и не думать; отворачивается, когда замечает, но перестать слышать не может — мелодии джисона ненавязчиво перекрывают ему даже музыку в наушниках. чан живёт в демоверсии адской агонии пару недель, пока не наступает фаза принятия. даже, вроде как, немного успокаивается. он не идиот (пусть и внутренний голос уж больно активно пытается доказать ему обратное), и понимает, почему его так зациклило на джисоне. в любом случае, ничего плохого в этом нет. нет ведь? джисон даёт ему спокойно подышать ещё несколько дней, а потом плюхается на соседнее место в столовой. глядит в глаза, мило улыбается, взбудоражено зажимает между губ шарик штанги, чтобы не проспойлерить сюрприз. чана уже можно откачивать. — хён, — звонко начинает джисон. забирается пальцами во все карманы своей одежды, шуршит фантиками и рекламными буклетами, связкой ключей, полупустой пачкой сигарет и чьим-то сакральным секретом. спустя пару секунд поисков выуживает чуть смятую бумажку. — у меня концерт. его голос искрящийся и довольный, распахнутые глаза до очаровательного юные, а помыслы такие великолепно-наивные, что чан неосознанно начинает улыбаться в ответ. — поздравляю, — искренне отвечает чан, чувствуя, как его отпускает напряжение, которое он успел сам себе надумать. с джисоном общаться просто и приятно, и пусть сердце неосторожно оступается на ступеньках нормального ритма — с ним хорошо. — спасибо, — улыбчивым болванчиком отзывается джисон и облокачивается предплечьями о стол, заговорчески придвигаясь ближе. красивая мелодия в воздухе набирает громкость, а чан набирает побольше воздуха в лёгкие, ощущая, как медленным огнём разгораются уши. очень старается не представлять, как хватает джисона за ворот толстовки и впивается в говорливый рот губами. — ты же придёшь? вечером в эту субботу. джисон блестит волшебной пыльцой надежды, румянится радостным смущением, звучит симфонией просьбы, ну и кто такой бан чан?.. — куда приходить? — со смиренной улыбкой спрашивает и не удерживается от смеха, потому что джисон начинает пищать. — вот, — в руки чану впихивают бумажку с указанным временем, адресом и датой. карта сокровищ, не меньше. — можешь прийти пораньше, проведу тебя за сцену. чан всеми силами пытается заставить себя не искать подтекста и не слышать заискивающего тона в его голосе. обещает, что постарается, и провожает взглядом искрящегося джисона, когда тот сбито прощается, вспомнив о том, что должен сбегать к куратору до начала пары. улыбка прибивается к лицу на гвозди. концерт назначен на девять вечера. чан стоит перед дверьми небольшого зала в полвосьмого, кусая губы от нетерпения. кофейня на другой стороне улицы, где он просидел последние три часа, пялясь на снующих людей и закрытые ворота в сказочную страну музыки хан джисона, осуждающе блестит включённой вывеской. чан чувствует себя таким беспомощным. он же не обязательно должен прийти раньше, правда? он ещё может вернуться в кафе и просидеть там оставшиеся полтора долгих часа, медленно завариваясь дешёвым чайным пакетиком в кружке самобичевания? когда решимость окончательно его подводит, и чан уже делает шаг обратно, в безопасный окоп, ему в спину выпускают целый магазин бронебойных. — хён! — сколько в нём радости, господи, человек столько вместить не может, как джисона ещё на конфетти не разорвало. — ты пришёл! чан встречается с ним взглядом, улавливая вибрации в воздухе от плывущей крохотными китами вокруг джисона мелодии. улыбка невольно лезет на губы, как сорняки летом на грядки — не выведешь, как не старайся. — ты же позвал, как я мог отказать, — приветливо отзывается чан, стараясь не думать о том, насколько двояко могли прозвучать его слова. джисон мягко усмехается, радостно щурится и приглашает его внутрь. судя по взгляду, которым он одаривает чана — это было достаточно двояко, чтобы джисон сменил пластинку с радостных фанфар на заинтересованный инструментальный мотив. чан прячет глаза в разглядывании обстановки и пары мельтешащих человек, занимающихся подготовкой зала к приёму гостей. если он словит зрительный контакт с джисоном — тут каждый сантиметр