Больше, чем искусство

      Лидера Eclipse звали Алекс, и первое, о чем подумал Вернон, произнеся про себя это иностранное имя на корейский лад, это то, что оно оказалось созвучно с псевдонимом из собственного лидера Сынчоля — Эскупс. Наверное, по этой причине он сразу решил для себя, что и характеры у них относительно схожие: Купс был человеком заботливым, внимательным, но при этом же необыкновенно жёстким и властным, особенно, когда речь шла о его обязанностях в группе. Однако, в отличие от Сынчоля (у которого внутреннюю твердость характера можно было сразу, просто бросив мимолётный взгляд на его лицо или, наоборот, поймав на себе его уверенный взгляд холодных глаз), внешность Алекса производила совершенно обратное впечатление. Он, к слову, много, часто и необычайно заразительно улыбался, видно, от этого у уголков его глаз почти на любой фотографии можно было увидеть глубокие складки, расходящиеся влево и вправо, как лучи солнца.       На фото для Википедии он улыбался мечтательно, глядя в камеру и подперев подбородок. Казалось, что он был запечатлён спустя мгновение после того, как заметил, что его снимают: в его немного сощуренных глазах видна слабая тень удивления. На щеках — едва заметные ямочки, даже скорее намёки на них. Он сидел в кресле вполоборота к камере, закинув ногу на ногу, а руку, подпирающую голову, умостил на подлокотнике. Слабо вьющиеся тёмные волосы — совсем не короткие, но и не такие длинные, чтобы лежать на плечах, и какие-то грубовато обстриженные — накрывали лоб и прятали уши. Всё прочее за его фигурой было темно и не в фокусе. Подпись на сайте гласила: “на TGA 2019”.       — Он, должно быть, или старше меня, или моего же возраста, — подумал Вернон, мотнув страницу ниже.       “Родился в 1999 году в…”.       — Младше?! — чуть не сказал он вслух, вовремя зажав себе рот. — Нет, тут однозначно что-то интересное. Сокмин прав, надо ещё покопаться.       Копать было что, и только из одной Википедии он нарыл много чего занятного. К тому времени уже все разошлись по своим комнатам, и сам он, вернувшись к своему спальному месту, обнаружил мирно и, как всегда, крепко спящего Сынквана. Только сам Вернон пока что не собирался отходить ко сну: любопытство терзало его. Что это за люди? Чем они, в конце-концов, занимаются? Они и в целом вызывали интерес новоиспечённого фаната: симпатичные до чрезвычайности, да ещё и пишут фантастическую музыку. Непременно надо выяснить, что ещё они написали, где работали, какую исполняют музыку. Какое их искусство? Вот самый главный вопрос, который ему не давал покоя. И неужели они такие же невольники, как и он сам?       Началось грандиозное исследование. И такое же грандиозное падение нашего айдола в то, что те же Караты, например, называют “фандом”.       Перво-наперво он выдвинулся в сторону их музыки — его она, как музыканта, заинтересовала больше всего остального. То, что они работали в качестве композиторов к разным игровым проектам, он уже уловил, и трогать это не стал, он ещё не допрошёл ту игру, так что спойлерить себе саундтрек к ней ему не хотелось. Открыл ютуб, включил наушники, чтобы не тревожить Сынквана, и быстро отыскал всё необходимое. И оказался завален тонной контента. Быстро нашлась их официальная группа, оформленная просто и загадочно: их логотипом, по крайней мере на этот момент, было невесть зачем взявшееся изображение ледоруба. Вернон подумал:       — Рок, наверное, исполняют, — и немного расстроился, большим любителем этого направления он не был, предпочитая разве что самые лёгкие его разновидности. — Типичная обложка альбома какого-нибудь heavy metal или типа того.       Он оказался чертовски близок к истине: Вернон очень быстро заметил, что это связано с последним из вышедших у них альбомов, он и назывался “Eisbrecher”, то есть “ледоруб”. Поинтересовавшись чисто из праздного интереса, он узнал, что прошлогодний камбэк был воспринят самыми разнообразными отзывами, от восторга до тотального непонимания того, как сильно изменился стиль исполняемой ими музыки.       Вернон послушал пару песен, названия их были говорящими: “В глубины и в бездны”, “Отъебитесь”, “Контроль потерян”, “Свобода рождает монстров”, и ещё несколько в таком же духе, и все они произвели на него странное, но неизгладимое впечатление. Он бы соврал, если бы сказал, что никогда не слышал подобного в своей жизни — это был крайне крепкий металл, к счастью, без раздражающих визгов главного солиста (хотя и голос его был относительно грубым и впечатляюще низким, одного тембра с Вону), и звучания крайне бодрого и даже бесшабашного. Агрессивные партии солиста и такой же отчаянный ритм ударника задавали крайне претенциозное настроение, и из-за того, что пелось в них на немецком, которого он не знал, посыл авторов остался для Вернона загадкой за семью печатями. Лишь по комментариям, реакциям и рецензиям (а шум вокруг этого альбома стоял невероятный) он уловил: Eisbrecher — грубый, наглый и жестко-непримиримый вызов, который Eclipse бросали всему миру.       Вот только некоторые из комментариев:       “Раньше они были куда мягче, когда это они перешли от бодрого пауэр-металла к такому?”.       “Люблю их инди-эру, у них была такая лирика, что я потом рыдала неделями, а это всё туфта”.       “Не, новые песни хороши пиздец, просто это было очень неожиданно. Они после 22-го как в рот воды набрали на три месяца, ни гастролей, ни обновлений — ничего. А потом объявились с камбэком, да с каким”.       “Да, тексты убойные, мне нравятся. Это что-то типа панк-рока уже: нахуй правительство, нахуй авторитеты”.       “Ребячество. Панк-рок умер”.       “Сам ты умер, черт ебаный”.       “А солист у них всё такой же секси, как и раньше, не знал, что он может делать свой голос таким низким”.       “Боб, что за камин-аут, я вижу твои реплаи. Можно мне не засорять ленту воплями про секси-солиста?”.       Знатно насладившись типичными радостями обсуждений в интернете, Вернон дослушал залпом весь остальной альбом — и ему чертовски понравилось. Можно было сказать с уверенностью, что ему никогда не заходила такая музыка, и это был первый раз в его жизни, когда он тащился практически со всего, в том числе с грубоватого пения солиста, лишь в “бридже” переходящим в его настоящий голос — мелодичный, зычный, более высокий и близкий тембром скорее Мингю или самому Вернону, чем Вону. В общем, опыт этот был непередаваемый и уникальный, и парню захотелось ещё.       Он пошёл смотреть клипы: качественные и крайне хорошо поставленные, они явно не злоупотребляли графикой, а если она была, то смотрелась отлично. Видеоряд от песни к песне явно связывал какой-то сюжет. Их компания то несётся куда-то на поезде, который по итогу переворачивается, то управляет при помощи рычагов и кнопок огромной паровой машиной, выходящей из-под контроля с эпичным взрывом в конце, то, управляя потоком пламени, как волшебники, освещают глубокую бездну в параллельном мире и растапливают грандиозную ледяную стену. Всё красиво, эпично, и ничерта не понятно. Словно из желания единственно запутать Вернона, отчаянно напрягающего свои мозговые извилины, в каждом клипе фигурируют те самые ледорубы. В одном его присылают кому-то по почте, а кто-то находит его вместо инструмента в футляре для гитары. Во втором они ими пытаются чинить выходящую из-под контроля машину, а в третьем они ими колотят глыбу льда, и та красиво и сочно разлетается на части. В комментариях к последнему даже кто-то удачно пошутил, что наконец-то они использовали эту херню по назначению.       — Наверное, всё это имеет глубокий смысл и что-то да значит, — успокаивал себя Вернон, ни бельмеса не смыслящий в немецком, на котором они пели, пытаясь как-то уследить за происходящим.       Единственное, что он для себя закрепил: в основном их выступает пятеро, остальные появляются эпизодически или в качестве массовки. Первым делом он их запомнил, и первым ему запомнился лидер и, собственно, солист — Алекс. Он в каждом клипе первым делом искал глазами его, и каждый раз, когда он делал эпичную позу, воздевая руку и глядя со значением в камеру, сердце его делало в груди волнительный кульбит. Хорош был, черт побери, цеплял Вернона чем-то его выразительный взгляд темно-зелёных глаз и небольшая наигранная серьёзность, характерная всем этим солистам из тяжёлого рока, а, возможно, и характерная для него вообще.       Ещё среди них был такой мужчина, которого скорее всего назвали бы в Корее “вижуалом” — отвечающим за красивость, а, возможно, ещё и за эгьё. Линсент, которого Сокмин назвал панибратски “французиком”, действительно выглядел как тот самый айдол с обложек дорогих журналов: мягкие, нежные, женственные черты лица, идеально овального, к тому же, длинные, густые ресницы, подведённые глаза и пухлые губы — всё это дополняли длиннющие, как у девицы, волосы. Самый настоящий фэнтезийный эльф, ни дать, ни взять, с одним только отличием, что играл на бас-гитаре с отдачей, пылом и жаром, достойным каких-нибудь рок-н-рольщиков гномов.       Был у них, кстати, и пресловутый гном рок-н-рольщик, правда ростом и статью больше всех остальных своих мемберов вместе взятых. Этакий викинг, огромная, широкоплечая детина с длиннющей русой бородой и приличным брюшком производил впечатление грозного мужчины, и был, как позже выяснится, самым взрослым участником группы. Отвечал он, помимо маскулинности, за всё подряд: мог и за клавиши встать, и на бас-гитаре натренькать что-то приличное. Ещё и звали его непривычным для корейского слуха шведским именем Аксель.       Место за барабанами занимал только один-единственный человек, палочками даже на самом базовом уровне больше никто не владел. Уникальность их ударника (а точнее, ударницы) была ещё и в том, что это была единственная девушка в их группе — та самая, от которой в осадок выпала добрая половина Seventeen, особенно Вону и особенно с её накаченных рук. Вернон мог поклясться, что силы этих бицепсов хватило бы даже, чтобы угомонить вышеописанного гнома, и он бы отдал всё, лишь бы хоть раз увидеть их за армрестлингом — и поставил бы он совершенно точно на неё. Серьезную, привлекательную женщину звали Соня, и благодаря странному комментарию Вону, он сразу её имя запомнил: кто же не знает знаменитую Соню Блейд из Mortal Kombat.       Последним оригиналом был клавишник (по крайней мере, так указывалось на странице в интернете, но Вернон быстро заметил, что они жонглировали между собой инструментами по мере необходимости, умея играть, наверное, на всем что угодно — от органа до губной гармошки). Этот парень, который то и дело в клипах светил бесстыдно свой подкачанный пресс, забитый до груди густыми разноцветными татуировками, был среди них единственным корейцем, звали его Кан Джувон. В некоторых треках именно он пел с Алексом дуэтом, и делал это на таком чистом немецком, что Вернон окончательно запутался в своих предположениях о том, как такая многонациональная, колоритная и разношерстная компания могла собраться вместе.       Какая история может их связывать? Что они играли до этого? Чем они занимаются на стримах? Какой на самом деле характер у их улыбчивого лидера с низко-высоким, звонким голосом и глубокими складками вокруг глаз, так непохожего на типичных панков или металлистов, которые обычно и должны выпускать всякие провокационные альбомы с заглавными песнями типа “Отъебитесь”? В самом деле, образ Алекса не наталкивал на мысли о каком-то бунте или протесте. Что это всё значит, и о чем вся эта странная, но такая прикольная группа?       Вернон засыпал, не сняв наушников и не выключив их плейлист последнего альбома, и с каждой секундой он становился не только ближе к царству Морфея, но и к осознанию, что такая грубоватая, шумноватая, энергичная музыка ему тоже начинает нравиться.       Следующий день был самым настоящим днём открытий и новостей, причем самого разнообразного характера. Какие-то из них пришлись Вернону по душе, иные разочаровали, а третьи настолько не укладывались в его голову, что он потом ещё долго их обдумывал, не понимая, как к ним относиться и что с ними делать. А ведь шёл всего-то лишь второй день их полумесячных каникул. Чего можно было ожидать к пятнадцатому — страшно и представить.       Утром к ним в общежитие нагрянул не кто-нибудь, не менеджеры, и даже не многоуважаемый господин На “PD” Ёнсок с какой-нибудь вдохновительной речью, а сам Ван Джексон. Его прибытие, воистину, можно было бы сравнить с громом посреди ясного неба: все не только переполошились, но и знатно перепугались, в частности те, кто особенно не общался с ним, и кому пришлось гадать, зачем участник другой группы, GOT7, никого заранее не предупредив, даже Сынчоля, прибыл в их скромное жилище.       Перепугались, правда, надо сказать, исключительно по той же причине, по которой их напугал бы внезапный визит кого-то из агентства: тогда парни решили бы, что их ждёт очередная безумно важная работа, которую никак нельзя отложить на будущее. Прибытие взбудораженного, уставшего, раздражённого Джексона, по поведению которого никогда нельзя было бы с уверенностью сказать, что он на самом деле думает и что вообще происходит, поначалу тоже связали именно с такого рода происшествием.       — Ну всё, шабаш, плакал наш отпуск, — присвистнул озадаченно Сокмин, напяливая треники и вслушиваясь из своей комнаты в доносившиеся со стороны гостиной вопли в духе “Джексон? ЗДЕСЬ?!”, а так же “Рады видеть, хён, пожалуйста, вот сюда”. — Этот хён-хренён нам щас всю малину пообламывает, помяни моё слово.       Хён, вопреки всяким ожиданиям, первым делом затребовал предоставить ему горячую ванну и приличный обед, иначе отказывался от всяческого взаимодействия, заламывая руки и картинно прикрывая глаза.       — Мальчики, я только что с самолёта, двадцать часов ни сна, ни отдыха, я голоден и от меня воняет. Никаких разговоров, пока я не приведу себя в порядок! Это не обсуждается.       Капризный нрав Джексона на самом деле не вызывал такого уж большого раздражения у парней, тем более, что большая их часть была хорошо с ним знакома (или, как некоторые, поверхностно, и им хватило). Уж по крайней мере общее представление о его причудах имел точно совершенно каждый, потому парни взялись обустраивать быт нового гостя. Лишь после добрых полутора часов в горячей ванне и домашней еды личного приготовления Ким Мингю, приправленной раздражением и недоумением от того, какого лешего он должен готовить ещё и на “этого”, Джексон сделался приветлив и словоохотлив. Хотя и остался язвой, то есть, обычным собой.       Оказалось, что прибыл он буквально только что с рейса из Шанхая, а до этого, позавчера в Сеуле, он имел удовольствие общаться с некоторыми своими знакомцами из BTS — Юнги и Намджуном. Следует напомнить, что с недавнего прошлого и эти ребята, и Seventeen входили в одну огромную компанию, и начальство у них теперь было, в общем-то, одно и то же. Так вот, они рассказали Джексону в подробностях о тревожных слухах, которые до них дошли: их было, в целом, два, и оба неприятным образом касались команды Сынчоля.       — Я пока был в Китае всё думал, — рассказывал Джексон Эскупсу, в то время как остальные напряжённо его слушали, — может, позвонить тебе, обсудить всё в тот же самый день, но я и подумать не мог, что в компании всерьёз говорят о чем-то подобном! Это что-то в самом деле из ряда вон, я решил, что попусту тебя взбаламучу. Но я переговорил с парой людей и оказалось, что эти старые маразматики вполне способны такое вот выкинуть. Импотенты чёртовы…       — Хён, так не мог бы ты.., — Сынчоль аккуратно попытался подвести его к мысли о том, что всё-таки надо бы ему поведать, в чем, собственно, дело. На самом деле, он уже догадывался, а потому особенно внимательные из парней, вроде Джонхана, уже видели к тому моменту, как попунцовел напряжённо их лидер, как вздулась вена на его точёной шее, как по его виску скатились тяжело капли пота.       Джексон посмотрел на него, сложив брови уголком и вертя палочки для еды в длинных пальцах, с выражением искреннего страдания на лице: он не знал, с какой стороны подступиться к этому разговору:       — Сынчоль, правда, я и не знаю, как тебе рассказать. Ну, раз я начал, то… Что ж… А, вот, кстати, Верн тут? Хансоль? Начну лучше вот с этого.       Вернон не сидел с ними за столом, но стоял неподалёку, под руку с таким же озадаченным Сынкваном и любопытно глядящим на происходящее своими хитрыми оленьими глазками Джису. Общая тревожная атмосфера и непонимание происходящего до него донеслись быстрее, чем новость о том, что его знакомец Джексон гостит у них, так что в общей суматохе они даже не поздоровались, как полагается.       — Здравствуй, хён, — выдавил из себя Вернон. Что он отчетливо понимал, так это то, что “тревожные слухи” непременно связаны с ним, и это мгновенно убило его наповал. Ему теперь было очевидно, зачем Джексон преодолел такой путь аж из Шанхая сюда, и тотчас же им овладело страшное чувство вины.       Джексон, пересекшись с ним взглядом, охнул и, встав из-за стола, небрежно бросив и палочки, и еду, и то, что он собирался сказать Сынчолю, подошёл к нему, взяв озабоченно его руки в свои.       — Ты как, держишься? — только и спросил он, заглядывая Вернону в глаза.       В одном только этом вопросе, в простом, серьёзном, прямом взгляде крылось несоизмеримо больше, чем три простых слова. Во всём — интонации, особенном этом фамильярном жесте, когда он в своих руках сжал с усилием его, в том, как он осторожно наклонился к нему, понизив голос, как будто обращал внимание не на что-то ещё, а исключительно на его чувства и переживания — крылась целая вселенная. Больше всего в этот момент Джексон излучал понимание. Он знал, почему Вернон не просто отдыхает, а именно что “держится”, почему ему нужно было физически услышать от старшего товарища именно эти три слова, на которые, в сущности, не нужно было и отвечать.       Но Вернон ответил с улыбкой:       — Спасибо, хён. В компании, наверное, недовольны мной? — улыбка на этих словах — непрочная и слабая — рассыпалась в растерянное выражение.       — Эти пердуны вечно всем недовольны, — фыркнул Джексон, отвернувшись. За стол он так и не вернулся, а в возбуждении ходил по столовой между сидящими парнями и теми, кто стоял вокруг. — Им палец в рот не клади. Жалкие мерзавцы. Простите, я не должен так говорить про ваше начальство, но, вы сами знаете, оно везде одинаковое. Да, малыш, они недовольны в целом тем, что через месяц камбэк, а вас не будет видно и слышно две недели.       — Я не понял, там что, Билли Миллиган заправляет? — от недовольства Докём аж чуть не сплюнул, вскочив со стула и потрясая кулаками. — У них раздвоение личности? То они дают зелёный свет, вот вам пожалуйста, то сидят потом и жалуются на то, какие мы хуёвые!       — Давайте я сразу проясню, что это только разговоры, — поспешил его перебить Джексон, — это пока просто в кулуарах, скажем так, обсуждают, понятно? Там, — он кивнул куда-то в потолок, — наверху, в том-то и дело, что не один поехавший Миллиган, а двадцать четыре настоящих человека, и все скабрезные, неприятные и периодически не согласные с мнением друг друга. И все поехавшие. Простите ещё раз.       Сынчоль поморщился, махнув рукой, мол, “да хватит тебе извиняться”:       — Мы знали, на что шли, — хмыкнул он, — и я знал, что на нас косо посмотрят. Но ты и сам знаешь, что, хоть они и ворчат, но делают это далеко не все. Никто не пропадёт на полмесяца. Кроме того…       Сынчоль вдруг замолчал, прикусив себя за язык. Его пунцовое лицо вмиг сделалось таким белым, как лист бумаги, каким не было никогда раньше, он бросил короткий, красноречивый взгляд на сидящего напротив Джонхана, и тот, сжав губы, только развел руками. Минхао и Джун, забеспокоившись, почему-то посмотрели на стоящего поодаль Вернона.       — Вы же продолжили тренировки, правильно? — закончил его мысль Джексон, и Сынчоль обреченно прикрыл глаза, испустив раздосадованный вздох. — Пусть без Вернона, но он же большой мальчик, и понимает, что иногда так нужно.       После непродолжительного молчания Сынчоль посмотрел со значением на Вернона, лицо которого сделалось таким же точно бледным, как и у их лидера, и произнёс:       — Да, продолжили. Два юнита из трёх, по крайней мере, продолжили.       “Он же большой мальчик, и понимает”, — пронеслось вновь в разогнавшихся в рапиде мыслях Вернона, и мысль эта на бесконечно долгую секунду заела в его голове, застряла и не хотела проворачиваться следующей мучительно продолжительное время. “Понимает… понимает… понимает… иногда так нужно”. Он большой мальчик. Он не понимал. Знал, что должен понимать, но понимание никак не укладывалось в его голове, как и осознание того, что мемберы ему недоговаривали нечто настолько важное.       Это могло говорить только об одном. Сынчоль не считает, что он должен знать. Ему не доверяют.       “Всё потому, что он знает, как ты слаб, — глухой, отвратительный шепот, выползший из глубины сознания, как мокрица из сырой щели, впервые за этот день вернулся к нему, и вновь, как и в первый раз, Вернон не мог найти способа заткнуть его, доказать, что он не прав. — Он видит, как твоя слабость тянет их на дно. Ты сам это видишь. Все это видят. Это неизбежно”.       Он посмотрел вокруг себя — глаза всех в комнате были направлены на него. Каждый, как ему показалось в этот момент, смотрел на него с этим осознанием, что он слабак: презрительно, но тщательно скрывая это презрение и снисходительность за участием, граничащим с гадливостью. Ему казалось, что всем было жаль его в самом отвратительном смысле, и ещё казалось, что он безнадёжно остаётся где-то позади стремительно двигающихся вперед друзей — и всё из-за своей собственной слабости.       Необходимость промолчать, спрятав весь этот тугой комок, распирающий его грудь изнутри колючим, тошнотворным ощущением, показалась ему теперь такой омерзительно привычной, что его это даже взбесило. Странным ему казалось только одно: он не мог как следует разозлиться на себя. Не на мемберов, скрывших от него, что они продолжают тренироваться, не на Сынчоля, который принял такое решение, а на самого себя, на то жалкое положение, в которое он загнал себя вечным желанием ныть и жаловаться. Он не злился на себя даже за то, что репутация их группы в глазах больших людей из компании (пусть даже пары) стала из-за него хуже — а что страшнее этого вообще можно было себе представить?       