Больше, чем искусство

      — Ну, всё, мальчики, хорошо сегодня поработали. Джихун, выключи музыку, а то я сам себя не слышу. Спасибо. Да, так вот, умнички, продолжаем в том же духе и этот камбэк будет лучшим за нашу карьеру. А теперь отдыхать, и смотрите — ложитесь спать, чтобы через час уже видели десятый сон. Не засиживайтесь, ладно? До завтра!       Раздалась пара уверенных хлопков, ещё пара слабых, измученных, но довольных голосов, скорее всего Джуна и Дино. Где-то с заднего ряда, открывая бутылку минералки, заулюлюкал вечно бодрый, неприхотливый Сокмин. Он бы, кажется, ещё проскакал столько же, сколько за весь этот день, а сегодня они разве что только в обед не занимались хореографией, а неполный час жадно поглощали рамен. Мальчики не смотрели друг на друга — настолько вымотались, и почти не разговаривали, а, то хмыкая, то произнося что-то неопределённо и как бы в никуда, устало брели в спальни общежития. Будто бы ничего и не надо говорить, и вчера не надо было, и завтра они тоже молча, разбито разбредутся, чтобы утром следующего дня собраться в целостности, готовые к непрекращающемуся действию.       С ними же брёл и Вернон.       В дни, предшествовавшие выходу нового альбома (или крупным выступлениям), музыка гудела у него в ушах неумолкающим звоном, двадцать четыре на семь, а потому в свободное время он не слушал её, и любимые наушники лежали, забытые, под подушкой. Вместо любимых битов он вслушивался в мерные, хаотичные шаги мемберов, в тишину, порожденную их усталым молчанием.       Ах, тишина! Вернон не мог жить без музыки, но в такие времена он бы отдал душу дьяволу за возможность хоть бы ненадолго лишиться слуха. Хоть бы на часок-другой. Тут ведь даже получаса нельзя провести с собой наедине. Едва его голова коснётся подушки, он провалится в сон, немного скверного отдыха — и снова за дело. Сынчоль хочет, чтобы они идеально отточили движения в припеве. Что и говорить, вся группа этого хочет. Их глаза блестят от восторга, когда они думают о том, какой фурор будет, когда выйдут новые песни, когда дрожащие от нетерпения и восхищения фанаты будут снова и снова выкрикивать их имена.       Сколько бы не прошло концертов, сколь бы он не прикипел к сцене за столько-то лет карьеры, его худые колени каждый раз еле заметно подрагивают, когда на их слова, их движения, их взгляды Караты отзываются грохотом, сравнимым разве что с громом, многократно усиленным горным эхом. Это даже скорее особенная внутренняя дрожь, её не уловить ни камерам, ни самым внимательным фанатам, ни на одном фанкаме её не увидишь: она внутри. Вернон не променяет это ощущение ни на что на свете, потому что искусство, порождающее в людях такие чувства, было смыслом его жизни.       Но как же порой нестерпимо гудит и раскалывается голова от этих бесконечных битов, от вихря аплодисментов, от музыки, музыки, музыки…       Вернон любил музыку, возможно, больше всего в своей жизни. Дышал ею, она сопровождала все его существование. Раз так — как с некоторой печалью заключал Чхве Хансоль — любовь и впрямь бывает и коварна, и жестока.       “Джихун, выключи музыку, я сам себя не слышу”. Когда он услышал это от Сынчоля, в его горле застрял густой, противный ком, состоящий из этих слов. Вернону захотелось повторить их, выкрикнуть во всё горло, заплакать и умолять ими о пощаде, но ему хватило сил, чтобы промолчать и тихо продолжить путь в их с Сынкваном комнату общежития. Ком душил, но и не давал вымолвить ни слова. Так ведь будет лучше.       — Вернон, ты в порядке? На тебе прямо лица нет. Не болеешь?       От неожиданности парень чуть не отпрянул, да сил не хватило, а потому просто взглянул удивленно в сторону. Он отстал от остальных мемберов и с ним поравнялся их лидер, Сынчоль.       — Спал сегодня ужасно, не выспался.       