пространства к чертям сгорит и пеплом по миру развеется. по крайней мере, чан в этом уверен. — пойдём, покажу тебе гримёрки, — джисон ускользает куда-то за сцену, в одну из неприметных дверей, здоровается со всеми, кого видит, и в целом чувствует себя превосходно, варясь в привычной обстановке. чан ощущает себя свёклой в кастрюле с ухой, но этого не показывает и всячески старается оперативно адаптироваться к окружающей — благо, абсолютно не враждебной — среде. знакомый голос среди рабочего шума ощущается церковным хором и благословением небес, пришедшим по чанову душу. — чан-хён, знакомься, это минхо, наш барабанщик — трещит джисон, подскакивая к восседающему на объёмной акустической системе юноше. тот отрывается от телефона, переставая что-то активно печатать, и поднимает кошачий из-за чёрной подводки взгляд на чана. — хо-я, это.. — мы знакомы, — обрывает его минхо. быстро убирает телефон в задний карман кожаных штанов, соскакивает с колонки и протягивает руку в сторону чана. минхо похож на пантеру — до дьявольщины красивую и смертельно опасную. чан с искренней улыбкой пожимает небольшую ладонь, вспоминая минхо котёнком, которым тот был в старшей школе. тогда он не был уверенным в себе, поэтому много кусался и царапался — это чан помнит уже посредственно, потому что целовались они только по пьяни и на спор. — значит это ты у нас тот самый «удивительный и замечательный хён» с «нереально классной студией»? минхо явственно-знакомо пародирует, кривым фальцетом выделяя хвалебные эпитеты в его адрес, и чан переводит вопросительный взгляд на джисона, задохнувшегося возмущением. — хо! — в сердцах всплёскивает руками джисон, забывая даже постфиксы, и начинает мелко колотить минхо по плечу под заливистый кошачий смех. — я же просил!.. джисон вдруг осекается, краснеет ушами и тушуется под двумя взглядами — хитро-знающим и отчаянно-непонимающим (но медленно догадывающимся). чан выдерживает насмешливый взгляд минхо и даже не смущается, когда тот тычет языком в щёку, вопросительно кивая на джисона. минхо, правда, в ответе и не нуждается. — где ликс? — всё ещё возмущённо, но уже куда более миролюбиво спрашивает джсион, в наглую срываясь с темы, как нерадивая рыбёшка с крючка. смотрит на минхо таким взглядом, словно обещает препарировать при первой же возможности. — грызёт глотку хёнджину за свою гитару, — беззаботно усмехается минхо. словно в подтверждение его слов откуда-то сбоку вдруг громыхает отборный австралийский мат и подвизгивают ответные вопли на ломаном английском. — пойду разниму их, нам ещё выступать как-то надо. минхо бесшумно, неспешно и красиво уплывает вглубь здания, бурча под нос что-то про идиотов, басистов и барабанных палочках в неугомонных задницах. джисон провожает его нечитаемым взглядом и звучно фыркает что-то неопознанное, но в крайней степени недовольное. чан, внутренне умиляясь ему, как новорождённому щенку, тихо кашляет, привлекая внимание. джисон мгновенно поворачивается на пятках, поднимает глаза на безуспешные попытки хёна скрыть улыбку и хлопает ресницами так, что чан еле сдерживает глупые эмоциональные порывы. — удивительный и замечательный, значит? — вполголоса переспрашивает чан, лукаво подпирая кулаком подбородок. джисон жмурится и тихо воет, пряча пунцовое лицо в ладонях. чан не сдерживает утробного смеха, наблюдая за ним, как за пушистым зверьком, пытающимся поймать свой хвост. — забудь! просто забудь. да, ты действительно такой, но давай сделаем вид, что я не пел тебе восхищённые баллады после записи, окей? — джисон ответственно пытается напустить на лицо серьёзность, и у него даже почти получается, пока вздёрнутые в удивлении брови чана не дают ему понять, что он только что ляпнул. где-то на периферии сознания прискорбно дзынькает треугольник. — бля. чан взрывается хохотом. в груди искрятся сахарные всплохи, сознание потрескивает, как от взрывной карамели на языке, и почему-то очень хочется обнять каждый уголок мироздания. очки на глазах даже не розовые — пурпурные, как крылья у феи. джисон пытается на него дуться, а у самого щёки трещат от сдерживаемой улыбки. в