Больше, чем искусство

      На следующий день Вернон поднялся с кровати, мягко говоря, далеко не ранним утром, и даже не к обеду. Эта жестокая участь постигла всех участников группы, познавших прошлым вечером радости дружбы, тёплой беседы и хорошего алкоголя, а теперь познающих горькую расплату за то, что хорошего алкоголя было, пожалуй, всё-таки многовато. Сынкван горько плакал, не в силах оторвать голову от подушки, о том, что это всё, вероятно, возраст, и он “теперь уже старый и не такой выносливый”, и про другие глупости в духе “вот и пришло моё время”. Заботливый (и пострадавший куда меньше прочих) Джонхан примерно в полдень оказался на пороге их комнаты и, молча и с каменным выражением лица выслушав жалобы Сынквана, обращённые куда-то в бесконечный космос, просто кинул в него бутылкой минералки, а после закрыл дверь.       Вернон с отчаянием в голосе простонал жалобно:       — Кван-и, открой форточку, я сейчас задохнусь. — В спальне действительно было душно и пахло чем-то скисшим и сладким. — Вот чего я не понимаю: почему пока пьёшь не чувствуешь этого перегара, а как трезвеешь, так аж голова от этой вони пухнет?       С матраса Сынквана донёсся голос, полный такого глубокого страдания, которое не снилось даже святому Антонию:       — Пожалуйста, не грузи меня такими сложными вопросами, у меня мозги сейчас просто взорвутся. А если есть силы умничать, пойди и сам открой, жопник.       Делать было нечего, Вернон, как ответственный мужчина и любящий друг, действительно, встал и, качаясь, охая и ахая, как старый дед, впустил в комнату свежего, сочного, вполне уже морозного октябрьского воздуха. Он приподнял задвинутые шторы жалюзи, и комната выплыла из непроглядной темени: пасмурный осенний день затек тусклыми, слабыми лучами через раскрытую форточку в их тоскливую конуру, и Сынкван, не разделяя искреннего восторга Вернона по этому поводу, чертыхнувшись три раза, перевернулся на другой бок и отвернулся к стене:       — На кой было свет-то врубать…       — Это солнце, дурень. Чего его врубать, день на дворе. И вообще, дай мне прочувствовать хоть немного момент. Я тут между прочим пытаюсь вдохнуть воздух нового дня, радоваться солнечному свету и начать новую жизнь, которая самым кардинальным образом будет отличаться от той, что я жил до этого. Как тебе такое? А ты всю атмосферу портишь.       Сынкван помолчал а потом, не отворачиваясь от стены, буркнул:       — Самое длинное предложение, которое я от тебя слышал, да ещё и не лишённое смысла. Того и гляди решишь, что ты умнее меня.       — Не знаю, умнее ли, но пить умею точно получше, — Вернон потянулся, сладко зажмурив глаза и, действительно, как и говорил, вдохнул полную грудь морозного воздуха. — Я уже почти чувствую, как родился заново.       Ну, для рождения заново, пожалуй, было маловато, но Вернон начал этот день самым благоприятным для себя образом и, в отличие от остальных мемберов относительно безболезненно пришёл в себя и скоро привёл себя в полный порядок.       “С чего же мне начать новую жизнь? Где искать смысл в творчестве, с какого угла взяться копать, чтобы успеть за полмесяца? Времени так мало, так что нельзя терять ни минуты!”, — мысленный процесс Вернона не останавливался теперь ни на мгновение, даже на время чистки зубов. Он просто дышал каким-то нездоровым оптимизмом, как будто через открытую форточку в его лёгкие с холодным октябрём залетело что-то ещё, что-то важное и необыкновенно сильное, какая-то такая непреодолимая мотивация к действию, которой он давно на себе не испытывал. Он даже ходил по общежитию чуть вприпрыжку, как будто напился чашек пять самого ядрёного американо, и беспрестанно искал, куда бы приспособить свою бьющую через край энергию.       На помощь ему прибыл его прежний спаситель и целитель его душевных ран — Чон Вону. Он просыпался тяжко, ещё тяжелее Вернону было отпаивать его горячим чаем с лимоном и откармливать легким раменом домашнего приготовления, но когда он почувствовал себя лучше, то в благодарность за заботу тот принялся размышлять над задачкой, которую им всем подкинул их младший.       В самом деле, с чего же начинать копать? Джихун ведь пришёл к своим безрадостным выводам как-то сам по себе, по наитию, не задумываясь над этим непосредственно, как успеть прожить весь его опыт за всего-то пятнадцать дней? Притом, ещё желательно, чтобы выводы получились какие-нибудь другие.       Вону, словно херувим, спустившийся с небес, оказался для Вернона в этом деле самым замечательным помощником. Он, допив бульон от рамена и какое-то время посидев, задумчиво рассматривая криво обломавшиеся палочки для еды, протянул вдруг задумчиво:       — А ведь тоже своего рода искусство…       Все в гостинной посмотрели на него вопросительно. Они (а именно, Вернон, его болезный, разбитый, как дырявый сапог, Сынкван, и парочка тех, кому посчастливилось проснуться раньше остальных — Джош и Джонхан), как и остальные мемберы, обычно принимали пищу где попало, но попадало чаще всего именно в этой комнате — просторной, вместительной, уютной, с хорошим мягким диваном и приятными ковриками, с гигантской плазмой и такими же большими, качественными колонками, то есть, там, где трапеза обещала быть наиболее приятной.       — Ты про что, про палочки что-ли? — сказал Вернон.       Вону, всё так же глядя на них серьезно и до смешного пристально, угукнул.       — Какое тут искусство, — пробормотал Сынкван, даже не взглядывая на палочки, а сидя, зажмурившись от нестерпимой головной боли, и периодически прикладываясь к бутылке с минералкой. Рукой он прижимал к голове замороженную форель, обмотанную в полиэтилен, — их на заводе штампуют миллиардами. Вот то, как меня вчера напоил Джису — вот это искусство. А палочки так… Вот собака, ни черта не помню.       Джонхан осуждающе посмотрел на Джошуа, тот лишь развел руками, сделав невинное лицо:       — Он всё сам.       — Я что вчера, говорил что-то? — тоскливо и жалобно протянул Бу, отхлебнув их бутылки и вновь заохав так, будто сейчас развалится от любого дуновения, как кучка кое-как собранных вместе листиков. — Я пытаюсь что-то вспомнить, но… Что-то ресницы, ресницы я какие-то говорил. А ещё про глаза… Да мать твою за ногу, ну и ночка.       Джошуа, прокашлявшись в сторону и побегав хитрыми, но немного растерянными глазками по столу, спросил, не глядя на Сынквана:       — Ну, значит, и про то, что кто-то что-то про твой голос говорил, ты тоже забыл, да?       У него ни капли не получилось звучать непринуждённо, его голос взволнованно подрагивал, а пальцы, сжимающие кружку свежего кофе, еле заметно вспотели.       Сынкван снова не раскрыл глаз, только фыркнул раздражённо:       — Нет, то, как ты сказал, что я бубню, я помню отлично. Спасибо, что напомнил.       Издав сдавленный, усталый вздох, Джошуа проворчал еле слышно в кружку, глядя на него исподлобья:       — Вот ведь память у тебя. Избирательная.       — Мальчики, вы.., — Джонхан, закатив глаза, хотел было вмешаться, чтобы расставить для этой несчастной парочки все точки над “i”, но тут вновь со стороны Вону послышалось что-то задумчивое и странное.       — Палочки-то да, но смотрите как они сломались…       Вернон присмотрелся. Такие вещи периодически происходили с каждым из них и, пожалуй, не по разу. Обычно, благодаря особому шву на заготовке, палочки для еды (изготавливающиеся цельно) достаточно было лишь слегка потянуть в стороны, и они делились на две одинаковые половины. Но иногда верхняя их часть обламывалась, и одна палочка оставалась короткой, а другая длинной и неправильной формы. Так случилось сейчас с Вону, и Вернон с каким-то странным, незнакомым ему интересом исследователя рассматривал неровный, с торчащими, как колья, обломками на том краю, где обломалась короткая палочка. Всё, даже самое небольшое и незначительное, каждая деталь ему сейчас казалась важной и несущей сокровенный смысл.       — Ты посмотри ведь, как интересно, — бормотал Вону, с интересом глядя на то же место, что и Вернон, — она сломалась, и вот эти щепки, которые торчат… их линии уникальны, только у меня палочки сломались вот так. Ни у кого больше такого никогда не произойдёт.       — Познакомьтесь — Чон Вону: последний человек в мире, у которого сломались палочки, — беззлобно ворчал на него Сынкван.       — Не помогаешь — так не мешай, — всплеснул руками Джонхан. — Интересно же загнул.       — Ты имеешь в виду, что они сломались абсолютно исключительным образом, — у Вернона лицо было таким серьезным, каким не было, пожалуй, никогда в его жизни, — и каждый, кто будет ломать такие же палочки в будущем, взяв в руки одинаковые палочки изначально, в итоге получит уникальный результат.       — И это тоже, — сверкая глазами от важности своего открытия, проговорил со значением Вону, — своего рода искусство.       Они помолчали. Вернону потребовалось время, чтобы переварить эту необыкновенную по своему значению информацию, он ещё долго пялился на эти две криво обломанные палочки в руках его друга, как будто в них и только в них содержится такая глубокая мудрость, что, если смотреть на них достаточно долго и пристально, они обязательно дадут ответ и на остальные его вопросы. Но те безмолвствовали.       Первым нарушил тишину Джошуа:       — По нам точно психушка плачет.       — Не по нам, а по ним, — заметил Сынкван.       — Нет, это вообще-то известный факт, — задумчиво проговорил Джонхан, глядя не на палочки, а на свои аккуратно подпиленные ногти. — Вы вот почему-то не любите современное искусство, а оно между прочим…       — Потому что это мазня, — вполне разумно перебил его Сынкван.       — Сам ты мазня, — отмахнулся Джонхан. — Там тоже, конечно, не нужно большого ума, чтобы плюнуть кисточкой на холст и размазать кроссовком. Но ведь дело не в том, что именно ты сделаешь, а то, какие эмоции ты сам в это вкладываешь, как ты пропускаешь свой уникальный опыт через то, как размазываешь кроссовком.       — Тут что хочешь пропускай, а если размазать краску по бумаге кроссовком, то она и получится — мазня, — упорствовал Сынкван.       — Для тяжелобольного ты слишком много споришь со старшими, — Джошуа рядом с ним поцыкал языком. Сынкван снял с головы несчастную форель и потыкал её головой ему в щёку.       — Да ну тебя, — фыркнул Джонхан, откинувшись на диване, — тоже мне светоч. Хотя Сынчоль тоже говорит, что баклажан, подвешенный на веревочке, его не особенно впечатляет.       — Вообще-то, я думаю, всё зависит даже не от того, как это воспринимает сам автор, — добавил после небольшого молчания Вону. Он уже отложил палочки в сторону, как бы разочаровавшись, что они так мало рассказали ему о своем внутреннем мире и об искусстве вообще. — Важно то, как искусство воспринимают окружающие, зритель. Это то, что определяет его ценность.       — То есть, искусство — это буквально всё что угодно, — пробормотал Вернон, накручивая в задумчивости светлые волосы на затылке на указательный палец. — Хотя это странно. Палочки не были искусством до того, как ты их сломал. Действительно, таких было много-много миллионов в одной только Корее, а тут — щёлк — и всё. Почему они вдруг стали им? Что за магия?       — Камень философский, не иначе, — ничуть не шутя, а даже разведя беспомощно руками, отозвался Вону. — И то, что мы ищем — это как раз оно. Волшебство, искра, которая из обычного делает необычное, из мазни — шедевр, а из баклажана…       Джонхан нахмурился и поспешил его перебить:       — Нет-нет, баклажан — всё ещё какая-то лажа стрёмная, не понимаю, как люди могут на это смотреть. Тут Сынчоль прав.       Вернон мучительно размышлял: “Может быть, этого и не хватает моему искусству, что я не удовлетворяюсь им? Модернизма, чего-то необычного, нового взгляда? Я что, слишком зашоренный, или я в глубине души думаю, что моя… наша музыка какая-то не такая, слишком убогая, слишком простая? Да нет, даже если подумать как следует и повспоминать, я так никогда не думал. Это-то и странно: я обожаю музыку, которая у нас получается, я искренне от неё кайфую. Дело не в этом, а в чем-то другом. Я должен узнать об искусстве что-то такое, чего не знал раньше. Возможно, полюбить его заново? Потому что пока от одной мысли о том, что я могу снова взять в руки микрофон, меня в дрожь бросает”.       Он всего на мгновение представил себя снова на сцене. Он ко всему привык: к грому и грохоту тысяч человеческих сердец и глоток, к бьющим прямо в лицо софитам, что ярче, куда ярче, чем свет солнца, к этому уникальному ощущению абсолютной беззащитности перед целым космосом, и в то же время безграничной власти над ним — все на него смотрят, все содрогаются и бьются в восторге от того, что он делает. Его голос сильнее не потому, что он говорит в технику, и техника многократно усиливает его: он поёт, и делает это с такой силой, с таким фантастическим умением, что его пение топит собой ойкумену, нет ничего больше вокруг, кроме музыки и его пения, потому что нет больше этого мира, есть только Караты — и он. И слепая, молчаливая бездна вокруг них.       Вернон сидит на диване с чашкой в руке, на дне её болтается холодный недопитый чай. И делает вдруг очередное, на сей раз более пугающее открытие, что это не он. На сцене — не он.       Он теперь вспоминает в мельчайших подробностей это ощущение чужеродности себя в самом же себе, когда сходит со сцены и отправляется в гримерку, в отель, куда-то, где нет камер и кого-то из стаффа. Ему припоминаются лица его мемберов в такие моменты: с алыми от волнения щеками, с огненным, диковатым блеском на самом дне глаз, а на поверхности их — слепые, подёрнутые дымкой. Смотреть на них в такой острый, как бритва, и очень редкий момент странно: Вернон узнаёт их и не узнает одновременно. Всё в них знакомо, но в то же время во всём есть какой-то критический изъян, какая-то необыкновенная чуждость, которая не позволяет ему признать в них его друзей: как по эффекту зловещей долины. Но наваждение быстро проходит, и меньше, чем через секунду они снова становятся собой, и смотрят друг на друга так, будто никакого подобного перерождения с ними никогда не случалось.       Этот момент — понял Вернон, — когда вспыхивает этот дикий огонь на самом дне глаз, питаемый адреналином изнутри и адским светом софит, что ярче тысячи солнц, извне, и есть искусство.       Но должно быть что-то ещё. Осознание пришло так внезапно, что Вернон ощутил в голове лёгкий укол паники: это не всё, это не может быть таким, как оно есть. Его смертельно пугает этот человек, которым он себя воображает на сцене, который одним движением пальца или даже брови манипулирует штормами в сердцах людей. Это не он, кто угодно, но только не он!       Конечно, Вернон знает о том, что такое сценический образ и о том, как он важен для его профессии в целом, но он, как и многие (большинство, пожалуй) айдолы, воспринимал его как нечто отдельное от себя, как альтер-эго, как аватар — далёкий, чужой, нужный только для того, чтобы… нужный, в общем, нужный. Он нужен, чтобы творить искусство. Образ совершенно необходим, и нет ничего удивительного в том, что он несколько отличается от того, каким Вернон видит себя изнутри, в своем внутреннем мире. В этом не было бы ничего такого поразительного, если бы он не разбирал своё ремесло, свою жизнь и своё личное отношение ко всем этим вещам так подробно, если бы он не разматывал этот проклятый клубок настолько долго и глубоко, что докопался, кажется, до другого его конца.       “Если в моем деле нет места ни искренним поступкам, ни искренним взглядам, ни искренним чувствам, то разве это вообще можно назвать искусством? А если и можно, то чего этого искусство тогда стоит? Чем оно лучше этого баклажана, подвешенного на верёвке?”.       — Я в сущности и есть… этот баклажан.       Разумеется, Вернон ушёл настолько глубоко в свои мысли, что произнёс эти безрадостные слова вслух, чем немало переполошил своих друзей, и без того обеспокоенных своим длительным молчанием.       