Больше, чем искусство

      Разговор с Сынчолем получился таким неожиданно простым и даже клоунским, что Вернон вечером следующего дня с недоумением думал о том, какая муха его укусила, что он не хотел поговорить с ним с самого начала, и что Сынквану ещё пришлось его уговаривать.       Когда наутро на тренировке он поплелся к лидеру на ватных ногах и проронил невнятное “Можно поговорить с тобой пару минут?”, Эскупс аж загорелся весь от энтузиазма. Он бодро закивал и вышел с ним из зала, наказав Джихуну следить за остальными мемберами, что закончилось, впрочем, тем, что он в итоге выключил музыку, потому что мальчики взялись активнейше судачить о том, что ж всё-таки стряслось с их Верноном, да приставать с расспросами к сонному Сынквану. Тренировка была совершенно забыта.       То, что с ним делается что-то неладное, было для них чем-то настолько очевидным (ну, слишком часто они были друг у друга на виду, чтобы его подавленное состояние можно было скрыть), что Бу и не думал это отрицать, только тряс головой, махал руками и снова и снова повторял, мол, “Подождите вы — он сам всё расскажет”. Но человеческий шторм вокруг него не унимался. Больше всех упорствовал Сокмин: он схватил жилистыми руками с длинными пальцами его худые плечи и давай трясти за них Сынквана, доводя его тем самым до обморока.       — Что ты лепишь, негодяй?! Давай рассказывай, о чем вы там ночью шушукались, я проходил мимо вашей комнаты часа в два ночи и всё слышал!       — Так, может, сам и расскажешь, раз слышал? — вставил дипломатично Минхао, сложив тощие руки на узкой груди. Он выглядел безразлично, но ни у кого не было сомнений, что он чуть ли не больше всех сейчас переживает за младшего.       — Ну, я же не говорю, что я прямо-таки слышал… В смысле, я слышал, но не всё... Короче, чувак, подслушивать не вежливо! Я что, по-твоему, не вежливый?       — Это же буквально то, чем ты там занимался, — всплеснул руками Мингю. Вместе с Сокмином они порождали добрые три четверти шума, производимого мальчишками, и естественным образом урезонивали друг друга.       — Мы сейчас Вернона обсуждаем или кого? — послышался из-за широких плеч старших мемберов звонкий голос Дино.       — Да, Дино. Вернон, видимо, себя плохо чувствует, — густой, но тихий голос Вону потонул в общем бушующем океане восклицаний, перебивающих друг друга мемберов и топота их ног.       — А я вот тоже за ним в последнее время странности замечаю, — заговорил вдруг Джун. На его эти слова Сынкван тотчас же покраснел и уставился на него, кусая губы и сощурив глаза, и оставалось только гадать, отчего он так на это отреагировал. — Вернее даже не странности, а… Как-то он тише стал что ли? Вы так не думаете?       — Обычно его плохо слышно из-за воплей Сокмина, — Джошуа бессильно развел руками и улыбнулся кончиками губ. — Я за его стенаниями порой даже музыку не слышу.       — Я что, по-твоему ещё и тупой?! — раздались вдруг, заглушая всех остальных, действительно, громогласные стенания Докёма, обращённые чёрт знает к кому.       — Тупой ты и есть, дубина! — фальшиво, по-английски (ещё и с гнуснейшим акцентом) пропел шатающийся в наушниках в ушах Сунён, не то распеваясь, думая, что это продолжается тренировка, не то просто вдруг вспомнив какую-то никому неизвестную, глупейшую песенку.       — Ребята, так с Верноном что-то не так, я правильно понял? — Дино не уставал приставать к пререкающимся мемберам в надежде, что ему пояснят, в чем дело. Вону печально вздохнул, помассировав пальцами переносицу, приподняв кистью оправу очков.       Постепенно группа Seventeen, состоящая из прилежных, симпатичных и крайне воспитанных айдолов, погружалась в неуправляемый, но довольно дружественный хаос. Джонхан и Джихун стояли в стороне от всеобщей забастовки, со значением переглядывались и молча вздыхали, как будто перед ним были не куча серьезных, половозрелых мужчин, а утренняя смена младшей школы.       Мало-помалу Сынкван начал раскалываться, и по его отрывочным, неясным и очень коротким пояснениям, выжатым из его чуть не под пытками, обстоятельства стали мало-помалу проясняться. Парни попритихли, задумались, погрустнели. По их лицам как будто задул тот самый осенний октябрьский ветер, срывавший с деревьев у них за окнами последние огненно-красные и желтые листья; так же он срывал с них возбуждение и приподнятое расположение духа. Даже Сокмин послушно замолчал, хоть и не прекратил двигательной активности: он и Сунён ходили взад-вперед по студии, заложив руки за спиной, встречаясь где-то посередине её, а затем снова расходясь в противоположных направлениях. Остальные же мемберы то разлеглись кто где по залу для хореографии, то кучковались по двое-трое, особенно ничего не говоря и даже не глядя друг на друга.       Даже как-то холодно стало, хотя обогреватели во все электричество вырабатывали тепло. Холод, порожденный тревогой, заставлял парней ёжиться, и всё, чего им сейчас хотелось — это разрешить непримиримые противоречия, царящие в душе их драгоценного Вернона, протянуть ему руку помощи, вытянуть его из топкого болота заблуждений и грустных мыслей. Если, конечно, он вообще заблуждался.       Но пока с ним разговаривал Сынчоль. Они не говорили долго — Вернон был счастлив, что не пришлось полностью пересказывать все то, о чём они ещё ночью беседовали с Сынкваном. По итогу ему казалось, что он вообще ничего толком не объяснил ему: Купс просто смотрел на него своими тёмными, пронзительными, внимательными и бесконечно заботливыми глазами и читал его со скоростью ветра, как будто он фолиант в руке могущественного волшебника. Где-то посередине рассказа, где Вернон окончательно запутался (пристальный взгляд лидера всё-таки наводил в его голове определенную путаницу) и начал нести бессвязную околесицу, Сынчоль вдруг вздохнул всей грудью и, не медля ни секунды, преодолев то крошечное расстояние, что было между ними, обнял его, прижав к себе с медвежьей силой.       — Я тебя понимаю, я понимаю, понимаю, Хансоль, — в его голосе было столько уверенности, столько заботы и столько Сынчоля, что Вернон, не смутившись даже от такой близости, не поверил, а почувствовал, что он его, действительно, понимает. — Знаешь, это всё правильно — то, что ты говоришь. Боже, как же ты прав. Я идиотина, что вчера не понял этого, не увидел, как тебе хреново. Прости меня.       