какой-то момент не выдерживают, и он тоже потрошится смехом. вдоволь насмеявшись и распугав несколько особо впечатлительных человек из стаффа, они наконец чуть успокаиваются. джисон опять смотрит на него так, что у чана в животе что-то подозрительно шушукается, и за руку тянет его в гримёрку. сердцебиение чана вновь неосторожно барахлит — ладони джисона такие крошечные по сравнению с его. — короче, — выдыхает последние смешинки джисон, когда за ними закрывается дверь. внутри никого, только зеркала с подсветкой, небольшой диван, вешалки с кучей разных вещей и сваленная в печальную кучку аппаратура в углу. похоже на зазеркалье и на сказку со счастливым концом. — нужна твоя помощь. чан успевает перебрать в голове с десяток вариантов того, чем именно может помочь, и, по мере утекания мыслей в горизонтальную плоскость, шлёт раздумья куда подальше. переходит в режим ожидания, с трудом проглатывая любопытное нетерпение. — мне нужен образ на сцену. бан чану нужно новое сердце — это отдало концы с последним микроинфарктом. — я не то чтобы разбираюсь.. — беспомощно начинает он, но джисон его обрывает. — это не важно. просто выбери то, что больше понравится, — джисон беззаботно улыбается, вновь ощущая себя на своей территории, и даже представить не может, что творит с выдержкой чана. чан еле успевает стащить с кончика языка непрозвучавшее «мне ты и так нравишься», быстро раздавливает его зубами и сглатывает. коротко кивает, стараясь не блестеть жадными глазами. джисон коварно улыбается и ускакивает в заросли вешалок за одеждой, предварительно усадив чана на первый попавшийся стул. чан старается настроиться, представляет себя в роли жюри на модном показе, но вся его концентрация летит в тартарары, как только джисон вылезает из вешалочных кустов на свет. он так бесподобен. как же чан беспомощен. как же это, блять, несправедливо. сетка, клетка, джинсовка, косуха, влажные волосы, тяжёлые пряжки ремней, майки без рукавов. бестия. джисон переодевается за считанные секунды, меняет наряды один за другим, а чану хватает сил только на то, чтобы скукурузить важное задумчивое лицо и не так явно блестеть потемневшими глазами. джисона хочется вжать в стену, сжать в ладонях, уничтожить. чан еле сдерживается. джисон заливисто смеётся, когда у чана отпадает челюсть при виде его в сетчатых колготках и — несите блять дефибриллятор — клетчатой юбке до середины колена. сверху на нём объёмная толстовка с принтом ac/dc, и чан до безумия усердно рассматривает четыре буквы, лишь бы не опускать взгляд ниже. не представлять эти ноги на своих плечах, не сводить на всякий случай бёдра, не сглатывать слюну, не хотеть, не хотеть, не хотеть. — перебор, да? — хихикает джисон, даже в теории не планировавший выходить на сцену в таком виде, но явственно играющий на чьих-то неустойчивых нервах. — да, — чуть сипло отвечает чан, мысленно проклиная и свой подведший голос, и игры джисона, в которые он с ним играет, и боже, блять, у него такие красивые колени, какого чёрта. джисон вновь скрывается с глаз, шуршит одеждой, томит ожиданием, переодеваясь во что-нибудь поприличнее, а чан бросает короткий взгляд на часы — полдевятого. ещё полчаса такой пытки он попросту не выдержит. дайте ему листочек с ручкой, он напишет завещание. ключи от студии — чанбину, от квартиры — сестре. отдать тело науке, пусть врачи вскрывают и разбираются, что стало причиной смерти молодого и здорового как бык парня. сердце после вскрытия отдать хан джисону (это мелким шрифтом, чтобы не сразу разобрали, и у докторов было хоть немного интереса к его внезапному трупу). — хён, помоги, пожалуйста. зов из-за густых веток вешалок чан осознаёт не сразу, но быстро поднимается с места и ныряет за пушистые кусты. почти успевает подумать, что зря туда идёт, но тело реагирует на джисона быстрее мозга, не оставляя ему выбора. лёгкие атрофируются — чан, кажется, больше дышать не сможет. джисон с нахмуренными в недовольстве бровями пытается что-то учудить с белой рубашкой, накинутой на тело. чан быстро пробегается глазами (почти сжирает внимательностью) по наряду — чёрные