Такие разговоры были в их тесном быту совершенно обыкновенными. Часто случается так, что в тесной мужской компании, члены которой в течение долгого времени делят быт, все в конце-концов начинают до озверения ненавидеть друг друга или, как минимум, презирать. Их долгая совместная жизнь была редким и, что ни говори, эпичным исключением — они породнились до того, что любили своих мемберов так же, как любили свои семьи, если не ещё больше. Особенно это относилось к их лидеру, и потому врать ему было до боли обидно.       Как бы просто всё было, будь дело просто в недосыпе…       — Точно? Хансоль, ты знаешь, я за тебя горой. Одно слово - и всё решим, если в моих силах.       И никаких слов про ответственность, которую каждый из нас должен несмотря ни на что исполнить, про то, что ему надо собраться, что скоро выход нового альбома и впереди много важной работы, и ещё парни смотрят, парни тоже устали не меньше его самого, и вообще, он своей кислой миной подрывает их боевой дух. Ни слова про то, что ему надо быть сильным даже тогда, когда он безнадёжно слаб. Сынчоль, как всегда, был настолько невыносим, что Вернон едва не разрыдался.       Вместо этого, слабо засмеявшись и спрятав за этим смехом то, как заблестели его выразительные, глубокие глаза, юноша ответил уже чуть более бодро:       — Ничего-ничего, вот выпустим альбом и тогда уж отдохнём. И я насплюсь на сто жизней вперёд, уж я обещаю. Всё окей, Чоль. Я справляюсь, правда.       “Я справляюсь, правда?”.       Сынчоль посмотрел на него своим особенным выражением лица, отражающим какое-то странное, сложное, запутанное чувство, смысл которого Вернон не мог никак разгадать. Он ничего не ответил, но, отвернувшись и тяжко вздохнув, бросил на него напоследок острый, всепроникающий взгляд, от которого стало и страшно, и до смешного уютно.       Простая, ненавязчивая забота Сынчоля заскребла на душе Вернона очередной мукой, на сей раз — вины. Может, Вернон и расскажет ему. Но не сейчас. Пусть лидер их группы ничего не сказал про ответственность, ему она хорошо известна. Она никуда не делась, впереди всё ещё новый альбом, куча мероприятий, концерты, съемки. Не время расклеиваться. Даже когда хочется, когда слаб, когда от этой слабости дрожат колени. Даже когда хочется хотя бы на час-другой лишиться слуха.       Сынкван, конечно, не смог спрятать своё любопытство так же далеко, как это сделал Сынчоль. У него и в мыслях не было оставлять Вернона в покое. Когда они погасили свет в их совместной комнате и уже собрались ложиться, Бу после долгого, мучительного молчания (явно изрядно его вымотавшего, надо полагать, больше чем вся сегодняшняя репетиция), вдруг разразился, как гром среди ясного неба:       — Послушай, Хансоль, — пусть он и заговорил внезапно, и наверняка хотел произвести при этом грозное и убедительное впечатление, и даже весомо и активно жестикулировал для этого, волнение всё же слишком сильно подавляло его, — я понимаю всё, и все эти штуки про командный дух и про то, что нам надо быть сильными и выносливыми, и ныть поменьше и танцевать побольше, но. — Тут он со значением поднял палец. — Но. Если бы я всё держал в себе и ничего бы тебе не рассказывал, как я обычно, как ты знаешь, делаю, я, наверное, однажды расплакался бы прямо на камеры, и прощай мой идеальный, безукоризненный имидж. Смекаешь? Так что, если не хочешь потерять лицо перед всей Кореей, тебе придётся быть со своими мемберами откровенным. Хотя бы со мной, знаешь ли. Правда, это форменное безобразие.       — Что форменное безобразие? Ты чего вдруг? — буркнул Вернон, усевшись на свое спальное место. Сынквану посчастливилось завести разговор не слишком поздно. Посиди он ещё минуту, горько насупившись и перебирая в голове, как бы заговорить с лучшим другом, и Хансоль бы уже видел десятый сон: засыпал он, особенно уставший, быстро, как сурок.       — То, что ты держишь всё в себе, вот что. Так никуда не годится.       Вернон помолчал, глядя на чёрную пустоту на месте его друга. Было темно, темнота страшно обступала его со всех сторон, как липкая, отравленная паутина, но, зная, что справа от него, совсем рядышком, всего в какой-то паре метров сидит точно так же в позе лотоса его верный Сынкван, Вернон совсем не чувствовал себя напуганным. Только уставшим и бесконечно запутавшимся.       