Ему пришлось сделать то единственно верное, что он мог в этой ситуации: он притворился, что эта новость его не удивила.       Но Сынчоль, все это время, эту вековечно долгую одну секунду, пока в голове его младшего проносились все эти мысли и происходили эти превращения, пока выползала из мрачных закоулков эта отвратительная мокрица, шепчущая гадкие слова, — он смотрел в его глаза, прокалывая Вернона взглядом насквозь, как булавкой. Едва он успел раскрыть рот, чтобы окликнуть его, сказать хоть что-то в свое оправдание, как его опередил Джексон: он с тем самым тёплым, искренним выражением лица обратился к Вернону с очередным банальным, но переполненным смыслами:       — Хансоль, ты в порядке?       На этот раз ему показалось, что и Джексон — его хён, давний друг, с которым он общался совсем недавно чуть ли не столько же, сколько с остальными своими мемберами, — ненавидит его, или, как минимум, презирает за малодушие. Зачем ещё задавать такой банальный вопрос, когда и так всё очевидно, если не для того, чтобы поиздеваться? Минуту назад он распознал такие же обыкновенные, ни к чему не обязывающие слова так, как они должны были прозвучать. Сейчас же он, наоборот, закрылся ещё больше:       — Само собой, — глухо ответил Вернон, и по его бледному лицу, по ничего не выражающим, бездонным глазам с трудом можно было сделать вывод, какая тяжёлая тень легла на его сердце. — Я предполагал, что так и есть, хён, — солгал он, добавив так же безэмоционально, глянув на Сынчоля.       Эскупс, вновь неопределённо вздохнув, опустил взгляд куда-то вниз, на свои руки. Не поверил.       Поверил ли Джексон — вопрос на миллион. Вместо того, чтобы наседать на Вернона с утешениями и вопросами, он продолжил, бродя по столовой взад-вперёд и сверкая взволнованно глазами:       — Вот и хорошо, что дальше тренируетесь, это правильно. Надо во всем знать меру, я так считаю: есть время работать, а есть время пожинать плоды своей работы. Иначе какой во всем этом смысл? Жаль только, что старпёры из компаний этого не понимают и не поймут никогда. Мы для них — мясо, понимаете? Товар, который надобно хорошенько и подороже продать, с выгодой для себя. Как дорогостоящие проститутки, только лакшери, и бьют только первые пару лет, а не постоянно. И то, кого как. Такой образ жизни — не для живых людей, так что я целиком и полностью понимаю вас, и то, что рано или поздно наступает предел человеческой твёрдости, сил и терпения ничуть не удивительно. — Он помолчал и горько продолжил, ударившись в рассуждения настолько, что и забыл, что его слушают. — Я вообще не возьму никак в толк, почему мы до сих пор кому-то нужны. Рекламодателям, фанатам, публике в целом. Все же обо всём знают, ткнуть поп-индустрию в её же собственные помои стало общим местом уже лет пятнадцать как, но все всё ещё смотрят на нас, как на богов. А ведь жалкое зрелище, если подумать…       Вернон вслушивался в этот монолог, но смысл втекал в его уши, как через толщу воды. Он прилагал усилия, чтобы понять хёна, но куда больше сил уходило на то, чтобы держать лицо. Даже прикрыв глаза, он чувствовал, как острые, как ножи, взгляды мемберов пронзают и режут его осуждением.       Но это не значит, что он не запомнил, что говорил Джексон: под толщей этого непроглядного мрака в груди у Вернона зашевелилось что-то тёплое и светлое. Его не просто понимали, его понимали.       Джексон озвучил смело и безрассудно то, о чем сам Вернон не позволял себе даже думать, однако, произнесённое чужими устами, оно оказалось правдивее всего, что он раньше говорил, всех чувств отчаяния и страха осуждения, которые он сейчас переживал. Он открыл глаза и увидел, что был неправ, что хёны поглядывают на него не с ненавистью, а с заботой, и не думают ничего плохого, и от этого простого, очевидного осознания ему захотелось выйти и разрыдаться, нос его невыносимо щипало.       Лишь в этот момент он ощутил прикосновение к собственному локтю — крепкой хваткой его сжимала маленькая ладонь Сынквана. Незаметно, так, что никто этого не увидел. Бу даже не смотрел на него и сделал это как будто бы даже инстинктивно, сам не заметив, на интуитивном плане понимая, что Вернону сейчас нужно ощутить физически, телом, что он не одинок.       И он ощутил.       Пока все эти переживания крутились и перемешивались в груди Вернона, расшатывая его и без того потрёпанные нервы, Джексон продолжал свой рассказ, и теперь уже более приземлённо. Он даже на мгновение глянул на младших смущённо, дескать, “что-то я загрузил вас своей демагогией, я же тут по делу”.       — Так вот, о чем-бишь я? В общем, я не думаю, что это дело такое уж страшное — две недели побудете дома. От этого вообще никому не станет хуже, и так думаю не один я, но и те, кто работают в компании непосредственно с вами, которые от Pledis. Это всё ерунда, особенно если не будете сидеть, сложа руки. Контент у вас всегда под рукой — стрим можно будет сделать прямо из общежития, пообщаетесь с фанатами, и всё будет, как у вас говорится, найс.       — Да, как раз завтра запланировали уже, — кивнул рассеянно Джонхан. Сынчоль напряжённо молчал, тарабаня пальцами по столу.       — Тем лучше! — радостно хлопнул в ладоши Джексон и, как заговорщик, подмигнул кому-то и одновременно всем сразу. — У меня, знаете ли, полно свободного времени сегодня-завтра, так что, я думаю, останусь и тоже поучаствую. Ну а что, будет же ещё веселее, все начнут судачить, строить всякие странные теории, скажут, что у меня с Джунхуэем роман, и всем от этого будет сплошная польза. Как считаете?       Парни приободрились, зашевелились, будто проснулись ото сна, и крякнули со смеху. Джун закатил глаза, махнув на хёна рукой:       — Купс, мне его выпроводить?       — Нет-нет, он ещё должен что-то рассказать, — Сынчоль мягко улыбнулся, чуть-чуть расслабившись, услышав смех парней, — а потом, может, и выпроводим.       — Вот так вы, значит, гостей принимаете, да? — застонал Джексон, картинно возводя глаза к небу. — Никакого уважения к старшим. — Он помолчал какое-то время, решаясь, видимо, окончательно на то, чтобы рассказать о втором слухе, и через его прежде идеально гладкий лоб пролегла теперь глубокая, серьёзная складка. Даже голос его притух и притих. — Сынчоль, я сразу скажу без обиняков, что это дело касается тебя и Джонхана. И оно чрезвычайно личное. Поэтому, если хочешь, обсудим это приватно. Парни, — он присел за свободный стул рядом с лидером и обвел взглядом остальных мемберов, — если что, тут не на что обижаться, вопрос ну очень… персональный.       Парни уже хотели было выйти, начали недоуменно переглядываться, Джису встревоженно нахмурился, а Мингю, не дожидаясь, встал из-за стола и двинулся в сторону гостиной, махая руками остальным, мол, “и вы на выход, что встали, как вкопанные”. Сынчоль, все ещё мертвенно бледный, умостив подбородок на сжатый кулак, а локоть — на стол, взглянул на сидящего напротив Джонхана, задавая ему беззвучный вопрос. Тот вновь развел руками: на нём натурально не было лица, и губы его были сжаты в такую тонкую линию, что могло показаться, будто их вовсе у него нет. Он не смог вымолвить ни слова, но Сынчоль и без них всё прекрасно понял. Слишком уж безупречно они понимали друг друга, чтобы произносить хоть что-нибудь вслух.       — Нет, парни, останьтесь, — твердо сказал лидер, видимо, приложив усилие, чтобы голос, действительно, прозвучал твёрдо, громко и достаточно убедительно, и мемберы в том же самом недоумении остались. Даже Мингю, полупав растерянно глазами, подчинился и встал послушно в дверном проёме, как громом поражённый, за спиной Джису, Сынквана и Вернона. — Теперь я точно не хочу, чтобы у меня оставались недомолвки с моими мемберами. Это отвратительное чувство, когда нужно о чем-то молчать, не хочу больше. Особенно не хочу кого-то разочаровывать.       Вернон вздрогнул: эти слова Сынчоля прошлись по его телу электрическим разрядом, настолько глубоко они отозвались в его душе. Вновь, как тогда с музыкой, за которой он себя не слышал, ему хотелось жалобно повторить за лидером.       Соглашаясь, Джексон покивал головой и почесал в задумчивости подбородок. Наконец, не поднимая глаз ни на кого, а глядя на чистый стол перед собой, на свой недоеденный рамен и пару палочек, он заговорил:       — Если что, скажу сразу: это всё не более, чем досужие сплетни говорливых стариков в компании, которым неймётся от подробностей личной жизни других людей, так как собственной у них нет никакой. Ясно? В общем, кое-кто в HYBE озвучил такую мысль, что тебе, Сынчоль, и Джонхану нельзя больше появляться вместе в кадре, или появляться по-минимуму, никак друг с другом не взаимодействуя. Ваши расписания следует составлять таким образом, чтобы вы не пересекались, не были вместе на стримах, в исключительных случаях — только на концертах или награждениях, и были так далеко друг от друга, как это только возможно. Ну, формулировка от Намджуна была именно такая: хрычам не нравится, как вы близки. Ещё раз, это не более, чем слухи, и не надо сразу к ним относиться, как у принятому решению, так что…       Его торопливое, сбивчивое окончание тотчас же перебил Сынчоль. Он хлопнул по столу с таким грохотом и силой, что чудом на деревянной поверхности не остались трещины, вскочил неожиданно со своего места, откинув стул, на котором сидел с таким усилием, что оно опрокинулось, и рыкнул полное злобы и ярости “Бляди!”. Мемберы отшатнулись в чистейшем ужасе: впервые в своей жизни они видели своего лидера в таком бешенстве. Глазами он, казалось, был готов испепелить весь существующий мир и, носясь взад-вперёд вдоль несчастного стола, громыхал, как разъярённое чудовище:       — Поэтому-то Намджун и рассказал тебе это всё! На то и был расчет, чтобы мы услышали об этом! Ничего в этой блядской банке с пауками не говорится просто так, понимаешь, они хотели, чтобы эта хуйня до нас дошла! Вот бляди! Бляди!       Джексон — даже он! — поумерил пыл, вжав неосознанно голову в плечи. Кто, если не он, знал, что такой спокойный человек, как Сынчоль, в ярости страшнее тысячи таких вспыльчивых и заносчивых Джексонов, как он:       — Ну, я ж всё-таки не из HYBE, откуда ж им было знать, что я растреплю все…       — Не ты, так донёс бы кто-нибудь другой, — взрыкнул Сынчоль, от злости и досады впутывая пальцы в длинные, вьющиеся волосы. — Я не понимаю, я просто этого не понимаю. А… Ах, теперь мне ясно! Хан-и, теперь я понял! — он вдруг зло расхохотался, взглянув на нервно кусающего губы Джонхана — тот усилием воли пытался подавить нервно дрожащие руки и вертел, вертел между пальцев тонкое серебристое кольцо мембера Seventeen. — Я подумал: это же конченый бред, зачем им нас разлучать, какой от этого толк? Мы же, наоборот, классный имидж создавали этакой типичной BL-парочки, стереотипнее некуда, мы же удобные. Такое все любят! Толку им от того, что они сломают этот имидж, у них, что, взлетят продажи, рейтинги? Хуйня, какая же это всё хуйня. Поебать им и на продажи, и на рейтинги, и на тебя со мной — на всё поебать. Они просто ненавидят нас. Они ненавидят, потому что поняли, что мы, блять, всерьез друг друга любим. Что мы не корчимся на камеру, а реально… реально…       — Сядь, Сынчоль, ради всего святого, — сломавшимся голосом проговорил Джонхан, не выдержав напряжения.       — Хан-и, они!..       — Сядь, я сказал! — тот рявкнул на него невесть откуда взявшимися силами, по какой-то старой памяти, наитием вспомнив, что умеет в любой момент, даже будучи разбитым вдребезги, направлять эмоции Сынчоля в правильное русло.       Эскупс фыркнул, чуть не сплюнув от досады, и смирно уселся обратно на свое место, все ещё закипая, как котёл на огне. Теперь адская, бешеная ненависть сменилась в его сердце холодной и спокойной, и глаза его сверкали уже не огнем, а решительным блеском. Могло показаться, что в этот жуткий миг он без преуменьшения способен убить человека.       Старавшиеся до этого не издавать лишних звуков и вообще лишний раз не отсвечивать, мемберы вдруг зашумели, заворчали, зашевелились, преимущественно от охватившего их праведного возмущения. Впрочем, все же были и смущены. Покрасневший Мингю триста раз успел себя отчитать за то, что так и не покинул столовую до того, как в ней взялись обсуждать личную жизнь их лидера. Самый активный среди них, Сунён, выдал, помимо прочего, отчетливо слышное посреди общего гула недовольное “Вот ведь хуи гомофобные!” и насупился самым очаровательным образом. Его воодушевлённо поддержали коллективным “О-о-о!” и, в числе прочего, парой жидких хлопков Сокмин и Вону. Со стороны стола донесся возмущённый шепот не то Минхао, не то Джуна: “Это уже вообще ни в какую калитку…”. Даже Сынкван не удержался от комментария и, дернув Вернона за локоть, шепнул ему горько:       — Вот тебе и “распорядок”, да? Подумать только…       Прокашлявшись и вытерев пот со взмокшего от волнения лба, Джексон решился продолжить говорить, хотя уже и не был вполне уверен, стоит ли и не лучше ли ему заткнуться в тряпочку:       — Я вот тоже считаю, если честно, что это не принесёт никакой выгоды, а только всё испортит. Поэтому я ещё раз скажу, решение не принято, и пока это просто балабольство старых гомофобных хрычей, как Сунён очень точно заметил. — Не хрычи, а хуи, — упрямо поправил его тот, назидательно покачав пальцем. — Они и есть, верно вам говорю. Слушай, хён, — он облокотился руками на стол и обратился с пылом к Сынчолю, — ты не слушай, что они там себе думают — это их дело, пусть обдумаются себе на здоровье. Пошли их к черту! Люби, как тебе любится.       Сынчоль посмотрел на него, приоткрыв губы, как будто хотел сказать ему что-то, но так и не нашёл нужных слов: понимающие лидера парни поняли, что в этот момент, длившийся не более секунды, он растроган настолько, что ему даже нечем ответить.       — Если вдруг они дойдут до того, что в самом деле обяжут нас так делать, — заговорил со всей серьезностью рассудительный и спокойный Джонхан, — я не уверен, что… мы… кажется, тогда нам придется…       От его прежней уверенности через секунду же не осталось и следа. Юн, вся его железная выдержка рухнула в мгновение ока, сам он весь дрогнул до самых костей и, глядя на свои сжатые судорожно руки, сложенные на коленях, стал будто рассыпаться на глазах.       Только Сынчоль сохранял это непоколебимое выражение решительной злости на лице: его жевалки агрессивно двигались, а глаза светились, как у жуткого монстра. Он процедил: — Если скажут, я не подчинюсь. Ни под каким предлогом. Я не позволю компании или каким-то другим маразматикам залезть ни в мою голову, ни, тем более, в мое сердце.       