джинсы и валяющийся под ногами развязанный галстук. за сегодня это определённо лучшее, что было на джисоне — сдержанно, но со вкусом. если накинуть тёмный пиджак или закатать рукава до локтей, то получится вполне себе образ. чан очень старается думать именно об этом, а не о том, что — блять — у джисона просто восхитительное тело. он не перекачан, но подтянут, лёгкий силуэт пресса безостановочно мелькает между краями не застёгнутой рубашки, а ещё — помогите ему уже хоть кто-нибудь — у джисона медовая кожа. во рту копится слюна, и чану уже совсем-совсем не стыдно представлять, как джисон ощущается на языке. что-то сладко-острое, нуга с перцем чили, топлёный шоколад с васаби — едва ли это вкусно, но чану, если честно, так похуй. он хочет попробовать — аж язык колет и чешутся голодом зубы. — я не могу, — хнычет джисон, возмущённо всплёскивая руками. — она не застёгивается, прорези под пуговицы слишком мелкие. чан перерабатывает информацию на автопилоте — мысленные оплеухи уже не помогают — и вздёргивает бровь, мол «а от меня-то что требуется?». джисон очаровательно дует губы и подходит почти вплотную — дыхание чана застревает где-то под кадыком, уши закладывает от вибраций мелодий — и протягивает края рубашки ему в руки. — помоги застегнуть, — просит, хлопает своими прелестными круглыми глазёнками, а в зрачках смеются черти с такой громкостью, что чан слышит. — только нежнее, не порви. чан с силой сжимает зубы, судорожно втягивая сквозь них воздух. голод вскручивает разум. интонация джисона — преступление. что-то незаконное, предательское, настолько двусмысленное, что понять неправильно невозможно. — да ты издеваешься.. — громким шёпотом выдыхает чан, прежде чем послать здравомыслие к чертям в омуте джисоновских глаз. от джисона невыносимо несёт роком и роковой ошибкой. чан с размаху целует — перетянутые струны впиваются в губы и пускают кровь — и решает гореть. джисон мычит что-то невразумительное в его губы, цепляется пальцами за плечи, почти скулит — чан напрягается, готовый к тому, что его оттолкнут. это будет страшным исходом, это разобьёт его, уничтожит, выпотрошит, но он не успевает испугаться по-настоящему, потому что джисон только тянет его ближе, кусает в губы, рычит озверевшим животным, и в этом столько наконец сорвавшегося с цепи желания, что у чана нет против него даже шанса. чан мягко опускает руки на тонкую талию под рубашкой, на пробу сжимает в пальцах горячую кожу, и джисон без мыслей и сомнений вжимается в него всем телом, подаваясь навстречу широким ладоням. чан слепо движется вперёд, осторожными мелкими шагами, как в трансе, как в танце, пока спина джисона не вжимается в стену. ловит микроскопический восхищённый обморок — пора проверять здоровье, он действительно так рассыплется скоро — от того, как джисон начинает дрожать. джисон даёт волю рукам, звучит тяжёлыми ударными и ритмом метала, а потом в воздухе звонко свистит одна из порванных электрогитарных струн. чан знает этот звук — так в человеке ломается выдержка. джисон вздыхает судорожно и почти что отчаянно: — блять, вау.. чан невольно улыбается, польщённый комплиментом. небольшие ладони в наглую шарятся под его футболкой, вынуждая рефлекторно напрягать мышцы, и джисон с восторгом давит на них, чтобы почувствовать лучше. музыка вокруг него сходит с ума, в глазах горят инквизиторские костры, пришедшие по душу чана, и он сдаётся им добровольно, с радостью прыгая прямо в центр бушующего пламени. чану не жалко сгореть. чану было бы жалко не успеть сжечь джисона вместе с собой, но он знает, что успеет. джисон мягкий и податливый, чувствительный до благоверного ужаса, покорный. мелко подрагивает всем телом от близости и глухо стонет только от того, как горячие пальцы пересчитывают ему рёбра. чан ловит с его языка тихое мычание, несдержанно прикусывает нижнюю губу и мягко вклинивает колено между напряжённых бёдер. густой воздух рассекается второй струной. джисон до белых костяшек сжимает чанову футболку в ладонях, невольно толкается бёдрами навстречу и умирающе коротко стонет, жмуря глаза. чан с трудом сглатывает