Наконец, он через силу усмехнулся и умудрился даже отшутиться:       — Тебя просто бесит, что ты не заметил, как я пригорюнился. Сынчоль заметил, а ты нет.       Сынкван аж задохнулся от такой наглости. Фыркнул, пробормотал что-то, наверняка погрозил Вернону кулаком, да только сам Вернон этого не увидел — темнота стояла такая, что глаз выколи. Окна были плотно зашторены, свет фонарей лишь по узкой — такой, что и палец не всунешь — полоске пробивался из-под нижнего края жалюзи. Только после нескольких секунд звенящей тишины он услышал, как его друг рядом коротко, тихонько всхлипнул точно маленький ребёнок, боящийся, что его всхлип услышат и посчитают слабым, и в то же время надеясь, что услышат.       — Тебе и так грустно, а я тебя ещё донимаю, прикопался тут с какими-то глупостями. Прости меня пожалуйста, Хансоль, только не обижайся, ладно? Я просто понимаю Сынчоля. Увидел, какое у тебя лицо, и теперь места себе не нахожу.       — Лицо как лицо, в самом деле.       — Я таким тебя никогда не видел, — Вернон услышал и как испуганно звучал его дорогой Сынкван, и как он заёрзал на своем спальном месте, точно пытался, ориентируясь на голос, подползти к нему поближе. — Даже когда мы были трейни и нас хуже солдат строили. Вот я и подумал, знаешь. Нам просто ж не привыкать впахивать. Всегда было… тяжело, — это последнее слово прозвучало так жалко и тихо, оно булькнуло, как пузырь на поверхности трясины — глупо, одиноко и слабо, так что в тишине и темноте небольшой комнаты прозвучало как нельзя более подходяще. — Но вроде бы ничего такого особенного не случалось, такого, чтобы совсем из ряда вон. Скоро альбом целый новый дропнем. Мы здорово стараемся и у нас, блин, здорово получается. Я порой поражаюсь тому, как удачно у нас складываются дела. Мы молодцы. Ты молодец, — Сынкван долго молчал после этих слов, прежде чем продолжить свою сбивчивую, неуверенную речь. Вернон чувствовал, что друг не сказал ещё всего, а потому не спешил вставлять слово. — Только вот у меня впечатление такое, будто тебя это нисколько не радует. То-то я и решил, что что-то случилось, ведь не может быть так, что всё хорошо, хорошо, а потом раз — и оказывается, что всё ужасно, хоть веревку намыливай. Так ведь? Так что расскажи, пожалуйста, что у тебя на душе, иначе я точно до утра спать не буду и, наверное, окончательно сойду с ума. И рассказывай прям как на духу, как папе Римскому на исповеди. Чего мы, в конце концов, друг о друге не знаем?       Даже сквозь темноту Вернон в этой повисшей тишине видел, как испытующе, взволнованно, жалостливо и бесконечно трогательно на него посмотрел Сынкван. Наконец, парень растаял, с его губ сорвался долгий, измученный вздох, как будто все бремя его долгой жизни, сгустившись за его плечами, надавило на него со страшной силой. Вернон понял, что именно в эту минуту не боится рассказать ничего из того, что держал при себе, а вот завтра, когда магия момента спадет, когда шанс будет упущен, он вновь замкнется, и чувства, не найдя выхода, будут и дальше мучить его.       В конце концов, действительно, стало удивительно тихо. Спокойно. Вернон отчётливо слышал, как рядом обеспокоенно сопит заботливый, добрый Сынкван. Если бы только можно было всю жизнь слушать это сопение, стук его сердца, шуршание его пижамы, когда он неуверенно переминается на своем месте. Странным образом его одновременно и убивало то, как сильно его друг переживает за него, и давало недюжинную смелость.       — Сынкван, скажи мне, — проронил раздумчиво Вернон, — а что бы ты подумал, если бы я сказал, что не хочу больше заниматься музыкой?       Бу помолчал пару секунд:       — Что бы я подумал, помимо того, что ты рехнулся?       Вернон тихо, искренне рассмеялся.       — Точняк. Сразу после этой мысли, какая следующая?       — Что тебе надо отдохнуть. Срочно. Прям бежать отдыхать, сверкая пятками и расталкивая всех вокруг. Лежать на солнце и жевать травинку. А, кстати, про солнце, ещё бы я подумал, что тебе башку напекло. Что болеешь и бредишь. Что-то в таком вот духе. Но ведь ты ж не будешь всерьёз говорить, что хочешь бросить…       — Да ну нет, конечно, — уверенно отозвался Вернон. — Нет. Только у меня в самом деле ощущение в последние дни, будто я брежу. Я сегодня вдруг поймал себя на мысли, что хочу оглохнуть — только подумай об этом! Боже, ну я и кретин. Такой, что хуже некуда.       Вернон прыснул со смеху и провел худой рукой по лицу в недоумении с себя самого. Такого никогда с ним не творилось, что правда, то правда. Глаза их успели привыкнуть к кромешной темноте, и теперь он хорошо видел удивленное, напряженное лицо Сынквана, обращённое к нему со всей внимательностью, будто тот боялся пропустить самое жалкое, незначительное слово, мельчайшее выражение на бледном, красивом лице. Бу теперь тоже хорошо видел, как лихорадочно блестят у Вернона темные глаза, как вымучена его улыбка. Он молчал, не перебивая, хотя из него явно рвались самые разнообразные восклицания.       — Навалилось как-то все, Кван-и. То есть, не то чтобы что-то страшное произошло, от чего у меня вдруг руки опустились, и в то же время чувство такое, будто случилось и случилось когда-то давно.       — Знаешь, — Бу решился его осторожно перебить, — а ведь эти два месяца мы особенно убиваемся. Не то, чтобы раньше было время отдыхать, но вот с конца лета стало как-то и вправду невмоготу. Может, в этом дело?       — Два месяца? — Вернон задумчиво повторил эти слова, как будто не очень представлял, сколько это на самом деле времени, действительно ли прошло столько и прошло ли вовсе. Он тут же оживился и бодро закивал головой: он и поверил в объяснение Сынквана, и в то же время как бы вспомнил, что оно верное. — Точно, ты прав, я наверное тогда и начал загоняться. Я, бывает, тренируюсь, весь погружаюсь — ничего, кроме музыки не слышу, и тело само делает то, что нужно, — и тут меня мысли сами собой утаскивают в такую жуткую пучину, что аж холодный пот пробивает. Вроде бы ничего не думаю особенного, а начинаю себя как будто по кирпичикам разбирать. Кто я такой? Что я тут делаю? Куда несусь что ли. И накрывает.       — А то ты сам не знаешь, куда несёшься.       — Я бы даже не с кирпичиками это сравнил, а с клубком ниток. Я тяну-тяну за конец, а нитка не заканчивается и не заканчивается, и это пугает — где-то же она должна закончиться? И чем дальше она меня уводит, тем страшнее мне становится. Тебе может это показаться глупым, но я сегодня подумал: а что, если я ошибся с самого начала, ещё с детства? Я же музыкой начал заниматься ещё, мне кажется, когда задницу себе не умел подтирать, откуда мне было знать, чего мне надо в жизни, а чего не надо? Кван-и, я ведь и представить тогда не мог, чем мне нужно будет жертвовать просто ради того, чтобы заниматься своим делом. От чего отказываться.       — Хоть я и плоховато понимаю, о чём ты толкуешь, кажется, я начал схватывать, — всё так же аккуратно заметил Кван-и. — Ты устал от этого “распорядка”, да?       Вернон смотрел на него какое-то время молча и сжав губы в тонкую нитку. “Распорядок”. Странное слово. Жуткое слово, никто его не понимал так же глубоко и с тем же хтоническим ужасом, как он, как Сынкван, как все остальные мемберы. Оно и подходило тем обстоятельствам, в которые Вернон был погружен почти десять лет, и в то же время нет, и звучало как издевательская насмешка. Распорядок? Скорее, рабство. В иной формулировке оно не выражало бы и сотой доли той тоски, той несвободы, которую подразумевало.       Несмотря на это, парень почувствовал вдруг, как ему стало тошно от себя и своего собственного испуга: “Ах, распорядок его не устроил, слишком много приходится работать! — бросал ему на это прямо в лицо его внутренний голос. — Неженка сопливая. Ты живешь жизнь, которая большинству людей на планете и не снилась. Это даже не серебряная, не золотая, а самая настоящая алмазная ложка во рту, с которой ты идешь по жизни. Перед тобой, мерзавцем, открыты все двери. Ты волен заниматься искусством — смыслом твоей жизни — сколько угодно, пока кони не двинешь, не беспокоясь ни о деньгах, ни о чем на свете, и тебе ещё хватает наглости прикидываться страдальцем!”