Джонхан вновь вздрогнул, как будто его ошпарили, поднял испуганные глаза на Сынчоля, проронив едва слышно:       — Ты… Вечно ты даёшь обещания, которые не можешь исполнить.       Сынчоль, как это постоянно случалось с ним, когда рядом был Джонхан, и тот обращал на него свое внимание, тотчас же смягчился, виновато и даже застенчиво взглянув на младшего:       — Обижаешь, я всегда их исполняю. Неужели ты правда так думаешь и совсем в меня не веришь?       Растрогавшись тотчас же, Джонхан, преодолев мгновенно своё угнетённое состояние, слабо засмеялся, опуская взгляд, скрывая заблестевшие глаза непослушной светлой челкой — такая же смена настроения, что и у Сынчоля, часто происходила и с ним самим.       — В тебя — верю. Просто не особенно верю в чудеса.       Они ласково улыбнулись друг другу, от их прежнего упаднического настроя не осталось даже воспоминания. Джексон, покачав головой и попытавшись состроить брезгливое лицо (в действительности, все видели, что и он сам чуть не плачет), сказал:       — Честное слово, меня сейчас стошнит. Ты, я надеюсь, не думаешь, что меня специально подослали, чтобы об этом рассказать? Или Намджуна. Мы не придурки, если что, и, когда Джун-и мне весь этот пиздец пересказывал, он как зверь загнанный по номеру ходил и не знал, как ему поступить, чтобы вам было от этого лучше. Я вот решил, что ты — парень с головой на плечах, мужчина практически, и как лучше для себя знаешь лучше.       — Спасибо, хён, — Сынчоль благодарно кивнул головой. — Думаю, что тот, кто затеял всю эту тему рассчитывал, на то, что я узнаю так или иначе и, как понятливый пёсик, сделаю выводы. Но, — он цыкнул языком и обвел мемберов наглым, самоуверенным взглядом, — я из непонятливых. Пусть попробуют меня убедить как-то иначе.       — Более того, я даже представляю, с чего они вдруг вспомнили про нас с тобой, — вновь заговорил Джонхан, вернув себе прежний облик уравновешенного, спокойного хёна, преисполненного жизненного опыта и сверхъестественной хитрости. — Из-за моей поездки к менеджерам позавчера, когда тебе дали отворот-поворот с отпуском. Я ничего там такого не говорил, конечно, я тоже не придурок. Но я так раньше никогда не делал, да и…       Он замялся, поджав губы и улыбнувшись, его глаза-щелки заговорщически сверкнули.       — Да, разгону ты им там дал знатного, — рассмеялся Сынчоль, вспоминая, как за него перед менеджерами вступился его верный Джонхан.       — Могу себе представить, — хмыкнул Сокмин, мечтательно сощурившись, — там, наверное, и кружки в стены летали, и ручки кому-нибудь в лицо. Кровь-кишки. Лепота.       — Не, я разрыдался, — покачал головой Джонхан, и Сокмин тотчас же разразился гусиным гоготом. — Да так натурально, что Сынчоль бросился меня успокаивать, чуть сам слезу не пустил. Это было самое смешное зрелище в моей жизни, почище летающих кружек.       — Вы, парни, друг друга стоите, — закатил глаза Джексон, не удержавшись от веселой улыбки.       — Я, знаете, все в толк никак не возьму, — послышался вдруг высокий, неуверенный голос с заднего ряда, откуда-то из-под подмышки Мингю. Это был Дино. — Я все правильно понял, что Эскупс-хён и Джонхан-хён… они, ну… как бы…       Он попробовал изобразить что-то руками, нечто среднее между сердечком и жуткого вида половым актом, на что старшие то засмеялись, то за улюлюкали, то просто повалились на пол в приступе беззвучного смеха. Пришедший в себя первым Минхао, покачав головой и вытерев слезы с уголков глаз, сказал сквозь всхлипы:       — Если ты хотел сказать этим, что любуются по ночам луной и звёздами, то это выглядит совсем не так, как ты показал.       — Любят друг друга хёны, любят, — как ученику, снисходительно, сложив руки на груди, пояснил возвышающийся над Дино Мингю. — Только не показывай больше так руками на людях, это выглядит как что-то неприличное.       Дино сразу же опустил руки и убрал их за спину. На его невинно-красивом лице расцвело такое искреннее, безобидное изумление, какое было бы на нем точно так же, будь ему шесть лет и узнай он, что Санта-Клауса не существует.       — Я бы никогда не догадался, — искренне пробормотал он.       — О, китайские боги, да они же, наверное, уже лет шесть милуются у всех перед салатом, — фыркнул и махнул на них рукой Джун. — Только слепой бы не догадался.       — Вот-вот, — закивал Джису, — а тайна была какая, ещё и шкерились ото всех. Ладно от компании или фанатов, но от меня-то?..       — Чья бы корова, знаешь, — начал было Джонхан с усмешкой, но Джошуа одарил его таким адски убийственным взглядом, которым при желании можно было бесконтактно поджарить яичницу, так что Юн пожал плечами и, замолчав, сделал жест рукой, как будто закрывал свой рот на молнию.       — В самом деле, все знали? — Сынчоль растерянно окинул глазами мемберов, и все, даже убитый пару минут назад наповал Вернон, включившийся теперь в разговор, смотрели на него с одинаковым выражением лица: "Знали ещё как". — Вот это поворот, конечно. Я все это время думал, что все предусмотрел и никто ни о чем не догадывается. Ни компания, ни вы. Вся маскировка, что, насмарку, получается?..       Сынкван с Верноном переглянулись и закатили глаза, протянув синхронно: "Маскировка, он говорит…". Только Дино, хлопая глазами с пушистыми длинными ресницами, проговорил:       — А я вот и не думал, хён! Я такой, ну мало ли кто кого в щёчку целует, я может тоже Сунёна… Хотя хёна кто только не целовал.       Пока все со сложными чувствами смотрели на хохочущего Хоши, Джонхан наклонился к Джексону и заговорщически ему бросил:       — В итоге единственный, кто на его интриги купился — это макнэ. Голова, ничего не скажешь.       — Хан-и! — воскликнул жалобно Сынчоль, почувствовав себя так, как будто его предали.       Последнюю неловкость и жалкие остатки упаднического расположения духа смыло с каждого мембера очередной волной смеха, прокатившегося по ним. Всё вновь возвращалось на круги своя, и даже Вернон, хоть и чувствовал себя всё ещё очень мутно, не понимая, что ему обо всём услышанном думать, не ощущал уже того груза, который только что прибивал его к полу тяжким бременем. Он пытался, искренне пытался, убедить себя во вполне разумной мысли, что Сынчоль совершенно верно решил, что Вернон не только сейчас не потянет никаких тренировок (стоит только вспомнить его переживания по поводу того, что его стошнит, едва он возьмёт в руки микрофон), но и ему лучше не знать о том, что тренировки продолжатся без него. Джексон тоже считал, что это было бы правильно, и рациональной частью себя Вернон тоже был с этим согласен. И все же одна мысль об этом вводило его в уныние.       Верным было и то, что никогда ещё до этого их группа не была настолько разделена надвое. Он единственный был в неведении, а это не могло не значить, что между ним и остальными мемберами уже провели незримую, но неразрывную черту. И это Вернон понимал тоже, и тоже не хотел всем сердцем с этим положением вещей соглашаться.       Больше всего на свете теперь он боялся, что бесповоротно останется позади своих друзей, мемберов. Своей собственной семьи. Откровение Сынчоля чудесным образом не стало таким сильным ударом по Вернону, как могло бы, а скорее подстегнуло его вернуться в строй как можно скорее. Если он опоздает, то всё будет потеряно.       