Вернона вдруг прижгло на месте воспоминание о том, что он вчера сказал лидеру, о том, что он соврал ему. Не высыпается он, как же. И Купс ещё извиняется перед ним…       — Я же сам вчера отбрехался, как последний кретин. Прости меня, прости, пожалуйста, просто я вчера… Как разбитое корыто был, честное слово. Не знаю, что сделал Сынкван, что меня разговорил.       — А я подумал, что, ну, может ты, и правда, устал. Мы тут как проклятые все, — Сынчоль вздохнул, и Вернон вдруг снова почувствовал, как изнутри его словно ошпарило раскалённой кочергой: под глазами у их красивого, идеального Сынчоля были такие синюшные мешки, будто он болел поистине неизлечимой болезнью и лежал в хосписе.       “Ну какой же я мерзавец, что заставил его переживать, — думал он, шатаясь от волнения и стараясь дышать как можно более ровно, давя в горле колючий, слезливый ком, — ему же и так не то что не сладко, а хуже, чем любому из нас. Мне и представить сложно, насколько больше с него требуют, чем со всех остальных. А ему ещё и хватает ресурсов выслушивать моё нытьё, обнимать…”.       Вернон не смог заставить себя отпрянуть, даже вежливую попытку вынырнуть из окружения его сильных рук не сделал. Они долгое время молчали.       — Смутно, но я вижу это, — вдруг проронил Сынчоль глухо, — как все мы чувствуем то же, что и ты. По-разному, по-своему, кто-то больше, кто-то меньше. Просто ты первый из нас, тринадцати, осознал, каково это на самом деле, быть айдолом.       — Между собой мы же часто говорим, что это то ещё страдание, — фыркнул шутливо Вернон, но это и не прозвучало, и не задумывалось как шутка. Слова лидера били в самое сердце, в причину его глухой, ноющей боли, но он почему-то не чувствовал столь необходимого облегчения.       “Всё потому, что я слабый. Я сломался первым. И неизбежно утяну за собой всю остальную группу”. Эти мысли так отчетливо отпечатались перед его глазами, как сложившееся в буквы кроваво-красное марево, как дурное предзнаменование, — неотвратимое и всесильное — что Вернон даже улыбнулся, приподняв кончики губ в безнадежном выражении лица. Ему подумалась на краю сознания очередная из его безумных мыслей: “Вот бы Сынчоль сжал его своими ручищами ещё сильнее. Вот бы хрустнули рёбра. Вот то, что я действительно сейчас заслуживаю”.       — Но редко говорим, насколько это страдание в самом буквальном смысле, — серьезно отозвался Сынчоль. Он долго думал, прежде чем снова заговорить, подбирая слова с большей тщательностью, чем если бы сотни камер смотрели сейчас на них, а через камеры — тысячи тысяч людей. — Я знаю, как сильно эта несвобода… убивает изнутри. Как она мешает жить. Ты можешь думать, что перед тобой открыты все двери на свете, но на самом деле самые важные из них закрыты крепко-накрепко, и у тебя никогда не будет к ним необходимых ключей. И спрятаться от этого факта достаточно, чтобы не думать об этом, чтобы жить как-то дальше, никогда не получится. Я… знаю это. Я просто это знаю.       Сквозь сгущающуюся красную, адскую дымку, застилающую его слух и зрение, удушающую его так, что даже просто вздохнуть печально у него не выходит, и он издает какой-то неопределенный, сдавленный, агонический звук, он вдруг слышит что-то. Какой-то тонкий, печальный звон, потом ещё один и ещё, как будто кто-то уронил недалеко от них что-то металлическое на покрытый плиткой пол. Затем он услышал торопливую возню, всхлип, шуршание одежды. Он попытался посмотреть назад, но не то дымка, не то чёрт знает что ещё, размывало картинку и он ничего не смог разглядеть ни позади себя, ни даже стоящего перед ним, обнимающего его большого, теплого Сынчоля.       Сынчоль тоже посмотрел позади них (они стояли не в самом людном месте, на лестничном пролете цокольного этажа общежития, где и был зал для хореографии), поджал губы в неопределенном выражении не то раздражения, не то просьбы о помощи, и, похлопав Вернона по плечу, заглянул ему с участием в лицо. Вновь поджал губы, провел со всей нежностью, что у него была, подушечкой большого пальца под его глазами — Вернон не понял, зачем — и произнес тихо:       — Пойдём-ка, заглянем в туалет, приведем себя в порядок, а потом вернемся к нашим. А то они заждались уже. Не бойся. Ваш Альфа никого из вас не даст в обиду, ясно? Даю тебе слово. Ну, идем.       За непонятным красным маревом, ослепившим вдруг Вернона, он и не заметил, как мимолётно Сынчоль, провожая его до уборной, переглянулся со стоявшим на небольшом отдалении от лестницы парнем, ничего ему не сказав, но так же тревожно поджав пухлые губы в тонкую, жесткую нитку.       Джонхан хотел было что-то сказать ему, но не смог выдавить из себя ни слова, только вертел и вертел в мелко подрагивающих пальцах именное кольцо мембера Seventeen, проклиная себя за собственную секундную слабость, неловкость и тупую привычку во время эмоционального напряжения снимать его и крутить, как последний идиот. Надо же было его уронить в самый неподходящий момент.       Уже когда звуки их шагов затихли в глубине плохо освещенного коридора, Джонхан вдруг цыкнул языком, тряхнул головой и едва слышно отчаянно простонал:       — Говоришь, не дашь в обиду? Какой же ты… Зачем давать обещания, которые не можешь выполнить?       И надел кольцо, сжав мелко подрагивающую кисть в кулак.       Когда в студию вернулся Вернон — умывшийся, более-менее пришедший в чувство — вокруг него тоже образовалось такое же человеческое торнадо, которое до этого окружало Сынквана, только куда менее взбудораженное, смущённое и не такое шумное. Сам Бу, в отличие от других парней, стоял чуть в стороне и с виноватым выражением лица напряженно корябал ногтями кончики пальцев, пару раз только вставив отчаянное:       — Да что ж вы его облепили, ему дышать нечем.       — Вернон, мы… я… ты… в общем, — Мингю делал усилие за усилием в тщетной попытке склеить свои слова во что-то стоящее того, чтобы открывать рот. — Дружище, ты…       — Да залепи ты уже, — Джошуа ткнул его локтём под ребра, поморщившись от его галдежа, а затем участливо, искренне взглянул Вернону в глаза своим проникновенным, змеиным взглядом и взял его ладони в свои руки. — Соль, я ничего не буду спрашивать, просто скажу, что, если бубнёж Бу тебя окончательно доконал, ты всегда можешь прийти ко мне. Я весь твой: мои уши и мой добрый, мудрый совет. Только звякни. Если стесняешься Сокмина, я его выселю моментально, no problem, dude.       — Эй, смотри, чтобы я тебя не выселил моментально! — взревел Докём, тряхнув головой. — У него полным-полно друзей помимо тебя, чувак.       — Он что, сказал, что я бубню? — Сынкван схватил ближайшего к себе Сунёна за рукав и начал его допрашивать: вопросы правильной самооценки и полного самоуважения были для Бу чертовски важны. — Я что, бубню по-твоему, а, Сунён?       — А ещё ноешь постоянно, — добавил Джош.       Его мягко, деликатно отпихнули Минхао и Джун. Они с высоты своего роста посмотрели на него, осуждающе качая головой, мол, “такой момент, Вернон здесь, а вы срётесь”. Джису только развел руками, приподняв уголки губ и молча показав Вернону знак: прижатый к уху кулак с отогнутыми большим пальцем и мизинцем.       — Помолчите уже вы все, — раздался вдруг ещё один неожиданный голос — высокий, мягкий, но необыкновенно звучный, принадлежащий Джонхану. — И в самом деле, отойдите хоть на шаг, он вам что, экспонат? Усмирите свою любовь хоть на полминуты.       Он образовался за спиной Вернона, и тотчас же все остальные мемберы отпрянули назад, как будто вспомнив, что и впрямь накинулись на своего друга как-то слишком уже активно: виновато потупились, устремив взгляды в начищенный пол, бормотали что-то извиняющееся, хмыкали и чесали затылки. Над всем этим пронесся усталый стон Чон Вону, скорбно глядящего на всю эту трагикомедию.       Но неожиданно для себя Вернона посетило странное, внезапное чувство: в холоде зала ему стало до смешного тепло. На его лице сама собой расцвела широкая, искренняя улыбка, такая же, как была у него на губах обыкновенно, которую Сокмин часто шутливо называл “Голливудская улыбка имени Меня”. Он с пылом обвел взглядом свою шумную, немного докучливую, но чертовски любящую семью и приложил все усилия, чтобы вздохнуть чисто и полной грудью:       — Ребят, я вас так люблю. Вы просто нечто, реально.       — Нечто — это верно сказано, — вдруг подал голос Джихун, и в полной тишине зала всем удалось расслышать его, хотя и было непонятно, он говорит это раздражённо или с иронией.       — Да ну не бубню же я, правда? — на сей раз Сынкван повис на длинном рукаве рубашки Вону. Он явно рассчитывал, что за галдежом его голос не услышат, но галдеж прекратился ещё секунд десять назад, Бу увлёкся и этого не заметил. — И не ною, я когда вообще ныл-то? Он же просто побесить меня хочет?       — Кван-и, да пошутил я, пошутил, ради бога, — взвыл Джошуа, закатив глаза и драматично вскинув руки к небу (потолку на самом деле). — Твоя ранимая душа убивает всё моё дерьмовое чувство юмора.       — А вот нечего тут, понятно? — пригрозил ему пальцем Минхао, сделав самую крутую мину, которую он только знал.       Зрелище Диэйта, кидающего старшему мемберу такие до страшного милые угрозы, у всех выбило воздух из лёгких, и даже Вернон прыснул со смеху, зажмурив глаза и согнувшись пополам. Растаяли и остальные парни, Сокмин загоготал, как гусь, и сказал что-то несуразное, похожее на ещё одну дрянную шутку, с которой покатились уже Мингю и Сунён. Джошуа фыркнул, посмеялся и, подмигнув Сынквану, послал ему воздушный поцелуй. Бу показал ему язык и покраснел.       Холодно больше не было. Обогреватели работали так, как могли, нагревая воздух во все обороты, но на самом деле главными источниками тепла теперь были двенадцать смеющихся, фыркающих, улыбающихся, кривящих рожи парней, стоявших друг другу ближе, чем обычно, ближе, чем во время исполнения хореографий. Они грели один другого неосознанно, теплом своих тел, теплом своих улыбок и тупых шуток, своей заботой, обращенной друг к другу и, конечно, к Вернону. И это, черт побери, работало. Это была самая настоящая магия вне учебных заведений, когда искренние человеческие чувства волшебным образом переходили в разряд физических величин, как будто бы даже влияли на мир так же непосредственно, как ветер за окном или обогреватель в комнате. Самые настоящие чудеса.       Вернон был даже благодарен Сынквану, что мемберам уже всё было известно, и ему нет необходимости повторять всё сказанное ещё несколько раз, тем более не нужно размышлять, а стоит ли вообще делить бремя своих размышлений с кем-то помимо лидера группы. Он купался в их добродушных, любящих взглядах и чувствовал, ко всему прочему, что никогда не заслуживал такой лучшей семьи, как эта.       “Ты слабый, и ты потащишь их на дно своей слабостью”, — вновь проскользнуло в его разум, он вздрогнул судорожно от этой мысли, покрывшись вдруг потом и отчаянно надеясь, что к мерзкому, горькому, как яд, пониманию того, что это правда, он когда-нибудь привыкнет.       Вошедший Джонхан выглядел свежим и бодрым, таким же, каким был до того, как тишком последовал за Сынчолем и Верноном на ту самую лестничную площадку, и производил всё такое же впечатление, будто всё знает лучше всех. Он мягко улыбнулся Вернону, похлопал его по плечу и, пересекшись с ним взглядом, сочувствующе кивнул. Джонхану хотелось еще что-то сказать ему, но он сжал губы и передумал, а затем произнес совершенно другое:       — Я скажу только вот что: я чертовски с тобой согласен. И каждый в этой комнате — тоже. Так что, что бы ты не думал, тебе не нужно справляться со всем этим пиздецом в одиночку. Знаешь, я себя слушаю и, наверное, звучу, как мамаша, которой сын признался в какой-нибудь ориентации, но, — послышалось пара смешков, Мингю прыснул и покачал головой, — я вот что хочу сказать. Раз мы все — все тринадцать — оказались в этой куче навоза, давай искать смысл всему этому вместе. Окей? И если ты запутаешься или заплутаешь…       — Или затупишь, — вставляет беззлобно Джошуа, в глазах его лучится искренняя забота.       — Он имеет ввиду, если не будешь знать, как разрешить свою проблему, — продолжил Джонхан, метнув на Джису взгляд острее острого, — мы будем рядом. И сделаем всё вместе.       Парни одобряюще загудели. У Вернона голова шла кругом, он не мог поверить в реальность происходящего, все, что творилось с ним, казалось сюрреалистичным наркоманским приходом, мечтой, возможной только в каком-то редком, счастливом сне. Он смущённо ерошил свои волосы, пытаясь как-то сжаться, оказаться меньше, чем он есть на самом деле, привлекать поменьше внимания — мемберы смотрели на него, и в лице каждого из них он не видел ничего, кроме подставленного плеча или протянутой руки — и поэтому он в глубине души радовался, как маленький ребенок, этому вниманию.       