.       Внутренний голос был к Вернону безжалостен, и на такие аргументы ему нечем было ответить. Кроме разве что одного, самого главного, о чем он категорически с ним не соглашался: дело было не только в банальной усталости.       — Мне не хватает свободы.       Эти слова слетели с его губ сами собой, он не вполне отдавал себе отчет, произнося их. Но они прозвучали до того естественно и легко, что это тут же придало ему сил, как осознание чего-то очень важного, ключевого в безвыходном положении. Грязный ком из невысказанных, ещё не осознанных им слов, вставший в его горле ещё в тот момент, когда Сынчоль о нем забеспокоился, вдруг распутался и рассыпался, как будто его не было. Как будто это и было то, что он все это время хотел сказать. Топкая, вязкая почва истины, на которую он ступал из страшной невесомости, показалась ему сейчас тверже камня, надёжней всего, что он когда-либо знал.       — Я парень выносливый просто до крайности, ты меня знаешь. Нагрузки в последнее время на нас легли нечеловеческие — и ты тут прав. Но все же как-то терпят. Чего мне по-настоящему не хватает — это свободы. Это, наверное, звучит ещё тупее, чем всё предыдущее, что я тебе наговорил, но, в то же время, это же и самое искреннее. Я, наверное, как ребёнок, даже хуже, пожалуй. Я хочу, чтобы, когда мне пришло в голову — я бы лёг на землю и уставился в небо. Просто тупо в небо, понимаешь, как идиот какой-то из дорамы. Или сел бы на самолёт, да двинул бы в Лос-Анджелес, или в Токио, да хоть в Москву, хоть к черту на куличики. Или полюбил бы кого-нибудь. Да только я не могу этого сделать, я хочу, но просто-напросто не могу и всё. Ты же ведь тоже это чувствуешь? Кван-и, согласись же? Я ведь не рехнулся? Ты тоже думаешь, что хочешь полюбить, но… не можешь, не можешь?       Сынкван покивал головой, потупив взгляд. Они оба, не только как лучшие друзья, но и как профессионалы своего общего занятия, понимали друг друга в этом плане как нельзя лучше.       Караты, по ироническому и довольно печальному замечанию Сынквана, которое он сделал пару лет назад, не совсем верно понимают, почему их любимые биасы ни с кем не встречаются, не вступают в публичные отношения, а если и женятся, то довольно поздно. Часто это бывает не потому, что им запрещает компания. Точнее, не непосредственно по этой причине. Дело скорее в том, что давление на айдолов настолько мучительное, груз ответственности настолько велик, а график до того плотный и выматывающий, совершенно на грани человеческой выносливости, что у парней банально не остаётся физических сил, чтобы в кого-нибудь влюбиться. Их сил и любви буквально хватает только на своих фанатов — все остальные ресурсы пожирает бесконечная, беспрерывная работа.       Эта была печальная истина, которую молчаливым согласием разделяли и их мемберы, и многие другие собратья по несчастью.       — Соглашусь, Хансоль, — Сынкван очень долго молчал, прежде чем ответить. Он шмыгнул носом и, вытерев его рукавом пижамы, проговорил. — Конечно, ты не рехнулся. Это то, что любой нормальный человек хочет — свободу. Лежать и смотреть в небо, дышать и чувствовать, ни от кого не зависеть, любить. Да только, — Сынкван долго не решался закончить эту фразу, а перед тем как всё же решился долго-долго сверлил Вернона взглядом, будто боялся слишком сильно ранить его, — да только разве не это и значить делать искусство — отказаться от всего этого? По крайней мере, быть готовым отказаться.       Вернон фыркнул и, подобрав колени под подбородок, сокрушенно опустил голову. Не сосчитать, сколько раз за эти дни он приходил точно к такому же коварному выводу, но услышать его же от своего лучшего друга было, конечно, втройне больней.       “Неужели мы правы? В конце концов, разве я не смирился с этим давным-давно, ещё до того, как мы стали настолько популярными? Я же, черт меня побери, айдол и, кроме того, взрослый парень. Почему меня всё это удивляет теперь? Почему кажется таким жестоким и несправедливым?”