Самым верным способом провести с пользой оставшийся день, на который уже поздно было планировать что-то более продуктивное, чем приготовление ужина, оказалось дальнейшее прохождение той самой сложной игры, где Вернону ещё вчера смачно надирали задницу. Нравилось ему теперь всё больше и больше, и, чем дальше он проходил, тем больше он ловил себя на мысли о том, что благодарит судьбу за то, что убивает время не за каким-нибудь бесполезным кликером и не за Overwatch, а наслаждается реально качественной в целом игрой. Смотреть на красоты местного мира было одно удовольствие, даже убивающие его бесячие боссы были жуткие и красивые до чёртиков — всё, как Вернон любил.       Но больше всего ему заходила музыка. Она сопровождала всё его путешествие, и случилось даже, что, к примеру, размазывая по штормовому замку многорукую ебаку по прозвищу Годрик, он даже отбежал от недруга подальше, врубил колонки на всю и утонул в волнующем саундреке, в громыхании отчаянного хора, в завихрениях оркестра, повторяющих своими виолончелями и контрабасами, барабанами и литаврами те же самые грозовые штормы, окружающие его страшного противника. Кто бы ему сказал всего неделю назад, что он будет заслушиваться инструменталкой так же, как любимыми исполнителями жанра хип-хоп — не поверил бы ни разу. Но музыка этого загадочного Алекса из Eclipce делала с ним вещи крайне неожиданные.       В целом, ему удалось отвлечься от тягостных мыслей самым действенным способом (недаром же говорят, что все эти сложные японские игры лечат депрессию, угнетённое состояние духа, изжогу и, наверное, рак надпочечников). Два часа за геймпадом мелькнули незаметно, и, подключившийся к ним с Вону Докём лупал с удивлением глазами, рассматривая происходящее на экране. Вернон филигранно, с ловкостью акробата на канате, изворачивался от атак очередного страшилища и даже зевать при этом умудрялся.       Диалоги при этом тоже происходили впечатляющие:       — То есть, у этого чёрта там между культяпок ещё и коняга есть? — Докём, щуря глаза, вглядывался в мешанину на экране из фиолетовых проджектайлов, урагана из двух огромных тесаков, тушки босса и отчаянно перекатывающегося персонажа Вернона.       — Ты что, не видишь? — Вону смотрел туда же, но осмысленно, догрызая параллельно с этим пачку чипсов. — Вон же, между ног. Он ездит верхом.       — Нет?! — воскликнул Сокмин, чуть не расплескивая от активной жестикуляции колу из стаканчика с воткнутой соломинкой. — Не вижу?! Это не босс, это блендер нахуй какой-то, как вы вообще понимаете, что тут происходит?       — Да, Сокмин, там у него конь, ты что, лор не читал? — Вернон, безошибочно нажимая на нужные в тот или иной момент кнопки на геймпаде, ещё и умудрялся ему терпеливо пояснять за сюжет. — Этот чувак для того и изучал гравитационную магию, чтобы, несмотря на свои огромные размеры, все равно оставаться в седле своего хилого коняшки. Он и в Эонийской битве сражался верхом, и сейчас с нами, единственное, что я не понимаю — это…       — Вону, зачем мы позволяем ему играть в эту игру дальше? — Сокмин страдальчески посмотрел на соседа Вернона. — Он стал таким же нердом, как ты, мне это не нравится. Я теряю друга. Может, покажешь ему лучше свой Animal Crossing?       — Бля, а куда он делся-то? — босс внезапно, взлетев на месте в небеса, бесследно пропал и Вернон завертел камерой в разные стороны. Стоны Сокмина были проигнорированы им целиком и полностью. — Баги?       — Сокмин, ты можешь пойти пересчитать камни в Starfield, — сказал Вону, облизывая пальцы от чипсов со вкусом домашнего кимчи, — комп свободен. Не, не похоже на баг. Полоска здоровья тоже на месте осталась.       — Он просто испугался того, какой ты стал крутой, — протянул Докём насмешливо. — Теперь даже Бич Звёзд — твоя сучка.       — Это самый тупой каламбур, который я когда-либо слышал, — проворчал Вону.       — Что это за звук?       Вернон едва-едва успел договорить эти слова, как тут же поле боя осветила ярко-оранжевая, как от атомного гриба вспышка. Он поднял камеру вверх, и, оторопев настолько, что забыл, что ему надо вообще-то нажимать на геймпаде кнопки, увидел, как огромная огненная звезда, шипя и разбрызгивая за собой длинный пламенный хвост, летит с чистого звёздного неба прямо ему в лицо. Огромный термоядерный взрыв, кругом всполохи и дым, и под изумлённый вопль Сокмина упавшая звезда, оказавшаяся самим пресловутым Бичом, встаёт в полный рост и вытирает об персонажа Вернона копыта своей жалкой клячи. По традиции, “YOU DIED”.       Гостиная тонет в полных восторга криках трех приятелей:       — Нет, вот что-что, а это было реально охуенно! — Докём, кажется, радуется больше всех и хлопает в ладоши, как восторженный тюлень.       — Пизде-ец, — Вону более красноречив, он откидывается на спинку дивана и обмахивается пустой пачкой из-под снэков.       — Вот это я понимаю гравитационная магия, вот это реально генерал, — Вернон с ещё большим азартом топает вновь к боссу от последней контрольной точки. — Кто теперь чья сучка, мда. А слышал, как перед падением музыку приглушили? Он жахнул, и сразу по ушам хор въебал. Ну мои, ну мои. Красота! Чем дольше их слушаю, тем больше в них влюбляюсь.       — Вы во что тут тыкаетесь, детишки?       За их спинами возник невесть откуда взявшийся Джексон. Вероятно, привлеченный чрезмерным оживлением, достойным целой роты солдат, а не трёх задротящих парней, он явился посмотреть лично, что тут происходит. На его лице отобразилось, едва он разобрался в чем дело, какое-то странное возбуждение, напополам с картинной брезгливостью. Он сотворил, наморщив лоб, такое надменное выражение, какое знакомо всем детям, чьи родители полагают, будто игры — это низкое развлечение недалёких умом или, как минимум, девственников.       — Ну вот что за дело — в игрушки играть. Как маленькие дети, ей-богу, — он настолько переигрывал, издавая разочарованный вздох, что даже Вернон, плохо распознающий порой шутки, понял, что тот не серьёзен. — Ладно бы вы забухали как следует, наебенились так, чтоб до блевоты — и то было бы лучше.       — Нам хватило, хён, мы этим занимались буквально позавчера, — сказал Сокмин, припоминая, как тяжело его драгоценным мемберам далась недавняя ночь, полная философии, соджу и веселья. — Теперь только тихие развлечения и сидячий образ жизни.       — Так полезнее для желудка, — прыснул Вону, зажмурившись.       Вернон закивал, мирно улыбаясь.       Как-то особенно внимательно посмотрел на него Джексон в ответ, особенно нежно усмехнулся, по-особенному сверкнули его пронзительные, умные глаза. Могло показаться, что он, как недавно Сынчоль с Джонханом, пытался сказать ему что-то неслышно, что-то важное и очень значимое, но Джексон лишь сказал, а тот ничего в свою очередь не услышал. Не настолько они были близки, не понимали друг друга с полуслова, полужеста. А, может, он лишь хотел сказать, но не рассчитывал, что Вернон поймёт его немое послание.       Как бы то ни было, гонконгца больше заинтересовала теперь игра, в которую они увлеченно рубились. Он вдруг её узнал.       — О, она ж в прошлом году такой урожай наград собрала, — сквозь всю его деланную жеманность вдруг проклюнулись искренние эмоции и он широко улыбнулся. — Наслышан, классная.       — Да, мне тоже нравится, — хмыкнул Вернон.       — Кста-ати, вы не поверите, — Джексон вдруг крякнул со смеху и, рассевшись с комфортом на свободном кресле рядом с диваном, почесал подушечками пальцев гладкую щёку, — я с разработчиками знаком. Свела нелёгкая, ага.       