вязкую слюну, рассматривая и в деталях запоминая, как дрожат его ресницы и блестят в слабом тёплом освещении влажные губы. джисон невероятный. джисона хочется любить, целовать, кусать, метить. чан всё ещё чертовски беспомощный перед ним. мысли путаются, смешиваются, скулят наперебой о том, как джисон чудесен, и, боги, как же чан хочет отдать ему весь мир сейчас. чан роняет поцелуи на его шею, мантрой напоминает себе не оставлять следов, напоминает держать крепче, но не причинять боли, напоминает метить, но так, чтобы никто не знал. в джисоне рвутся ещё две струны, когда чан кусает его за мочку и тяжело дышит прямо в ухо. — хён, — задушено всхлипывает джисон. утыкается лбом в крепкое плечо, трётся носом о сонную артерию, сбито целует солоноватую кожу. почти умоляет. — пожалуйста. ладони чана крепче впиваются в талию, когда он понимает. джисон поднимает на него взгляд — оглушает искренностью — блестящий и просящий, тёмный, честный и, кажется, влюблённый. чан перестаёт понимать жанр его мелодии, но она вкручивается в мозг штопором, насмерть застревая в сером веществе. что-то в ритме бешено бьющегося сердца, смеси низких нот желания и высоких обожания. чан думает, что половина нот принадлежит уже даже не джисону, и ему, если честно, так нравится это. чан вновь утягивает его в поцелуй, спускает руки чуть ниже. облегчённый стон джисона, ушедший вибрацией в его губы, лишает чана последней воли. джинсы безвольно виснут на бёдрах, вынуждая убрать застрявшее между ними колено, и чан уже поддевает пальцами кромку белья, как джисон перехватывает его руку и тянет наверх. чан прослеживает за его движениями в смятении, не успевает спросить ни единой причины, а потом размашистым почерком ставит подпись на завещании. джисон смотрит ему в глаза, бесстыдно мажет языком по широкой ладони, и то, как при этом смущённо алеют его уши, кажется пыткой, которую чан не способен выдержать. он прорывает зубами кожу на языке, только чтобы не дать себе сорваться на позорный стон. — не на сухую же, — словно в оправдание шепчет джисон, краснея маковым полем. его горячее дыхание бежит щекоткой по влажной ладони и сбивает чана с истинного пути. — ты дьявол, — боголепным шёпотом отвечает чан, и джисон начинает задыхаться от похвалы. в нём последним издыханием трещат оставшиеся струны. чан опускает мокрые пальцы вниз, почти обжигается о разгорячённую кожу, а в джисоне рвётся пятая. сладость фальцетного стона оседает на прокушенном языке. чан абсолютно уверен, что готов совершить преступление в его честь, если джисон продолжит выламывать его сознание жаром. джисона не держат ноги, предательски подгибаются колени, и он невольно полосует ногтями подставленные плечи, чтобы не упасть. чана ведёт почти так же, как от веществ, которыми он баловался в ранней безрассудной молодости. он ищет якорь, неосознанно сжимает ладонь на оголённом бедре, усмиряя желание вбиться в плоть зубами, и джисон взвивается обезумевшей змеёй в его руках. его чувствительность — что-то неподвластное разуму, что-то несправедливое, незаконное, смертельное. чан мысленно клянётся, что напишет песню в честь этого мальчишки. ну или мини-альбом. или полноценный, песен на двести, ему вдохновения хватит. джисон сквозь дрожь тянется к ремню чановых брюк, даже с тремором быстро его расстёгивает, но проигрывает бой тугой пуговице джинс. зарывается носом куда-то в острые ключицы и сквозь собственные жалобные стоны умудряется проскулить: — ты тоже.. — запинается на мгновение, жмурится до звёзд под веками и продолжает на одном дыхании. — я скоро, хочу вместе с тобой.. чан в ответ лишь низко стонет, остервенело впивается ласковым укусом джисону в плечо, усмиряя собственнического зверя внутри, и парой резких движений освобождает себя от тесной одежды. то, как джисон давится воздухом от соприкосновения горячей перевозбуждённой плоти, уносит чана за последние границы осознания реальности. ладонь чана достаточно большая, чтобы суметь обхватить оба члена, и он как никогда благодарен генетике за возможность рваными движениями подводить джисона к сумасшествию. в нём рычит