.       — Я не был готов, — голос Вернона, обычно звучный и довольно низкий, показался сейчас не громче шуршания пижамы Сынквана — слабым, едва слышным за прерывистым дыханием Бу. — И никогда не буду. Может быть, я говорю об этом запоздало и вообще не к месту, но… Я дышать не могу, Кван-и. Воздух внутри моих лёгких — не мой. — Он помолчал, сосредоточенно изучая свои рваные, разбросанные мысли и их причудливые переплетения, вперив взгляд в такие же запутанные узоры на белой пижаме Сынквана. — Все же у меня такое чувство, что мы так считаем потому, что не знаем других путей. У нас в жизни никогда не было альтернатив.       — Хансоль, а ты ведь правда не собираешься бросать музыку? — немного испуганно проговорил Сынкван и даже схватился за край его подушки. — Ну не будешь же ты собирать капусту после всего этого где-нибудь на Ёсодо?       — Да нет, конечно, — подумав, ответил Вернон, хотя и не думал ничего плохого о том чтобы собирать где-нибудь в провинции капусту. — Я помню, Джонхан сказал какому-то стажёру в компании: "Отдать себя музыке — всё равно, что отдать душу дьяволу". Странно, он тогда улыбался, и трейни улыбался, но сейчас я понимаю, как тяжело ему было говорить это. В общем, я тоже уже отдал. Это, как говорится, контракт без возможности расторжения, я с искусством навсегда.       — Знать бы ещё, что это такое, это искусство, — буркнул Бу и, заметно расслабившись благодаря откровенному разговору, прислонился плечом к плечу Вернона, положив взлохмаченную голову ему на плечо. — Ты вот знаешь?       Вернон прыснул. А то он сам не в курсе, что это такое? Одно же дело делаем. Сынкван на это строил важное лицо и деловито отозвался:       — Ну, и что такое искусство? Отвечай.       Вопрос этот — странный и простой в сущности, требующий короткого, понятного ответа — был одним из таких, на которых коротких ответов не находилось. Более того, Вернон считал, что знает, и готов был вот-вот открыть рот, чтобы произнести его, но слова вновь застряли у него где-то глубоко в груди. Ответ казался очевидным, он вращался, как колесо вокруг оси, на кончике его языка, но вот прошла одна минута, вторая, третья, а парень всё молчал. Он не понимал, как ответить другу: всё, что приходило ему на ум, произнесённое, показалось бы глупостью.       А Сынкван только помахал перед его лицом указательным пальцем, как бы окончательно ставя его на место.       — И я не знаю, — вздохнул он. — Так что я хорошо понимаю, в каком смятении ты находишься. Я думаю, что пока ты не решишь для себя, что такое на самом деле это наше искусство, ты не поймёшь, ради чего жертвовал свободой, ради чего страдаешь сейчас.       — И не пойму, стоило ли оно того, — задумчиво кивнул Вернон.       Сынкван, подумав, цыкнул языком:       — Не стоило. В любом случае не стоило. По крайней мере, для себя я решил так.       Вернон с удивлением посмотрел на Сынквана сверху вниз, на его очаровательную взлохмаченную макушку, на кончик носа, который ему был виден, на пушистые ресницы спокойно прикрытых глаз. Бу никогда не представлялся ему человеком, способным к такой глубокой рефлексии и настолько серьезному разговору. Более того, он и представить не мог, что глубоко в душе его друг на самом деле не считает свою жертву стоящей.       Как же он живёт с этим?       — А как же фанаты? — проронил Вернон. — Их любовь? Мы — их вдохновение. Так уж не стоило, ты считаешь?       Сынкван помолчал, всё так же прикрыв глаза, словно прислушивался к внутреннему голосу, а затем с мягкой улыбкой ответил:       — Ты прав. Пожалуй, если бы не Караты, я бы точно уже давно собирал на Ёсодо морские ушки. И если бы не семья: родные, друзья, вы.       — Ну, нет, — Вернон тихо, слабо рассмеялся, и от одного этого смеха он почувствовал внутри неожиданный прилив сил. — Не видать им в рыбаках наш ангельский голосок, это я гарантирую. А нам, я полагаю, не видать отдыха до самой гробовой доски.       