Ему хотелось прямо сейчас решить все противоречия, клубками из терновых ветвей лежащие у него на душе. Ему на ум вдруг пришла странная фантазия, что они, великая и прекрасная группа Seventeen — это больше, чем просто поющие и танцующие парни, выглядящие секси и периодически творящие на камеру буйства разного уровня кринжовости. Они — ученые, серьезные исследователи, алхимики, докапывающиеся до истины, до самых глубин и секретных тайн такого искусства, как исполнение поп-музыки. Им судьбой предначертано разбить оковы и найти возможность для людей, занимающихся тем же самым (Вернону они теперь представлялись по всему свету не популярными, всеми любимыми айдолами, а несчастными душами, обремененными долгом), существовать и творить, не завися ни от кого, свободно. Пока они вместе, пока они теплее, чем срывающий листья с деревьев осенний ветер (минус усилия обогревателей), пока они ярче, чем осеннее солнце, да и зимнее впридачу, им под силу всё — они вырвут из рук жизни правду, отольют голосами и сердцами самый лучший на свете философский камень. И будут любить так, как хотят.       Кто, если не они?       Джонхан вдруг, неожиданно для себя самого, протянул руку и отрепал его ласково по светлым, прямым волосам и, глядя на Вернона сзади, почему-то улыбнулся, задумавшись о чем-то своём.       А, может, он просто услышал быстрый стук шагов в коридоре, приближающийся к их аудитории.       В эту странную, загадочную, но довольно дружественную атмосферу влетел внезапно Сынчоль. Он шагнул к своим мемберам, все посмотрели на него, особенно Вернон — с надеждой в глазах, ярко отражающих свет люминесцентных ламп.       — Народ, я тут с важными новостями. Ой, вот это у вас тут жарко, может обогреватели выключить? — Сынчоль, видимо, выходил на улицу, и теперь в верхней одежде и в помещении ему слишком тепло. Скорее всего, дело в этом. —Так вот. Я так понимаю, все уже в курсе, в чем замес, поэтому скажу коротко и ёмко: я посоветовался кое с кем, и кое-кто сейчас пойдёт кое-куда, чтобы решить наш вопрос. Шанс успеха: семьдесят пять процентов.       Повисла пауза, Сокмин озадаченно переглянулся с Мингю и Вону, Дино протянул искреннее “чего-чего?”, и в целом мемберы мало что поняли из сжатой сводки новостей своего лидера. Сынчоль цыкнул языком и сказал:       — Объясняю для непонятливых. За нас менеджер замолвит словечко и выбьет у руководства компании выходные. Для нас для всех. Это почти что точно. Вопрос только в том, сколько — неделю или две.       Дружный вопль Seventeen’ов, наверное, пронесся по всему цокольному этажу, и только Вернон, ошарашенный, счастливый, благодарный и вновь чуть не плачущий от бури самых разнообразных эмоций, стоит, глупо улыбаясь их лидеру и не зная, куда себя в такой ситуации девать.       Он дел себя в самое верное место, вновь рухнув в крепкие, бережные объятия Сынчоля.       Чудо ли тому виной, провидение, или старания их упорного и даже упрямого Сынчоля, но случилось поистине невозможное: компания подарила Seventeen’ам ни больше, ни меньше, а добрых пятнадцать дней полноценного отпуска.       Было страшно представить, чем это потом обернется парням, какой авральной работой и рабским трудом, но сейчас, в моменте, восторгу их не было никакого предела. Все чествовали Сынчоля. Тот старался, как мог, отнекиваться (ему-то было хорошо известно, что после первоначального отказа, именуемого “мягким согласием”, в компанию поехал сам Джонхан, и чего-то такого впечатляющего им там наговорил, что вернулся в общежитие довольный и сообщил лидеру о тотальном успехе), но когда и Джонхан похлопал его по плечу, сказав “ну, вот это правда наш Альфа”, отнекиваться ему сразу перехотелось.       Сунён тогда сразу провозгласил, забравшись для пущего эффекта на диван в их огромной гостинной:       — Нет, вы что хотите говорите, граждане мои, а это надо отметить! Сокмин, тащи бутылки!       Сокмин тотчас же расцвел своей самой яркой и хитрющей улыбкой, показал Сунёну знак “о’кей” и тут же испарился в неизвестном направлении, чуть не прыгая по дороге от радости.       — Граждане, вы хотите сказать, что мы с таким трудом выгрызли эти выходные для того, чтобы вы по этому поводу нажрались до беспамятства? — Сынчоль сказал это в своей типичной серьезной манере, когда не было точно ясно, шутит он или правда наезжает. Только по выражению лица Джонхана в такие моменты можно было понять, что он имеет ввиду: Юн сейчас пытался спрятать улыбку за каким-то глянцевым журналом. — Вы, верно, попутали.       Сунён жалко заныл. Минхао всем сердцем и душой сейчас больше всего хотел, чтобы он слез с дивана и перестал наступать ему на ноги — это чертовски отвлекало его от книги, в которую он провалился третий день кряду. А потому пихнулся в шутку ногой, подвергая вестибулярный аппарат Сунёна суровому испытанию (Хоши, впрочем, закачался, как сосна на ветру, но умело “стоял” на своём), и сказал с каменным выражением лица:       — Попутали-попутали. Безобразничают и совсем страх потеряли.       — Хао, да скинь ты его уже ко всем чертям, — Джун еле дышал от смеха, складываясь пополам, наблюдая эту нелепую картину. Сунён показал ему язык.       — Но, вообще-то, это идея мне нравится, — вставил Мингю свои пять копеек, памятуя о том, как несладко сейчас Вернону и полагая, что ему следует развеяться в компании друзей. — Нет, не нажраться до беспамятства, а посидеть: культурно, интеллигентно, как мы умеем. Прочистить голову. Мне кажется, всем на пользу пойдёт. Когда мы последний раз так, а?       Сунён снова заныл и так и не слез с дивана, вновь оттоптав Минхао лодыжку. Мингю оглянулся вокруг на Вону и Сынквана в поисках поддержки своего взвешенного, разумного мнения, но первый молчал, стойко игнорируя вообще всё происходящее, а второй как назло куда-то запропастился: видно пошёл докладывать отлучившемуся на минутку Вернону добрые вести. Только Дино покивал ему, глядя в глаза с искренним уважением, как единственный, самый прилежный ученик, слушающий учителя в шумном классе.       — Культурно у нас обычно не получается, — философски протянул Джошуа, пожимая плечами. — Придётся нажраться.       — Так, всё, никаких нажраться, — отрезал сурово Сынчоль, вскинув на всех весомый, серьезный взгляд. Джонхан чуть со смеху не прыснул, отчаянно делая вид, что сидит в кресле, никого не слушает и читает новости моды из журнала с красивой нуной на обложке. — Ладно уж, хер с вами, я закажу что-нибудь вкусного, посидим, как говорит Мингю. Но имейте ввиду: хоть у нас и выходные, это не значит, что мы совсем уж будем в потолок плевать. Понятно?       — Да ты что, я за полмесяца без тренировок петь разучусь, — засмеялся, наконец, Джонхан, бросив на него поверх журнала ласковый взгляд лучистых, бесконечно хитрых глаз. — Правильно ты говоришь, в общем. Пару стримов запилим, чтобы нас никто не потерял. Наглеть никто не будет. А в остальном… давай уж отдохнём как следует, ладно?       Мальчики загудели с одобрением. Сунён таки не слез с дивана и Минхао таки спихнул его силой под одобрительный смех Джуна и проклятия и стенания Вону, на которого Хоши и свалился.       Вернону было хорошо — хорошо, как никогда за последние пару месяцев, когда нагрузки усилились, пожалуй, втрое, и на фоне постоянного физического и эмоционального напряжения он впервые подумал это коварное “я не на своём месте”. Нет, сейчас он был на своём месте. Оно было, с одной стороны, рядом с Сынкваном, то и дело бросающим на него короткие, но очень добрые, внимательные, нежные, заботливые взгляды, подкладывающим в его пластиковую тарелку то куриную ножку в панировке, то кусочек жареной на гриле свинины, то лук-порей в сладком соусе, то фирменное хрустящее кимчи Мингю, то ещё какую вкусность. А с другой — рядом с тихим, молчаливым Вону, от которого, несмотря на его обычную неразговорчивость, так и веяло родственной душой Тем более, что одна стопка соджу и Чон разговорился до того, что непринуждённо переговорил бы даже самого Сынквана.       Вот тут его место: рядом добрые, шумные, вечно балагурящие друзья, которые напивались быстрее, чем замечали это; под внимательными, но мягкими взглядами Сынчоля и Джонхана, сидящих неизменно рядом — они то шушукались между собой, то взрывались громким, совсем не презентабельным смехом, то ругали Сунёна за чрезмерную прожорливость:       — Нет, в следующий раз пусть они еду заказывают, — смеялся Сынчоль, указывая пальцем на Хоши, помещающего в себя такое количество курятины, что хватило бы на целого страуса. Тот и еще пальчики облизал и издевательски поклонился. — Они ж меня разорят с такими темпами!       — Бочка бездонная, куда ж в тебя лезет, — Джун заливался слезами, утирая глаза от смеха.       — А уж пью-то как! — Сунён, улыбаясь, вскочил и протянул свои телеса к той части стола, где сидели Вону и Вернон, подлив им в пустые рюмки ещё соджу. Параллельно, конечно же, неловким движением руки опрокидывая ни в чем не повинную тарелку с сашими и распечатанную, почти что законченную пачку сырного соуса. — Тьфу ты, ну и хер с ним. Пью, как никто больше не пьёт!       Вону поднес стопку к губам и, улыбнувшись широко, крикнул ему через шум их сборища:       — А то, так херово пить — это ещё надо уметь. Ты ж уже чуть не в сопли.       Хоши махнул на него рукой и неуклюже уселся обратно. Пробормотав что-то себе под нос, он тут же отвлекся на Сокмина, который, изрядно развеселившись об пару стопок, взялся с Джуном соревноваться в мастерстве комедии (как будто бы тут были какие-то конкуренты для такого профи, как Сунён) и показывал пародии то на одного забытого богом певца, то на другого, то на самого Джуна.       О чем они только не переговорили за этот долгий, громкий, уютный, теплый вечер. Сынкван посреди него прилип вдруг к сидящему от него по правую руку Джошуа, и считай, что до самого конца что-то с ним бурно обсуждал. Джош без устали подливал стремительно пьянеющему Бу все новые и новые дозы алкоголя, руководствуясь каким-то своим расчетом того, сколько ему можно выпить, а на вопрос Сынчоля о том, чего ж он сам не пьет, уклончиво ответил:       — Мне не стоит, я начинаю глупости говорить. Боюсь сболтнуть лишнего.       Сынкван посмотрел на него стеклянным взглядом, но с уважением, заметно качаясь и медленно пережевывая лист пекинской капусты:       — Джису, ты, блять такой классный, это так… умно. Ты… умный, просто пиздец, — Сынкван икнул. — Мне аж страшно.       Джошуа показал Сынчолю на него и как будто устало, но с хитринкой в глазах сказал:       — Вот, видишь, о чём я?       Сынкван же не унимался. Прошло еще пятнадцать минут, и Сынчоль, вспомнив о них посреди довольно беспредметного обмена скабрезными шутками с Дино (“Сынчоль, не учи ребенка своему паршивому чувству юмора, будь добр”, — морщился Джонхан), обнаружил вдруг Бу, сжимающего худую руку Джошуа обеими своими и говорящего ещё больше странных глупостей. Сам Джису вроде бы и выглядел так, будто думал про себя: “Вот докука, угораздило сюда усесться”, но в то же время и руку не пытался вырвать, и с откровенным интересом слушал бубнёж Сынквана:       — Хён, ну, ты же ведь п-правда не думаешь, что у меня что-то с голосом? Я же не б-бубню, правда?       — Нет, конечно, Кван-и, у тебя прекрасный, сладкий голос. Ты же знаешь, как он мне на самом деле нравится, — Джош смотрел на него, подперев подбородок ладонью, с нечитаемым выражением лица: не то мечтательным, не то скучающим.       Сынкван шмыгнул носом, зажмурился, приложив ладонь к губам, и проговорил севшим, пьяным голосом:       — Я сейчас заплачу.       Вместо этого, он выпил ещё — едва ли четверть стопки, больше ему Джису не подливал. Кроме того, эта ниша уже была занята: всхлипывания доносились с противоположной стороны стола, где, зажатый между гогочущим Сокмином и заботливо обнимающим его с трагическим выражением лица Мингю, рыдал в три ручья Сунён.       — Я люблю вас, ребята, пиздец, — хныкал он, и бормотал ещё много чего невнятного и даже матерного, а Мингю с отчаянием обреченного гладил его по ершистым волосам. Минхао и Джуна, сидящих напротив, до того веселила его страдальческая мина, что они достали телефоны и стали его снимать.       — Что-то мне аж снова работать захотелось, — угрюмо заметил Джихун, бывший до этого, занятый едой и своими мыслями, тише воды ниже травы.       — Психушка, — Вону с легким шумом выдохнул воздух, издав некоторое подобие смешка, а после обратился к Вернону. — А всё-таки хорошо. Ощущение прям такое… знаешь… фиг его знает, как будто сижу тут и прям моё это всё. Тут мне и место. Вернон с искренним интересом поражённо взглянул на него и, помолчав, покивал головой:       — Словно это и есть наш дом.       Хотя идея Сунёна налакаться как следует и была откровенно безалаберной, на Вернона такое застолье подействовало самым лучшим образом. Он ещё не прозрел в том отношении, в каком ему хотелось, но чувствовал, насколько же ему стало легче в окружении друзей, его семьи и без необходимости делать все те вещи, которые, особенно в последние месяцы, стали его тяготить до изнеможения. Снова он дышал полной грудью, и даже внутренний голос, нашептывающий гадкие глупости, на какое-то время заткнулся. Ему даже пришла в голову иная мысль, обратная той, которая пришла к нему накануне:       “Так, может, мне и впрямь нужен был лишь отдых — только и всего? Выпить рядом с Сынкваном, поболтать ни о чем с Вону, обнять Сынчоля… Послушать галдёж этих троих, да и всё, я буду как новенький? Какой ещё философский камень я собирался изобретать, я что, поехавший? Мне же нравится моя работа. Я обожаю хип-хоп, я люблю быть в потоке, я на седьмом небе, когда фанаты смотрят на меня с такими безумными, влюбленными глазами, будто я чёртов Элвис. Я, блять, люблю музыку. Нет, это всё чушь поросячья. Отдохнём немного — и я снова в колоде”.       — О чём задумался? — Вону долго, очень долго смотрел на него через линзы очков безразлично (его покерфейс всегда выглядел так, будто ему ни до кого дела нет), прежде чем, наконец, отвлечь его от своих мыслей.       По сравнению с предыдущими днями даже сложно сравнить, насколько проще и свободнее почувствовал себя Вернон. В голове его было так приятно пусто, там свободно, как по голой степи, гулял ветер, и общение с Вону о своих тараканах в голове классно эту пустоту заполняло. Лишь самую малость пьяный, он довольно путанно рассказал Вону о ходе своих размышлений, периодически заглядывая в спокойные, глубокие и необычайно притягательные глаза старшего. Тот смотрел на Вернона так, будто и без того знал его насквозь, будто прочитал его, как одну из своих книг, ещё задолго до того, как это сделал Сынчоль, и теперь просто слушает, будто ему интересно, насколько хорошо он расскажет о своем внутреннем мире, ведь самому Вону он известен намного лучше.       Их доверие друг перед другом было ничуть не менее глубоким, чем с Сынкваном. Вернон даже поведал ему не без кринжа про ту штуку, о которой задумался утром, насчет разбитых оков и о том, что все они — алхимики, и сам посмеялся с того, как это туповато прозвучало.       Вону протянул задумчиво и серьезно:       — Круто. Тут есть над чем подумать.       Вернон вздрогнул, похлопав глазами, но тут же махнул рукой:       — Скорее глупо. Над чем тут можно думать? Разве что над тем, в порядке ли у меня всё с головой.       — Не скажи, — Вону покачал головой. Он был лишь немного пьян, и его глаза смотрели твёрдо и чётко, не сползая с лица Вернона ни на йоту вверх или вниз, но было при этом в его уверенном, собранном взгляде что-то смешное. Возможно то, как он слишком медленно моргал. — Не скажи, не глупо. Я вот и сам задумывался о том же самом. И твое сравнение с философским камнем — это просто крутяк, как тебе такое в голову пришло.       — А вот, знаешь, как-то… — Вернон пожал плечами, сделав удивленное лицо. Слова и понятия, вместе с мыслями и прежними тревогами, страхами, расползались, как змеи, по голой степи в его пьянеющей голове, оставляя пространство для того, чтобы заново их собрать и разложить по полочкам. — Да ну, неважно. К черту этот камень… Я про что толкую-то?       — Про то, что на самом деле, дружище мой, — Вону подвинулся к нему поближе, не секретничая (их всё равно все слышали), а только создавая этой близостью особенное воздействие на Вернона, подчеркивая, что он говорит важные, правильные вещи, к которым надо прислушаться, — на самом деле, Сынкван прав.       — Я прав? — подал голос пьяный Сынкван, отпуская руки Джошуа и разворачиваясь к ним.       Джошуа бережно схватил его за руки уже сам и притянул к себе, заглядывая ему в глаза своими — лучистыми, красивыми, немножко змеиными:       — Ты всегда прав, Кван-и. И вовсе ты нисколько не ноешь, понятно, выкинь ты это из головы. Ну, не грей, давай.       В стопке у Сынквана уже была дай бог, чтоб одна пятая соджу.       — Он-то прав, а в чем? — вернулся к прерванному разговору Вернон. Он с живым интересом смотрел на Вону, вгрызая ровные зубы в сочную куриную ножку и ляпая щёки сырным соусом.       — А, собственно, как верно заметил Джису, во всём, — Вону протянул к жующему Вернону руку и пальцем стер с его лица последствия здорового аппетита. — В частности, в том, что он говорил ночью. Тебе, чтобы быть в ладах с самим собой и, ну, продолжать, надо бы определиться, что такое искусство. Да-да, вот так-то. Это самое важное.       — Да что ж мы, не знаем, что это такое? — подал вдруг голос Сокмин. Само собой, их диалог был достоянием всей команды, просто кто-то или молча слушал, или беспечно болтал о чем-то своем. — Мы ж музыканты, етить нас, а то мы не знаем, что такое исксусто… искс… сус… Та блядство какое, а. Грешные мои падежи.       — Корейский выучи сначала, а потом встревай, — угрюмо буркнул ему Вону. Вернон прыснул со смеху, вытерев с щек остатки сырного соуса.       — Вот уж и впрямь всё было бы в разы проще, если бы я понимал, что это такое, — озадаченно проговорил он, задумчиво глядя перед собой. — Вроде интуитивно понимаю, что это такое, но чтобы конкретно... Как будто бы никогда в жизни этого и не знал.       — Известное же дело, — заговорил вдруг в полный голос до этого слишком уже тихий Дино. Он обвел пылким взглядом хёнов и, покрываясь красными пятнами на щеках и шее, сказал смело, — Искусство — это любовь.       — А ну, — Вону поднял палец вверх, — любовь. Может быть. А только любовь к кому?       — Любовь, любовь! — заголосил вдруг сентиментальный Сунён, отвечая вместо Дино. Лицо его было абсолютно маковым от алкоголя и мокрым от слёз. — Любовь к фанатам, к Каратам.       — Если любовь, то к музыке уж скорее, — раздумчиво заметил Мингю, пожимая плечами и пережевывая сочный кусок жареной свинины. — Ну, а если мы говорим вообще про искусство, то любовь к тому, чем ты там занимаешься.       