что-то животное, больное и бесконечно, безмерно жадное. чан чувствует себя оголодавшим зверем. джисон беспорядочно хватается за его тело, пытается то ли влезть под кожу, то ли куда поглубже — сердца ему уже мало. он на пределе, тихо хнычет, не может выразить словами своё желание быть ещё ближе, но чан его понимает без слов. прижимается тесно, насколько может, чтобы не сбавлять темпа руки, и целует глубоко, сжимая в пальцах свободной ладони чуть влажные каштановые волосы на затылке. джисон подставляется, вздрагивает всем телом, в воздухе звенит последняя струна и переёбывается об колено гитарный гриф, и чан больше ничего не запоминает — его тоже оглушает оргазмом. бесформенной кучкой тяжёлого дыхания, искр перед глазами и дрожащих улыбок они сползают на пол, стараясь не разжимать объятий. чан меняет их местами, сам опирается спиной на стену и утягивает джисона на свои колени. тот сразу виснет на его шее, растекается медузой по ладоням и звучит самой нежной и умиротворённой мелодией, которую чану только доводилось слышать. — значит, этот наряд больше всех понравился, да? — с тихим смешком спрашивает джисон, улыбаясь чану куда-то в висок. чан невольно смеётся, прижимая разморённое тело ближе к себе. где-то на задворках разум услужливо напоминает, что джисону, вообще-то, выходить на сцену через несколько минут, и надо бы взять себя в руки и привести юную звезду в подобающий вид. но пока что в руках чана только сборник рокерских песен, тонкая талия и полное отсутствие желания передвигаться в пространстве. — ты мне нравишься, — с необычайной лёгкостью отвечает чан. будто курок спускает. джисон чуть отодвигается, заглядывает ему в глаза. чану чудится звёздное пение, клубящееся вокруг джисона туманностью, и он с улыбкой добавляет. — но этот образ тебе и правда идёт. — ты мне тоже, — чуть ли не перебивает его джисон. звучит отчего-то нервно и быстро, облизывает пересохшие губы и всё не разрывает зрительного контакта, решаясь. — уже два года. чана медленно и необратимо размазывает осознанием по стенам гримёрки. мозг судорожно обрабатывает информацию, почти дымится от усердия, роется в закоулках сознания, и тогда чан вдруг вспоминает. маленькое стеснительное нечто за спиной чанбина в старшей школе, скрывающееся с глаз, как только на горизонте начинает маячить его собственная, чанова, фигура. вспоминает, что чанбин часто говорил про талантливого пацанёнка на пару лет младше, но чан почему-то никогда не акцентировал на этом внимания, заваленный собственными проблемами и сдвигами психики. вспоминает, как с недоумённой улыбкой крутил в пальцах подброшенную в шкафчик анонимную валентинку, вспоминает сплетни про мальца, влюблённого в старшеклассника. вспоминает розовощёкое юное чудо, читающее первые тексты на школьном конкурсе талантов. отказывается верить в то, как был слеп все эти годы. и сейчас это выросшее, уже совсем бесстыдное чудо, сдвинувшее мир чана на сто восемьдесят градусов за полтора жалких месяца, сидит на его коленях и переживает, что будет отвергнуто. чан не находит ни единой причины отталкивать джисона. да и кто он вообще такой, чтобы даже думать о подобном? — прости, что не заметил раньше, — он виновато шепчет в перетянутые металлическими струнами губы, дышит запахом винила и медиаторов, и джисон дрожит скрипичным вибрато, когда чан его целует. звуковой диапазон джисонова счастья не сможет измерить ни один шумомер на планете. минхо вламывается в гримёрку за пять минут до начала концерта, готовый придушить половину человечества от раздражения, и ловит короткое замыкание в черепной коробке. картина маслом на холсте неведомого ему художника-сюрреалиста: его хороший друг бан чан, заботливо вяжущий галстук главному распиздяю их группы хан джисону и натягивающий ему же на белоснежную и подозрительно помятую рубашку чёрный пиджак. — вы чё, совсем аху.. — по инерции начинает гневную тираду минхо, но потом запинается. ловит на себе удивлённые взгляды, стоит в ступоре ещё пару секунд и повторяет уже тихо и смятённо. — вы чё.. джисон не выдерживает, начинает хохотать во всю силу неслабого