На короткое время повисло печальное молчание. Могло бы показаться, что Сынкван тихо соглашается с мнением лучшего друга, но на самом деле он о чем-то размышлял: его умные, хитрые глазки заговорщически сверкали во мраке их спальни.       — Ну, почему же, — спустя какое-то время кокетливо протянул Сынкван и глянул искоса на Вернона, все ещё комфортно расположившись головой на его плече, — до камбэка ещё прилично времени, да и упарываемся мы в последнее время, ей-богу, как проклятые. Может, уломаем агентство на небольшой отпуск? Хоть в пару дней, в неделю. Просто чтоб побыть наедине с собой, безо всякого: чилить спокойно, не высовываться. Скажем, что мы не то что из Сеула, мы из общежития ни ногой. Курочку закажем и будем вкусненько есть ее до тех пор, пока не затошнит. Киношки будем смотреть, ты пройдёшь наконец… что ты там хотел пройти. А? А?       Вернон улыбнулся мечтательно и при этом очень грустно. За такие заоблачные перспективы, конечно, можно было бы и умереть, и убить. Он и сам прекрасно понимал, что, пока он в таком упадническом положении духа, ему физически нужен такой отдых просто, чтобы работать потом дальше. Иначе он просто сломается. Но в то же время, для него было очевидно, насколько фантазии Сынквана — это просто фантазии.       — Бред. В агентстве только у виска покрутят. Скажут, мол, мальчики, вы башкой случаем не двинулись, у вас камбэк через месяц.       — Не скажут, если за нас Сынчоль вступится, — упрямствовал Сынкван. Парень весь приободрился, аж схватил Вернона за руку и давай ею трясти в разные стороны, одним своим светящимися глазами внушая нездоровую веру в его безумные слова. — И вообще, если мальчики все заноют вместе с нами — а они заноют — то тем более все получится. Все устали. Сокмин с Мингю вообще за любой движ, они всеми руками нас поддержат. Вону тоже в радость будет побездельничать. А уж если Сынчоль с Джонханом в наше положение войдут, они у менеджеров точно вымолят немного отдыха. Ты же знаешь, какая у Хана голова золотая. Ну, как думаешь?       — Не верю я что-то в такие чудеса.       Кроме того, Вернону не очень хотелось всем рассказывать, что у него на душе: как минимум перед Сынчолем, хоть он своему лидеру и доверял всецело, ему придется объясниться. Но все же уверенность друга воздействовала на него гипнотически. Бу странным образом умел убеждать людей вокруг себя и особенную власть имел именно над убеждениями Вернона.       Как-то раз Вернон взялся упорно спорить с Вону за пустяковый, казалось бы, вопрос: на Джонхане лучше смотрятся длинные волосы (Юн носил такие несколько лет назад, затем остриг и с тех пор не отпускал ниже шеи) или такие, как сейчас, покороче. По итогу спор вышел на то, какие волосы в принципе больше идут парням, и Вернон был готов умереть на том мнении, что длинные, безусловно, смотрятся краше, эстетичнее и вообще стереотипы — отстой.. Вону (в шутку) назвал такой подход гейством, и наблюдающий за их противостоянием Сынчоль тотчас же кинул в него профилактической подушкой. Вообще-то, Вернон всегда спорит, отстаивая свою правоту, до тех пор, пока противник не сдастся безоговорочно и окончательно (что значит, что он совсем старается не спорить). Но тут ситуацию спас даже не лечебный пендель лидера группы, а его неподражаемый Бу Сынкван.       Он не слышал тогда, с чего начался разговор, и кто тут за кого, а просто мимолетом бросил, что, конечно сейчас-то Джонхану больше идут короткие волосы, и чтобы тот даже не думал отращивать их обратно. И дальше пошел по своим делам. Сынкван сказал это с таким безразличием и непритязательностью, что Вернон загадочным образом мгновенно передумал и сказал: "Нет, ну знаешь, я тут подумал и, кажется, ты прав", оставив Вону в тотальном недоумении.       В общем, со временем Сынкван понял, какой властью обладает над мнением лучшего друга (который почему-то, хорошенько размышляя над его доводами, мгновенно находил их куда более благоразумными), и теперь, пока Вернон не успел разгадать, в чем секрет этого сверхъестественного могущества, пользовался ею безбожно и бесстыдно.       