Сынчоль и Джонхан переглянулись, молча вслушиваясь в философский спор и никак не мешая младшим.       — А вот тут, собственно, и кроется слабое место такого утверждения, — чисто, спокойно, будто и не выпивал вовсе, ответил Вону, вновь весомо подняв указательный палец кверху.       — Слушай, мне кажется, если тебя продолжать поить, ты от Конфуция мокрого места не оставишь, — Вернон сказал это с искренним восхищением.       — Спасибо. Так вот. Что же это значит? Ты творишь искусство, правильно? — Вону обратился конкретно и к Вернону, и к Мингю, с которым спорил, и в то же время к какому-то условному “тебе”. — То есть, совершаешь определённую деятельность. Но при этом ты говоришь, что искусство — это и есть любовь к тому, что ты делаешь. Так и чем же ты на самом деле занимаешься: любовью к тому, чем занимаешься, или самим этим занятием?       — Замкнутый круг, получается, — Джун активно закивал, полностью соглашаясь с утверждением, что Конфуций раздавлен без какой-либо жалости и шанса на второй раунд. — Вону, ну ты и голова.       Они с Минхао чокнулись рюмками. Диэйт при этом выглядел так впечатлённо, будто все мудрые книжки по китайской философии, которые он читал, оказались ложью.       — Ещё версии? — Вону самодовольно улыбнулся.       — Говорю же, блять, искусство — это любовь! — вновь завопил Сунён, стукнув кулаком по столу. — Ай… Любовь к Каратам, понимаешь?       Мальчики согласно закивали. Сынкван повернулся вновь в сторону, растерянно спросив:       — Мне кажется, тут что-то важное без нас обсуждают…       Джошуа, прикусив губу, снова настойчиво, но трогательно аккуратно развернул его к себе, захлопав невинно глазками:       — Вот без нас и обсудят. Ты что-то говорил про то, что у меня ресницы красивые.       — Мальчики, можете не флиртовать, пока у нас тут важный философский разговор? — рассмеялся игриво Джонхан.       — Вас все равно не переплюнут, — крякнул Сокмин. Сынчоль за это с необыкновенной точностью кинул ему в раскрытый в приступе смеха рот листом салата. Сокмин сточил его за секунду.       Вернон какое-то время тоже думал над мыслью, так отчаянно и горячо озвученной Сунёном, но затем с сомнением покачал головой и решил вмешаться, заметив:       — Это же какая-то тщеславная мысль. Мы занимаемся искусством за то, чтобы нас любили, получается? В итоге выходит такой же точно замкнутый круг. Мы делаем искусство, чтобы нас любили, притом, что нас любят за то, что мы делаем искусство. Мне одному кажется, что, если рассуждать так, то искусство, получается, не так уж и необходимо в жизни?       — Почему же тщеславная? — возмутился Сунён. За красными пятнами перед пьяным взглядом он не увидел, как на замечание Вернона почти все озадаченно покачали головами, соглашаясь с ним. — Если мне нравится, чтоб меня все любили — это ж не значит, что я какая-то вниманиеблядь…       — Вообще-то, именно это и значит, — фыркнул Мингю.       Джун и Минхао заржали, хлопнув друг другу по коленке, и снова чокнулись рюмками. Сунён в смешанных чувствах, не совсем понимая, что на самом деле имеет в виду Вернон (да и что он сам имеет в виду), уткнулся в тарелку с соевым соусом, где плавали кусочки сашими, которые он туда случайно уронил.       — Нет, любовь фанатов тут тоже не подходит, — протянул задумчиво Вону, водя по своим губам указательным пальцем. — Если задуматься, тут и впрямь всё звучит глупо. Мы, действительно, любим и музыку, и Каратов, но разве можно сказать, что художник, у которого нет поклонников, который, может быть, даже ненавидим, не творит искусство?       — Этим художником был Винсент ван Гог, — повторил Сынчоль шутливо за знаменитым мемом про Эйнштейна, меланхолично опрокидывая в себя стопку.       В этот самый момент, забытый всеми, вдруг заговорил Уджи. Он осторожно вытер губы салфеткой и произнес, глядя куда-то в стол:       — Так же нельзя сказать, что музыкант, пишущий великую музыку и при этом ненавидящий своё занятие, не творит искусство. Небеса не оглядываются на наши пристрастия и увлечения, раздавая каждому таланты и, тем самым, определяя нашу судьбу.       Вону согласно кивнул и удручённо вздохнул.       — Так, может быть, — воспользовавшись образовавшейся шаткой тишиной, вставил своё слово Дино, — Джихун-хён, ты расскажешь, что думаешь? Кому как не тебе знать, что такое искусство.       Все с интересом посмотрели в его сторону. В самом деле, за ним закрепилось что-то вроде репутации человека, который в принципе в их совместном деле понимает куда больше остальных. Джихун же, всё так же глядя в стол, поднял кончики губ в печальной улыбке и отозвался:       — Хуй его знает. Я не тешу себя разными сомнительными объяснениями. Просто честно признаю себе, что не знаю, и не узнаю. Оно есть, и его в то же время и нет на свете. Вот и всё моё мнение.       Он подпер голову рукой, впутав пальцы в длинные, черные волосы и замер так, как будто уснул. Все внимание группы теперь вертелось вокруг этого философского спора: часто такое бывает, что во время пьянки и разгула парней такого возраста и такой профессии тянет на темы настолько экзистенциальные, что, когда после подобных удручающих заявлений повисает тишина, становится довольно-таки не по себе. Вернон поежился и, пытаясь отогнать это странное наваждение, попытался удобнее развалиться на своем сидении.       Вону протянул разочарованно, как будто ничего, кроме докапывания до истины его уже не интересовало:       — Да-а уж, так мы далеко не уедем.       — Нет-нет, надо с этим обязательно разобраться, — сонно покачал головой Мингю. — Мы обещали Вернону, что обязательно поможем ему разобраться со всеми этими тупыми сложностями, и мы должны постараться изо всех сил…       — Не сложности тупые, а ты, дылда, — Минхао, умостив на заметно опустевший стол руки по локти и положив на них голову, тоскливо вздохнул. — Люди тысячелетиями бились над такими вопросами, а ты хочешь за полчаса и с бутылкой соджу все познать. Так сказать.       — Верно, тут бутылки маловато, — подал голос Джонхан. — Надо просто выпить больше, Сокмин, есть ещё?       