голоса и хватается за ближайшую относительно устойчивую поверхность, чтобы феерично не наебнуться мордой в пол. чан тоже не отстаёт — облокачивается бёдрами на гримёрочный стол и прикрывает лицо руками, взрываясь припадком полуистерического смеха. — минхо.. хён.. — сквозь проступающие слёзы сипит джисон, стараясь не задохнуться. — у тебя такое лицо.. договорить не получается — он падает на колени, держится за живот и готовится умирать молодым и красивым. чан укатывается рядом, светя сквозь пальцы раскрасневшимся от смеха лицом. минхо наконец отмирает, смотрит на них, как на идиотов, и смело подходит, прописывая джисону показательный подзатыльник. едва ли это помогает парням успокоиться. — у нас выход на сцену через три минуты, поднимай свою жопу, хан, — злобно цедит минхо сквозь зубы, за воротник пиджака поднимая джисона на неустойчивые ноги. фамилию выплёвывает, словно оскорбление, но даже чан видит, каких усилий ему стоит сдерживать собственный хохот. минхо резко поворачивается к чану, смотрит хмуро, почти расчленяет узкими зрачками, а на скулы предательски лезет улыбка. и всё равно рычит, сохраняя остатки кошачьей гордости. — а ты — в зал. быстро, мы уже от расписания отстали. потратив солидное количество нервных клеток минхо и пожертвовав участками небитого тела, они всё-таки успокаиваются и разбегаются по местам. чан удивлённо присвистывает, когда видит толпу собравшихся людей. небольшой зал полностью забит фанатами, заполнен предвкушением, распят восторженностью. и почти все — девушки от шестнадцати до двадцати пяти. чан невольно усмехается, понимая, чего они желают и чего в априори не получат. что-то собственническое урчит внутри и сладко потягивается, расхрустываясь позвонками, когда чан вспоминает след своих зубов у джисона под рубашкой. и ему так нравится это. чан магическим образом — и не без помощи местного стаффа — оказывается у самой сцены, кладёт руки на небольшие металлические ограждения, ощущая, как быстрее разгоняется сердце с каждой секундой. окружающая атмосфера давит на разум, волнует, режет восприятие, заставляет волосы на руках встать дыбом. нетерпение натягивает воздух до предела и оглушительно громко рвётся — напоминает струны, — когда на маленькую сцену выходят четверо парней. минхо коротко поднимает руку в приветствие и сразу усаживается за барабаны, проваливаясь в полное игнорирование происходящего. чан знает это его поведение — минхо погружается в ритмику с головой, исключает всё лишнее. ему так проще. чан простодушно им восхищается. следом за минхо выплывают двое блондинов, и то, как реагируют на них окружающие, не оставляет даже малейшего сомнения, на кого все пришли поглазеть. засранцы красивы настолько, что немного даже слишком. не во вкусе чана, разве что, но он и не претендует. один сразу ныряет головой под ремень бас-гитары, второй сперва присаживается на край сцены, подмигивая столпившимся девушкам. звонкие визги травмируют чану уши. хёнджин — чан еле как вспоминает его имя — самодовольно улыбается и отходит к синтезатору. чан, потирая мочку многострадального уха, выцепляет в нём детали: ровная спина, ёбнутый взгляд, нахальные длинные пальцы. чанбин бы пожал плечами, сказал «клавишники, что с них взять» и не смог бы отвести взгляда. басист — феликс, точно — на поведение хёнджина показательно закатывает глаза, прикрывает рукой веснушчатое лицо и бормочет что-то нецензурное. почти как чанбин. чан уверен, что этот очаровательный блондинистый дуэт трахается в подсобках, а потом пытается подсыпать друг другу слабительное в утренний кофе. когда из-за кулис наконец-то выходит джисон, мир чана схлопывается. глаза словно гвоздями прибиваются к его широкой улыбке — отодрать получится только посмертно, — и в грудной клетке на секунду становится больно: места мало, а чувств через край. он кричит приветствие в микрофон, сияет ярче самых сильных местных прожекторов, и чан уже слышит тональность исходящего от него адреналина, хоть песня ещё и не началась. дивная сволочь. джисон парой фраз раззадоривает и без того перегретый ожиданием зал, удобно перехватывает