Пришлось объясняться, он взял в привычку теперь ничего не утаивать от своих мемберов, да и что говорить, он припер себя к стенке тем, что ляпнул вдруг ни с того, ни с сего про этот злосчастный баклажан. Мальчики молчали и искренне не понимали, чем им ответить на эти рассуждения, и даже всего оптимизма Джонхана, хитровыдуманности Джошуа, остроумия Сынквана и мудрости Вону не хватало, чтобы совместно придумать что-то, что разубедило бы Вернона в этом его новом утверждении. Сынкван вспомнил свои слова, которые он сказал позавчера, перед той самой судьбоносной ночью, когда Вернон ему открылся: творить искусство — значит отказаться от всего. Теперь он мог добавить к этому: в том числе, отказаться от себя. Вздрогнув от пронзившего его сердце ужаса, от того, как он на самом деле был прав, он чуть не до крови прикусил губу.       Но вдруг позитивный настрой вернул им тот, от кого этого не то чтобы очень сильно ждешь. Докончив свой горький кофе, он поставил кружку на стол — её мягкий стук об твёрдую поверхность разбудил всех от мрачного окоченения, вернул к жизни. Он произнёс бодро, и непреодолимое юношеское упрямство звучало в его звонком, твердом голосе:       — Такое определение мне тоже не подходит. Нет, мне не нравится. Оно ничем не лучше того, что, о чем говорил Джихун. Я буду искать дальше.       Вернон посмотрел на него с искренним недоумением, широко распахнув глаза. Его губы едва заметно, очень мелко подрагивали, а руки сжимали чашку чая с таким судорожным усилием, что та, кажется, вот-вот должна была треснуть и разлететься в куски. Не своим голосом он тихо произнес, почти что прошептал:       — Как тебе это удается? Быть таким непоколебимым?       Джису пожал плечами, с искренней обеспокоенностью заглядывая в лихорадочно блестящие, отчаявшиеся глаза Вернона:       — Скорее уж упрямым, — он подумал немного, слабо улыбаясь. — Я просто… люблю жизнь, Соль, я не позволю ей стать настолько бессмысленной. Ты верно заметил: тут должно быть что-то ещё. Так что не опускай руки, наше исследование ещё не закончено.       Вернон подумал на мгновение, что его выводит из себя эта отчаянная борьба Джису с жестоким, несправедливым миром, с Небесами, как сказал бы любящий всякие высокопарные выражения Джихун. Но не в том плане, что кажется нелепой, а в том, что он видел перед собой пример настолько сильной, непоколебимой воли, что ему до слез хотелось, чтобы у него была такая же. В конце концов, размышлял он, кем он себя возомнил? Алхимиком? Конфуцием? Господом Богом? Ему ничего не остается, кроме как смириться с таким положением вещей, с естественным состоянием мира, который не изменится вне зависимости от того, какие действия будет или не будет предпринимать Вернон.       Он всё ещё просто Чхве Хансоль. Обычный и, в сущности, ничем не примечательный человек.       “Чего ты вообще стоишь без своих мемберов? — тот самый злой и жестокий внутренний голос, вернувшись, вновь подкинул ему самые безрадостные мысли, о которых только мог подумать Вернон, и он к ужасу своему не мог представить, чем ему возразить. — Ты сломался первым, ты слаб и ты потащишь их всех на дно своей слабостью”.       “Да, вот что мне нужно сделать, — заключил он внутри себя с каким-то жутким, немым безразличием, — смириться. Джихун разве выглядит несчастным? Он идет вперед, несмотря ни на что, несмотря на то, как херово устроен этот мир, в котором мы живем. Значит, и мне стоит делать точно так же. Поменьше ныть и побольше работать — только так я смогу приложить все усилия, чтобы никого не подводить”.       Даже сделав над собой усилие, он не нашёл в себе никаких моральных сил, чтобы высказать подобный вывод вслух, это было просто невозможно. Такие слова даже после прямого указания не ложились на его язык, да и в голове никак не желали укладываться, ощущаясь так же чужеродно, как и образ Вернона, поющего, отдающего всего себя публике. Никуда не делось и мерзкое, липкое ощущение того, что, выйди он сейчас на сцену с микрофоном, его непременно стошнит.       Каким-то образом, видимо просто потому, что он очень уж хорошо знал своих мемберов, Джонхан догадался, какие именно мысли роятся сейчас в его голове. Он не стал задавать вопросов, и вообще оставил его в общем-то в покое, решив, что ему нужно ещё некоторое время побыть в своем внутреннем мире и, может быть, разрешить эти противоречия самому. Вместо того, чтобы вмешиваться, он сказал задумчиво следующее:       — Странное это дело, но мне думается, что какой-никакой прогресс у нас есть. Результаты получились странные, мне тоже эти выводы не по душе, но и наше исследование на этом не заканчивается. Верно, Вону?       — О, мне, наоборот, стало только интереснее, — он ухмыльнулся, потирая пухлые губы указательными пальцами двух рук, сложенными в замок.       — А тебе, Вернон, — он мягко взглянул на него, и тот робко и даже как-то испуганно посмотрел ему в глаза, словно загнанное животное, — я бы посоветовал немного разгрузить голову. Столько дней мозгового штурма — так же можно и рехнуться, в самом деле. У нас ещё полно времени, чтобы преодолеть эту головоломку, так что, пожалуйста, отвлекись на что-нибудь. Развейся. Не обязательно все проблемы решать мгновенно, здесь и сейчас, наоборот, нужно двигаться постепенно. Только пожалуйста, — предостерег он, и выглядел в этот момент Джонхан так, будто сам находился на последней точке эмоционального напряжения, — пожалуйста, не смей отчаиваться. Не смей опускать руки. Я не говорил тебе этого раньше, но сейчас скажу. Ты — наша надежда. Я не знаю как, но как-то — я уверен — ты спасешь нас.       