Например, в таких случаях,как сейчас.       — А вот зря ты так, — Сынкван снова весомо поднял палец и нравоучительно, ужасно серьезно проводил им перед его лицом, будто закрепляя гипнотизирующий эффект. — Надо в чудеса верить. Ничего не знаю, обязательно поговори об этом с Сынчолем. Сядь, как со мной сейчас, да поговори. Не стесняйся его, он же нам как брат, и он правда за тебя переживает. Любит тебя безумно, ты уж мне поверь. Вы обязательно договоритесь. А там, кто знает, может и случатся чудеса. Ну, а нет — так не укусят тебя за попытку. Я в самом деле так думаю, окей, а не просто пытаюсь тебя успокоить. Судя по тому, что ты говоришь, тебе ж ведь правда отдых нужен.       Вернон хотел было ему возразить вновь, вспомнить снова, что не ему одному, а всем парням сейчас до крайности тяжело, если не тяжелее, чем ему самому, но вновь не нашел ничего, чем бы возразить, а, может, и не хотел возражать, ему очень хотелось, чтобы Сынкван пожалел именно его. Именно его сердце сейчас металось по грудной клетке и болело, болело странной, незнакомой до последнего времени болью. Помимо этого, мысль о том, что он может облагодетельствовать не только себя, но и всех ребят, подбодрила его.       Пока он размышлял вдруг снова, хитро улыбнувшись, заговорил Сынкван:       — Ты только сам с Сынчолем говори, хорошо? И на всякий не говори, что я тебе это все посоветовал. А то я его боюсь иногда до чертиков. Договорились? Ну, вот и славно, иди-ка теперь спать. Давай-давай, завтра долгий, тяжёлый день, много работы, да ещё и с Купсом говорить. Дела, конечно, дела. Так что высыпайся, спокойной ночи, хороший мой.       И, выговорив это магической скороговоркой, Бу завалился обратно на свое место, забрался с головой под смятое одеяло и, кажется, тотчас же вырубился, захрапев, как паровоз, и оставив Вернона наедине с собственными всё такими же путанными мыслями. Да уж, что происходит в светлой, хаотичной голове его доброго Бу Сынквана — это загадка, над которой самые лучшие умы планеты могли бы биться годами и никогда не разгадать.       Вернон тоже лёг, завернувшись в одеяло, и, хотя обычно они спали, повернувшись друг к другу спинами, на сей раз он не нашел в себе сил отвернуться. Бодрый, утешительный голос утих. Ему нужно было хотя бы смотреть на него. Никуда не делось всепожирающее отчаяние: он чувствовал его холодную, тяжёлую руку на своей груди все так же отчётливо, как и во время тренировки, однако она уже не приносила столько страданий, как раньше. Странным образом тарабарщина Сынквана подействовала на него: не сразу, не окончательно, но он заставил себя успокоиться.       Мысли о том, как он завтра поговорит с Сынчолем и пугали, и странным образом успокаивали, потому что Вернон знал, что, даже если Эскупс откажет ему или их задумку не пропустят менеджеры, то сам лидер поддержит его всецело и ни на йоту не осудит. Было странно думать о перспективе хотя бы неделю, не то что месяц, ни о чем не думать, не быть ни перед кем в ответе, и как следует разобраться в себе, и в то же время сладко и волнительно.       Может быть, он к доктору сходит, к психотерапевту? А, может, и впрямь наестся хрустящей курочки в сладком соусе барбекю вместе с Сокмином и Сынкваном, они пошутят обо всём на свете, Сунён опять устроит какой-нибудь цирк с конями, и снова всё станет так же хорошо, как и раньше? Он пройдёт ту странную, новую игру, которая выиграла приз за игру года в 2022, закроет гештальт с одним хоррором, который начал ещё в январе, или спросит у Вону порекомендовать ему что-нибудь такое же классное, как The Last of Us, за который Чон его усадил ещё года три назад (всё потому что ему настолько понравилось, что он заставил почти всех мемберов пройти её). Может и впрямь случится чудо? Они же, наверное, правда бывают?       Этой ночью, привалившись боком к спальному месту Сынквана и ощущая сквозь дрёму на своем лице его теплое сопение, Вернон засыпал более счастливым человеком, чем просыпался утром.