гитару в руках и бьёт по струнам — чану кажется, что прямо по мозгу. мурашки жрут его по всему телу. энергетика их концерта — нечто. чан не знает, было ли в нём хоть когда-то столько сил, но он кричит давно заученные тексты как умалишённый, подпевая и задыхаясь, безостановочно прыгая в такт дикому темпу, что задают парни. беспримесное, чистейшее безумие. чан словно переносится в другой мир, растворяется в нотах, как сахар в кипятке, становится частью чего-то невыносимо значимого и важного. ощущается магически и чертовски реально. хочется жить с такой силой, словно ему снова двенадцать. залпы пиротехники, крики зала, джисон в белоснежной рубашке и со сбитыми в кровь об струны костяшками — потерял медиатор ещё на третьей песне. капли пота катятся под воротник, губы прижаты вплотную к микрофону, а чану бы сжать в кулаке ослабленный узел черничного галстука, намотать на ладонь и притянуть ближе, чтобы пел прямо в мозг, игнорируя барабанные и раковины. джисон — это музыка. весь альбом в целом и каждая строчка в отдельности. сплетение нот и октав, неописуемая симфония звёздного пения. чану так хочется умереть под звук его голоса. концерт проходит бешено. измотанные и взмыленные люди всё ещё дрожат в экстазе даже после часа бешеной энергии, безостановочно льющейся в них через массивные колонки. джисон вытягивает звонким фальцетом последнюю песню — удивительным образом так и не охрипнув — и расхваливает каждого участника на сцене под одобрительно-восторженный гул зала. чан безумно удивляется, когда джисон вдруг упоминает и его. как человека, приложившего руку к записи отзвучавшего альбома, как того, кого до ужаса ценит вся группа, как их личного — господи помилуй — музыкального продюсера. чан не особо верит в происходящее, но когда прожектора указывают на него, а стоящие рядом люди хлопают по плечам, на разных ладах и тональностях голося «спасибо», то понимает — это реально. даже незнакомые ему лично хёнджин и феликс согласно кивают, ярко улыбаясь. джисон смеётся и шутит, чтобы фанаты перестали смущать их звукорежиссёра, а то не видать им вскоре новых песен. чан не знает, как можно не поддаться джисону. он говорит ему благодарности со сцены, а у чана жгутся губы и печёт глаза. хочется то ли рыдать, то ли целовать на глазах у толпы. чан ответственно стоит на месте, сдерживая себя от обоих исходов. поэтому джисон делает это за него — соскакивает в небольшое пространство перед металлическими ограждениями, даёт «пять» тянущимся к нему рукам, а когда доходит до чана, то без раздумий и сомнений, не оставляя ему ни единого шанса, сжимает пальцами футболку на чановой груди и тянет его на себя, ловя губами поражённый выдох. вопли зала переходят на ультразвук, где-то на сцене отпавшие в шокированных гримасах челюсти троих участников касаются пола, а джисону настолько плевать, что чан не знает, как выразить то, что он чувствует. как же чан им очарован. поцелуй длится немногим дольше пары секунд, и джисон явно знает, что ради этих мгновений ставит на кон всё: аудиторию, дружбу, известность, признание. джисон почему-то совсем не боится — чан чувствует его улыбку своими губами — и просто выбирает себя. чана. их. — спасибо, что были с нами сегодня! — как ни в чём не бывало кричит в микрофон джисон, запрыгивая обратно на сцену. — скоро мы выпустим столько песен, что заполним весь ваш плейлист, вот увидите! любим вас до потери пульса, мири*! зал кричит вновь, громко и радостно, с обожанием и признанием, и чан чувствует, что действительно стал частью чего-то неземного. чего-то многорукого, многоликого, беспредельного. чего-то, чего ему не хватало. чего-то, что он всегда искал где-то в глубине души. отошедшие от культурного шока парни подключаются к прощанию, толкают небольшие речи о том, как ценят присутствующих здесь людей и как рады выступать для них, а джисон оставшиеся минуты смотрит только на чана и сияет ярче любой сверхновой, источая звуковые волны беспримесного, чистого счастья. джисон бесподобен. а чан, кажется, всегда будет из-за этого ощущать себя всесильным и чертовски, чертовски беспомощным.