Вернон аж отложил в сторону контроллер — настолько его ударила эта информация по голове, намного сильнее и оглушительнее, чем Бич Звезд сейчас избивал его оставленного без управления персонажа. Пока Сокмин под шумок умыкнул геймпад в отчаянной попытке спасти положение (и поиграть хоть немного во что-то сложнее, чем маджак или Overwatch), его бывший хозяин боролся с желанием накинуться на Джексона с ворохом вопросов на две-три пресс-конференции, как минимум.       — С разработчиками? Самими? — выдавил он. Вообще, он странным образом забыл, что и Джексон, и он сам — селебрити высшей категории, мировые айдолы, и теперь ему представлялось, что вот они, те ребята, о которых он читал, которые писали эту фантастическую музыку, — настоящие звёзды, знакомство с которыми является прерогативой настоящих небожителей.       — Ну, да, вернее, с теми, кто саундрек писал, — поправился тот, сделав важную физиономию: он подыграл младшему, почувствовав себя невесть от чего важной шишкой. — Группа их называется…       — Eclipse, — подсказал Вернон, глаза его сейчас сияли, как начищенные пуговицы — ему казалось, что он нашёл в старшем единомышленника в его новой одержимости. — Обалденный саундтрек, скажи же, хён?       — Препаршивейший, — Джексон сморщил лицо, и Вернон тотчас же поник, нахмурившись. Ощущение было, как от холодного душа в тот момент, когда ты включаешь горячий. — Терпеть не могу всю эту эпичность и напыщенность. Ободрали бедного Вагнера, как липку, всё у него стащили, безобразие же. А когда они концерты дают, они ещё и в хорягу какую-то пытаются, ты можешь себе представить? С их-то хоровыми партиями! — мужчина рассмеялся самым высокомерным образом, но, отсмеявшись, вновь заговорил и звучал на сей раз куда более искренне. — Но, если серьёзно, музыка у них что надо. Они за этот OST столько наград срубили, да и вообще в том году знатно пошумели.       — Да и хоряга у них не такая уж и кринжовая, — вставил свои пять копеек притихнувший было Вону. — Не такая бодрая, как у нас, и специфика у них другая, но звучание дополняет очень хорошо. Выглядит пафосно и очень симпатично, со вкусом. Это даже больше не хореография, а небольшой спектакль, опера, сопровождаемая саундтреком.       — Я тебе поражаюсь, ты когда успел все разузнать? — Вернон чуть не присвистнул от удивления: Вону, оказалось, занимался вчера вечером после отбоя тем же фанбойским делом, что и он сам, только в своём роде. — Мне казалось, я один заинтересовался. — насупившись, добавил он ревниво.       — Нифига вы тут все шарите, — Джексон уже вполне присвистнул, изумившись широте музыкальных вкусов своих младших, особенно тому, что его приятель Хансоль вдруг ни с того, ни с сего проявил заинтересованность в старой-доброй инструменталке. — Дела, конечно, дела. Ну, так вот, о чем я говорил? Славные они ребята, и компания у них разношёрстная, как вы уже, наверное, в курсе.       — Ты говорил, что знаешь их, — сказал Вернон, — откуда это?       — С ними работает один парень, которого я знал ещё стажёром в JYP. Мы сохранили контакты друг друга, он очень славный малый, напоминает мне чем-то тебя, Вону. Замкнутый довольно, но когда на сцене, у него просто башню срывает. Обожаю таких.       — Ничего я не замкнутый, — буркнул Вону.       — А я только что не проебал этому вашему Бичу Звёзд, — хмыкнул Сокмин, в расстроенных чувствах отбрасывая от себя контроллер куда подальше. — Ты замкнут, мой холодный принц, как электрическая розетка.       — Его случайно не Кан Джувон зовут? — щёлкнул пальцами Вернон. — Он ещё такой высокий, с татуировками.       — Он самый! — Джексон тоже щёлкнул пальцами. — Он едва-едва тебя старше, кстати. Очень хороший, рекомендую. Да и остальные там хороши. Я пару раз с ними виделся, может быть. Они и в Корею как-то приезжали, и в Китай, но сейчас они чёрт знает где.       “Они были в Корее!” — подумал Вернон и чуть не заплакал от счастья искреннего фаната, который узнает внезапно, что его любимая группа когда-то приезжала в его город — это давало надежду, что они могли бы приехать и ещё раз. Он попытался напрячь память, припомнить, когда бы это могло быть, не пересекались ли они по работе, как пересекались прежде, пожалуй, с тысячами разных групп и сольных исполнителей со всего мира, но пришёл в итоге к выводу, что их прошлый визит в Сеул прошёл целиком и полностью мимо него.       — И лидера их, наверное, знаешь? — неожиданно для себя брякнул Вернон. Это было очевидно, что знает, но ему почему-то очень захотелось упомянуть его отдельно. Перед внутренним зрением парня тотчас же всплыло из памяти его улыбающееся лицо с мягкими лучистыми складками вокруг глаз и чётко очерченной линией пухлых губ, и ему тотчас же стало до смерти неловко.       — Алекса-то? Ой, он странный фрукт на самом деле, но человек очень хороший. Сентиментальный до чёртиков, — Джексон, вспомнив что-то, почему-то рассмеялся. — А что я тебе всё рассказываю? Они не такие уж и боги поднебесной, мы так-то познаменитее их будем, и это сказать — ещё сильно преуменьшить. Давай я лучше тебя с ними познакомлю? Надо бы позвонить им, выясним, куда они моего Джувон-а запрятали, в какую такую даль. В Гамбург ли, в Париж или Лондон, а может и приехали вдруг ни с того, ни с сего в Сеул? С ними всякое, знаешь ли, приключается. Хочешь, устрою встречу, раз вам делать пока что нечего?       Не веря собственному счастью — нет, то есть, совершенно не веря, никак не воспринимая всерьёз возможность подобного — Вернон глуповато улыбнулся, глядя на Джексона так, будто он сейчас должен был рассмеяться, хлопнуть его в своей игривой манере и сказать: “Да я пошутил, малой, куда такому как ты или я до таких первоклассных знаменитостей”. Впервые в жизни он чувствовал себя не айдолом, который снисходительно и благодарно принимает любовь фанатов, а тем самым фанатом, маленьким и неизвестным каратиком, которому судьба подкинула в почтовый ящик счастливый билетик.       Он был в этом отношении настолько наивен, что понятия не имел, как себя вести, что чувствовать, во что верить, а во что нет, погружаться в, так называемый, делюжн или подождать пока. Все было странно, но что он понимал совершенно чётко — ему до безумия хочется познакомиться с ними. С ним, если быть точным и до конца откровенным. С Алексом.       Для него это шанс лично спросить у человека, творящего собственными руками такую невероятную музыку, что такое искусство. И он был бы дураком, если бы отказался от него. А ещё ему было интересно многое другое: почему он так много улыбается, откуда у него лучистые складки вокруг глаз, как он умудряется писать самую настоящую классическую музыку, да такую, что Вагнер стоит в сторонке и курит нотную грамоту, и в то же самое время писать песню под названием “Отъебитесь” и, как настоящий панк, разносить в клипах ледорубами автозаки? Как в нём сочетается это? Какой у него на самом деле голос, когда он разговаривает в повседневной жизни? Как он смеётся? Он улыбнётся ему, Вернону, когда Джексон представит его? Чем он увлекается? Как он живет, как руководит группой, как он любит?       Свободен ли он или, как Сынчоль, как Джонхан, как даже Джексон, как сам он, Вернон, — скован цепями?       Пока он мысленно советовал себе завести записную книжку и выписать на будущее все терзающие его вопросы, чтобы не дай бог ни один из них не забыть, вслух же проронил только заинтригованное:       — А ты можешь, хён? — и глаза его в этот момент сверкали невообразимо ярко, как два бриллианта, оба в тысячи карат, самой высочайшей пробы.