Докём пьяными глазами, но соображая при этом, как квантовый компьютер, профессионально просканировал стол, загруженный полупустыми тарелками, грязными остатками и жалкими объедками, над которыми возвышались, как обпиленный лес, бутылочки с соджу. Вернее, без соджу.       — Не, всё выпили.       — Значит, всё-таки нажрались, — грустно лупая глазами, протянул Сынчоль, оглядывая дремлющего Уджи и посапывающего в опасной близости к соевому соусу Сунёна. Лидер забавно покачнулся и, подумав о чем-то какое-то время, вдруг выдал удивлённо и жалко, — Хан-и, я тоже нажрался. Пиздец.       Джонхан согласно кивнул, еле сдерживая смех. Он и Джису были тут, пожалуй, самыми трезвыми людьми:       — Пиздец, Чоль, не то слово. Как ты мог?       Сынчоль выгнул пухлые губы дугой и сделал такое грустное, сокрушённое лицо, будто готов был в следующую же секунду зарыдать, если бы Джонхан не положил ему руку на взлохмаченную копну волос и, притянув к себе, положил его голову себе на плечо.       — Я тут думаю: Минхао дельную вещь сказал, — вдруг заговорил Вернон, серьезно глядя на мирно сопящего на своих руках Диэйта (Джун освободил ему немного пространства, убрав тарелки и упаковки со стола, чтобы его патлы не дай бог не чвакнули в ошмётки сырного соуса). — Это же такой вопрос, на который никогда не было и не будет универсального ответа. Каков смысл жизни? Что такое искусство? Люди задают себе такие вопросы, чтобы решить как жить конкретно им, так что каждый должен решить это для себя. Джихун уже решил — оно и есть, и его нет. Оно то, чем мы занимаемся, когда понимаем, какие таланты нам дарованы свыше. Просто и очень грустно.       — Мне не нравится такое определение, — буркнул Джошуа, почесав затылок. Это был первый раз, когда он полноценно включился в это обсуждение. Пусть это включение и было запоздалым, тем не менее, он не пропустил мимо внимания ни единого сказанного за столом слова. — Я тоже еще не определил для себя как следует, что такое искусство, но это… меня не устраивает. Я придумаю другое.       — Он вообще живой? — с сомнением протянул Джун, глядя на бормочущего что-то Сынквана.       Голова Бу покоилась на плече Джошуа и бесконечно издавала странные, булькающие звуки: то спорила с кем-то, то говорила что-то про ресницы, то меланхолично всхлипывала. Ему вторил спящий Сунён — с его стороны доносились подвывания, похожие на песню из их общего репертуара. Но в этот самый момент, когда все с умилением, хихикая, глядели на Сынквана, он неожиданно для всех вдруг открыл глаза, тряхнул головой и серьезно посмотрел на сидящего рядом Вернона.       — Вот и ты, друг мой, мой любимый Хансоль, пожалуйста, придумай другое. Ясно? Придумай обязательно, иначе я тебя сожру… с потрохами же сожру…       И шлепнулся головой обратно к Джису, засыпая окончательно, беззвучно и, кажется, теперь до самого утра, если не полудня.       Вону, весело жмурясь и сдерживая смех, хлопнул по плечу Вернона.       — Чтоб меня, Сынкван опять прав, — фыркнул Вернон, — он у нас заколдованный какой-то что ли?       “Придумать своё определение… найти свое искусство самому… Звучит как цель, к которой люди идут десятилетиями, разве я могу рассчитывать на то, чтобы мне хватит пятнадцати дней, чтобы я пришел к такому озарению?”.       Вернон посмотрел с тихим вздохом вокруг себя. Джонхан, собрав в кучку свои скромные силы, пытался, закинув руку Сынчоля за свою шею, вытащить его из-за стола так, чтобы это не имело последствий в виде разбитых бокалов и посуды. Ему на подмогу прибежал Сокмин — удивительно трезвый, кажется, в секунду переработавший всю ту некислую дозу алкоголя, пришедшуюся на его долю, в святую воду, он подхватил сильными руками огромные телеса их лидера и ловко потащил в сторону комнат. Мингю с видимым отчаянием на лице пытался урезонить окончательно напившегося Сунёна, чтобы тот очнулся хоть на мгновение и своими ногами доплелся до собственной комнаты, но чем больше он пытался, тем очевиднее становилось, что дело его безнадёжное. Джун точно так же тормошил Минхао и дотормошился в итоге до того, что сам чуть не уснул прямо на его широкой спине и тонких плечах. От этих телодвижений, трясущих стол с такой амплитудой, будто они устроили вечеринку не в Сеуле, а где-нибудь в Японии, очнулся Джихун. Тряхнув головой, он деловито, с достоинством встал, поцыкал языком, охватывая взглядом масштабы бедствия, постигшего его мемберов и, проходя мимо, потрепал Вернона по волосам. Да так нежно и ласково, неожиданно до чудовищно сильного в физическом плане Уджи, что Вернон даже покраснел, взглянув на старшего с удивлением.       Джихун проронил рассеянно, когда собрался уже уходить:       — Потрать это время с пользой, Хансоль. Постарайся найти своё искусство, хорошо? Иначе пара лет такой жизни, и можно впрямь сойти с ума. Или спиться.       Джихун икнул и по неровной траектории тоже устремился в спальни.       — А мы, если что, поможем, — услышал Вернон бодрый, немного меланхоличный и чертовски глубокий голос Вону. — Полагайся на нас, хорошо? И даже не думай, что это всё какие-то глупости, мы тут серьезные вещи ведь обсуждали. Пусть и толку в этом не было почти что никакого. Может быть, совместными усилиями как-нибудь возьмем и замутим этот твой философский камень. Нас тринадцать, а он один, в конце концов.       — Спасибо, — только и смог выговорить растроганный и усталый Вернон. Вону махнул рукой и, как-то по-особенному трогательно зажмурившись, обнял его за худые плечи.       Шальные огни всех оттенков радуги мерцали перед глазами Вернона, голова у него кружилась, как если бы он был на палубе яхты: немного тошнило, а картинка вокруг шаталась самыми разными и причудливыми образами. Опьянение топко и мутно растеклось по пустой степи у него в мыслях. Он плохо понимал, какие выводы должен сделать из всего этого странного, но такого приятного вечера, пронесшегося перед ним, как бешеный аттракцион (он решил подробнее подумать об этом завтра, когда будет получше соображать), но вот что было для него очевиднее всего: он не один. Он, черт возьми, не один, рядом с ним куча верных и любящих людей, которые переломятся пополам, но помогут ему обрести, наконец, себя. И от этого ему вновь до смерти захотелось заплакать, да так, как Сунёну и не снилось.       Но в жарких объятиях большого, пахнущего сочным одеколоном и алкоголем Вону, объявшего его со всех сторон щемящим душу уютом, плакать быстро расхотелось.