Вернон моргнул, приходя в себя. Он подумал, заволновавшись: “Почему Джонхан-хён плачет? Я сделал что-то не так? Я расстроил его?”.       — Спасу… от чего?       — Как… ты же сам говорил, — Джонхан вдруг улыбнулся ему ласково, и видение того, что он вот-вот заплачет, что из его сверкающих как-то слишком ярко и лучисто глаз сейчас покатятся горошины слез, рассеялось, — от наших оков.              Первое, что решил для себя Вернон, как-то отойдя после этого разговора и новых навалившихся на него открытий, это то, что он ни за что не станет причиной неудач для своей команды. Его гложили преследующие неустанно мысли о том, что в их группе есть слабое звено — и это он сам: из-за него перенесли тренировки, отменили мероприятия, да ещё и в один их самых ответственных моментов их карьеры, за месяц до камбэка. Если парни не успеют подготовиться как следует сейчас (а в прежнем графике репетиции и тренировки стояли у них абсолютно ежедневно), то потом им придётся совмещать их со встречами, съемками в передачах и для модных журналов, с выступлениями на шоу и радио, с самими концертами, коих только в этом году планируется больше дюжины. Им придётся работать на износ, прилагая не то что максимум усилий, а выжимая из себя намного больше этого максимума.       Ему не приходило, к слову, в голову, что он же сам и не выдержит такого ритма жизни — он и так натянут до предела, как пережатая струна от гитары, и что с ним будет, когда он таки сломается, не беспокоило его ни на йоту. Больше всего его заботили его мемберы. Сынчоль только-только присоединился к ним после долгой трехмесячной послеоперационной реабилитации. Он в строю, но с такими нагрузками надолго ли его хватит? Что и говорить о ребятах помладше, о Дино… Ох, о нём и думать было страшно. Он всегда старается казаться намного сильнее, чем он есть на самом деле. Вернон это знает очень хорошо хотя бы потому, что и он точно такой же. Нет, Вернон твёрдо решил, что его временный упадок духа не станет причиной того, что они прекратят тренировки, и вообще хоть как-то сбавят темп. С этими своими путанными измышлениями на грани самой настоящей истерики, дрожащим голосом и бегая глазами вокруг пересказав то, о чем он передумал за эти пару часов, он пришёл вечером к Сынчолю. Тот, видно, обсуждал какие-то рабочие моменты с Сунёном и Джихуном — те выглядели серьезными и, когда пришёл Вернон, оказалось, что они как раз ту же тему и обсуждали: как им правильно распределить тренировки в их изменившимся расписании.       Но троица лидеров юнитов, откровенно говоря, пришли в немой ужас, глядя на то, в каком дерьмовом состоянии пришёл к ним младший. Сунён отпоил его холодной водой, усадил и успокоил, и, пока Сынчоль ещё метался, кусал губы и решал, как ему поступить, увеличить нагрузки для группы или наоборот, запереть студию ко всем чертям, чтобы этот впечатлительный дурень даже не приближался микрофону, Джихун уже всё решил.       — Никаких тренировок сегодня и завтра, — провозгласил он, твердо глядя Вернону в глаза, и тот видел, что в холодных глазах лидера вокал-юнита не было ни намека на упрек, а лишь чистейшая забота, смешанная с искренней тревогой за друга. — Я запрещаю. Узнаю, что ты даже просто в спортзал ходил — закрою его на ключ, понятно? И Хансоль, только, ради бога, не вздумай себя за это винить, это для твоего же блага. Вернон не был бы собой, если не пришёл от холодного тона Джихуна мгновенно в себя, как будто в его голове щелкнули переключателем, и вместо непроглядной темноты там зажёгся тусклый свет. Все ещё дурно соображая, коря себя за очередную слабость, за то, что снова отнимает у старших их время, заставляет о себе волноваться, он рассыпался перед хёнами в извинениях, но те и не подумали обижаться. Наоборот, они бережно передали его после этой истории в заботливые руки Сокмина — и чтобы он его развлек, и чтобы не пускал в студию или зал для хореографии: в нем сейчас тренировался перфоманс-юнит, и остальные мемберы делали всё, чтобы Вернон не узнал о том, что занятия отчасти продолжились, но без него.       Сокмин, будучи заслуженным клоуном группы Seventeen и человеком бесподобной харизмы с бесконечным запасом энергии, оказался в деле растормошения Вернона самым настоящим профессионалом. Зная в мельчайших подробностях вкусы, предпочтения и привычки едва ли не каждого своего мембера, он, как внимательнейший из друзей, задумал составить ему целую развлекательную программу. Вообще говоря, он просто припомнил то, о чем сам не так давно упоминал Вернон: что на выходных ему до чёртиков хочется выбросить все проблемы из головы и побездельничать, погрузившись или в кино, или в игрушки. Остановились в итоге на втором.       Тут в дело вступил его мудрый наставник Чон Вону. Он какое-то время наблюдал за безуспешными попытками Сокмина увлечь его наиновейшей Starfield, вышедшей только что и имевшей, как говорят в интернете, впечатляющие оценки критиков и пользователей.       — Давай уже, чего ты упрямишься, — неистовствовал он, явно не слишком добровольно перетаскивая старую-добрую PS5 из своей комнаты в огромную гостиную, — это же как Skyrim, только в космосе, ты будешь в восторге. Ты же любишь Skyrim.       — Слушай, если я ржу с мемов по нему не значит, что мне понравилась сама игра, — голос Вернона звучал уже куда более уверенно, обыкновенная домашняя рутина, перешучивания и споры с мемберами вернули ему присутствие духа ничуть не меньше, чем это сделала бы поддержка Сынчоля или наставления Джихуна. — И вообще, ты чего несешь, не идёт она на PS5.       — А я и говорю, далась тебе моя плойка, — воскликнул Докём, — давай я тебя за комп усажу и покажу как там что. Чего ты его боишься, он тебя не укусит.       У Seventeen’ов, действительно, в одной из комнат стоял сносный компьютер, почти что забытый всеми и использующийся очень уж редко. Но Вернон, как истинное дитя эпохи (и носитель игровой культуры сразу двух стран — Америки и Кореи), не признавал за ПК решительно никаких прав в игровом плане, а полагал, что для этого нужны консоли и ничего иного.       — Тем более, Starfield — не игра, а генератор карт с камнями, — вставил Вону свои пять копеек, — не учи ребёнка плохому.       Сокмин состроил разочарованную физиономию, как будто Чон только что предал его, разрушив все высочайшие ожидания, которые он на него возлагал. Но послушно подключил плойку к поистине ненормальных размеров плазме, висевшей на стене напротив дивана. Парни убрали в сторону чайный столик, придвинули пресловутый диван поближе, Сокмин настроил громкость на колонках и всучил расположившемуся на подушках Вернону беспроводной геймпад.       — На, киберспортсмен, — брякнул он, потрепав младшего по волосам. Вону уселся на кресле неподалеку, раскрыв на коленях книжку, но читая слишком уж нехотя и больше глядя на то, что происходит, и слушая, о чём они говорят.       — Так во что играть-то будете? — поинтересовался он, сделав вид, что спросил только для вежливости, и что жизнеописание чосонского короля Седжона Великого его волнует сейчас в разы больше.       — В чушь небось какую-то, — фыркнул Сокмин, а затем важно добавляя, — я ему, знаешь ли, предлагал, давай, мол, научу тебя в Overwatch всех разматывать. Так нет! Сам, говорит, в свои стрелялки играй! Ебануться…       Вернон посмотрел на Вону огромными глазами, полными надежды, как бы говорящими: “Ну какой ещё Overwatch, хён, я тебе что, пятнадцатилетка?”. Сам Вону с усилием подавил в себе желание засмеяться, отмечая про себя, что в целом с младшим всё очень даже неплохо, и Сокмин вполне справился с тем, чтобы доставучестью своей персоны отвлечь Вернона от его депрессивности.       — Есть у меня одна игрушка на памяти, — начал было Вернон, задумчиво листая поистине впечатляющую коллекцию из, пожалуй, пяти-шести десятков игр, и непременно бы закончил, если бы неугомонный Сокмин не продолжал громыхать.       — Ну-ка, господин “карта с камнями”, а чего же вы порекомендуете нашему начинающему геймеру? Animal Crossing?       Вону закатил глаза. Ему что, все мемберы будут это припоминать?       — Годная убивалка времени, между прочим, — проворчал он, поправляя круглые очки. — И она вообще на Switch. Хотя, Хансоль, если хочешь, у меня есть, могу предоставить…       Вернон покачал головой. Ему сейчас хотелось не просто убить время, а провести его с пользой. Памятуя о том, что всё что угодно, в определенном смысле, можно назвать искусством, он думал поиграть во что-то более масштабное: чем игры — не искусство? Там их даже несколько одновременно, этих искусств: и музыка, и арт-дизайн, и все подряд. Хотелось более комплексного экспириенса.       — Нет, я тут заприметил кое-что ещё в прошлом году, — снова начал он, но Вону с Докёмом как раз в этот момент окончательно зацепились языками.       — То есть, по твоему, Starfield — это генератор камней, но Last of Us II — шедевр на все времена? — не унимался оскорбленный в лучших чувствах Сокмин. — Да они же убили Джоэла и заставили нас играть за его убийцу!       — Я бы этому говнюку вообще ещё сверху добавил, — Вону уже даже биографию Седжона отложил в сторону и, распалившись, взялся с жаром доказывать свою правоту. — Эта сложная, запутанная и очень противоречивая история, нельзя её сравнивать с каким-то космическим Skyrim’ом. Там же даже квестов толковых нет, что ты мне пытаешься доказать?!       — Доказать, что у тебя вкуса нету никакого! — Сокмин вскочил от прилива энергии с дивана и стал беспардонно мельтешить перед экраном. — Ты же сам не играл, откуда ты знаешь, какие там квесты?       Вону открыл рот, чтобы немедленно что-то возразить, закрыл, а потом, фыркнув, уже на полтона тише буркнул:       — Обзоры смотрел.       Услышав это, Сокмин тотчас же состроил такую елейную, торжествующую и гаденькую мину, что Вону только плюнул и снова отвернулся к книжке. Выждав значительную паузу, медленно, явно наслаждаясь каждым мгновением своего триумфа, он подплыл к его креслу и, расположившись за его спиной, как вредный учитель, поймавший любимого ученика на ошибке, стал ходить взад-вперёд, сложив руки за спиной:       — Ах, обзоры! А как же твои же собственные слова, а? Чон Вону? “Как же ты можешь, Ли Сокмин, дражайший ты мой дурачок, судить по произведению, если ты сам с ним никак не знаком, а только слышал отзывы других людей? Ну и что, что Last of Us II засрали все кому не лень, ну и что, что отзывы, попробуй сам и реши”, какая-то такая хрень, да? Помнишь?       — А ты так и не прошел вторую половину, тебе бы по итогу понравилось! — проворчал Вону, закатывая глаза и скрывая за своей исторической книжкой покрасневшее от стыда до оттенка цветущего мака лицо.       — Да не буду я!..       В колонках, останавливая весь этот жаркий спор, раздалась музыка.       Показалось, что где-то вдалеке, и при этом чертовски близко, прямо в их гостиной, что-то громыхнуло, как раскат грома, но затем мягко, осторожно угасло. А после из тех же самых колонок, где только что в неизмеримой дали недосягаемой, далекой страны отгремела гроза, полились мягкие, как весенняя капель, нежные, но тревожащие сердце звуки арфы.       Сокмин и Вону с ужасом посмотрели на экран.       — Вернон, ты чего включил, — первый аж рот приоткрыл от удивления. — Может, всё-таки лучше Overwatch? Пощади свои нервы.       — А ты не ищешь лёгких путей, — хмыкнул второй, — уважаю. Но все же, может во что-нибудь попроще побегаешь? Говорят, эта игра просто швах какая сложная.       Странно, но Вернон не ответил. Как сквозь толщу воды до него донеслись комментарии своих друзей, но что-то не дало ему раскрыть рот и ответить. Он слушал, ему хотелось, чтобы и они послушали хотя бы немного, перестав наводить лишний шум. Он смотрел на крайне простой заголовок главного меню, большую часть которого занимал чёрный экран, и вслушивался в музыку. И в сжавшее его отчаянно бьющееся сердце чувство щемящей, невыносимой ностальгии.       Не припомнить, чтобы он так залипал на музыку в играх хоть когда-нибудь. Эта тема — первое, что он услышал в ней, но этого уже хватило, чтобы он, человек обожающий музыку больше, чем что-либо другое, остановился и просто… слушал. Уже в ту же секунду Вернон подумал, что, кажется, останется в этой игре надолго.       Он закрыл глаза, обратясь целиком в уши: происходящее уже напоминало приключение. Беспокойная, но щемяще нежная трель арфы была похожа на мирную гладь воды, по которой все сильнее и сильнее угрожающе накатывала рябь. Несколько мгновений, и рябь стала тревожными волнами, к арфе, накатываясь, присоединились другие инструменты, а затем — снова раздался гром, такой угрожающе скрежещущий, как если бы молния, как молот о наковальню, ударилась бы об земную твердь, и вместе с ним грохнул целый могучий, торжественный, волнующий оркестр. Он вместе с этим громыхающим потоком, вместе с рябью, превратившейся в волну, увлекал Вернона куда-то вперёд, в какое-то далёкое, захватывающее приключение, на исполнение великой судьбы, предначертанной звёздами. Снова прогремел гром, опустился тяжелый молот, и — всё в представлении Вернона, своим музыкальным слухом впитывающего этот мотив на всех возможных уровнях — в разные стороны от этого удара, как падающие с небосвода звёзды — вершители судеб — разлетелись ярко-золотые искры. Музыка, только лишь она: скрипки и виолончели, трубы и тромбоны, барабаны, диски, литавры, все они, и, наверное, множество других инструментов, сплетаясь тянули, тащили Вернона вперед, как будто его собственная судьба ждёт его в глубине этой истории, рассказанной одним только звучанием, в истоке этого бурного потока, в сердце этой музыки. Он никогда прежде не слышал этой темы, но ностальгия так царапала его душу изнутри, так теснила сердце, что он был уверен, что иного объяснения таким острым ощущениям просто нет.       А потом он услышал, как, почти в самом конце, близко к яркому крещендо, вступил хор, и его густое, обволакивающее, звучание мало того, что гармонично укладывалось в музыку, так ещё и как будто сообщало что-то лично ему, Вернону. Нашёптывало загадочным текстом на незнакомом языке. Он пытался вслушаться в низкие, мужские голоса, выцепить из общей, стройной структуры — всё мысленно, всё наощупь — один из них, тот, что был, как он посчитал, самым ярким и значительным (тот, что, как правило, задавал всему звучанию тембр и направление), и весь обратился в слух: что же он хочет ему поведать? Но, ловко извернувшись от внимания профессионального музыканта, голос уступил бешеному, ритмичному напору скрипок, затем вновь громыхнул до чёртиков эпичный хор, вспыхнуло и погасло жёсткое крещендо, ударил молот, брызнув во все стороны жидким золотом упавших звёзд, и всё замолчало.       Вернону показалось, что что-то разбилось в мелкие осколки. Может, это его сердце? Экран? Что-то случилось? Парень, заволновавшись, открыл глаза, но перед ним был только прежний почти что полностью черный экран с золотым логотипом “Elden Ring”, главное меню, а музыка заиграла по второму кругу. Всё осталось на своих местах. Ничего, кажется, не разбилось. Никакой голос, вроде бы, ничего ему и не собирался сообщать.       Он тряхнул головой, приходя в себя от этого странного, незнакомого наваждения. Вернон часто слушал музыку, и очень-очень разную — симфоническую, поп, хип-хоп, лирику, рок, практически всё на свете — но до таких глубоких переживаний, самых натуральных галлюцинаций даже его довести было очень трудно. Всё вокруг него было — и это даже до странного удивляло — так же, как прежде: рядом спорили Сокмин и Вону. Каким мелочным ему сейчас казался этот спор, и каким незначительным по сравнению с пережитым ему показалось свое собственное недавнее отчаяние. Не его ли это были мысли: чего стоит искусство? В какой же спешке, как же сгоряча они были брошены!       Это ведь тоже искусство. Это пиздец какое искусство.       — Пиздец, — пробормотал Вернон, ерзая в ошеломлении на подушках, ощущая, как вся его кожа, начиная с рук, по спине, и заканчивая поясницей, покрываются мурашками. — Что-то я аж вырубился на минуту по-моему. Ничего, блять, себе… Какой гений написал эту музыку?       — Ты чего это вдруг? — Сокмин вскинул брови. — Понравилось? Могу чекнуть, кто автор.       Он тотчас же схватил телефон и взялся бодро гуглить. Одной из его самых впечатляющих черт как раз и было это: развести его на какую угодно деятельность было проще простого.       Вону покивал головой, спор за то, какая из обсуждаемых игр более культурно значима, отошел на второй план. Он задумчиво заговорил, глядя на экран и барабаня длинными пальцами по своей книжке:       — Да, музыка и правда хороша. Вообще, бесит, что саундтреки к играм часто недооценивают, они ничуть не проще и не хуже, чем то, что играют в концертных залах или, например, исполняем мы. А если подумать, то они даже в какой-то мере сложнее: это же надо уложить звучание в драматургию сюжета, сделать так, чтобы она не только была самоценна и хороша в отдельности, но и служила игровому процессу, комбинируясь с ним, гармонируя и создавая единое целое. Меня это всегда поражало и интриговало.       — Слушай, тут, кажись, несколько композиторов делали саундтрек, — подал голос Сокмин, не отрываясь от телефона и покусывая в задумчивости палец. — Это даже какая-то типа группа. Интересненько…       Слушал все эти рассуждения Вернон в полуха, всем своим существом он тут же погрузился в игру. Пролог, выбор персонажа, начало начал — всё очень быстро завертелось-закрутилось. Отвыкшие от геймпада руки почти сразу вспомнили, как и что делать, а происходящее на экране захватило его без остатка, как это обычно и бывает с парнями, мающимися безделием и внезапно обнаруживающими себя часов на шесть зависшими за какой-то игрушкой, да такой отличной, что полдня потом чудятся не более, чем пятью минутами.       Друзья его не даром отговаривали, как оказалось: игрушка была настолько карающе жестокой, что спустя всего час Вернон заныл, отбросив геймплей в сторону на диван и воздев руки к небу. Враги били больно, себя бить в ответ практически не давали, так что Вернон, привыкший к тому, что ему, как в Skyrim, можно просто стоять, размахивая молотом, и враги сами будут рассыпаться перед ним в труху, первоначально испытывал самые что ни на есть физические страдания. Сокмин ржал с него, наслаждаясь его болезненными реакциями с упоением настоящего садиста:       — Юноша-юноша, — ехидничал он, состроив назидательную мину, — вам не хватает скилла, понимаете. Опыт, реакция и недюжинный ум — если у вас этого всего нет, то вы можете не рассчитывать, что пройдете эту игру. Было бы наивно полагать…       — Ты сам-то хоть одну игру в этом духе проходил, умник? — с сомнением протянул Вону. — Ты же ни во что сложнее маджака в жизни не играл.       — Да это же, блять, первый босс, почему он опиздюливает так, как меня не опиздюливала даже жизнь, — чуть не рыдал Вернон, закатывая глаза и с осоловелым взглядом снова упрямо топая персонажем-рыцарем к злосчастному всаднику с огромной алебардой и гигантским щитом. — Это жестоко. Это пиздец жестоко. Я не могу в это играть.       — Можешь, сам вызвался, — Сокмин хлопнул его по плечу, — теперь я тебя не выпущу из гостиной, пока мы не увидим титры.       Вернон глухо, с неопределённой интонацией застонал, агрессивно нажимая, пожалуй, каждую кнопку, которая была на геймпаде. Рыцарь на экране продолжал получать от золотого всадника алебардой по голове, с необыкновенным упрямством отказываясь перекатываться от него так, как того хотел Вернон. Ещё две секунды — и он вновь втоптан лошадиными копытами в заливные луга. На экране надпись красными буквами “YOU DIED”.       — Можно, я геймпадом в него кину? — холодно процедил Вернон. Он мог поклясться, что если Сокмин ему разрешит, он тотчас же это сделает.       — Нельзя, иначе мы не узнаем, кто разбил кольцо и куда подевалась королева, — впрочем, надо полагать, Сокмина больше волновали предполагаемые расходы на новый геймпад и плазму. — Пробуй ещё, не будь нюней.       Вону смотрел на разворачивающуюся перед ним картину с явным раздражением и даже недоумением.       — Сокмин, — ворчал он, — ладно Хансоль, но ты-то должен знать, что этот всадник — это типичный для разработчика тест на идиота: если не можешь убить сейчас, то обойди и убей его попозже, когда прокачаешься. Ты что, в Dark Souls не играл?       — Так его можно было обойти?! — воскликнул Вернон всеми силами, оставшимися в его измученном теле, и, ослабев окончательно, осел на подушки, сделав такой вид, будто вот-вот испустит дух. — Бля, если бы ты не сказал, я бы до ишачьей пасхи его ковырял…       — Слушай, Вону, а ты правда ведь голова, — пробормотал Сокмин, озадаченно почесав кончиками пальцев подбородок. — Нет, ну с ним-то мы точно не пропадём.       Вону со страдальческой миной на лице закатил глаза, чуть не ляпнув в сердцах, что тест на идиота они оба благополучно провалили.       Вскоре они совместными усилиями выяснили, что у персонажа есть карта, которая буквально показывает, куда и когда ему надо пойти по сюжету, чтобы не было мучительно больно, чисто по основному заданию. Как выяснилось, не к всаднику. Не успели они как следует этому обрадоваться, как через полчаса же дошли по этим указателям до громадной, жуткой крепости, стоящей на утёсе, у ворот которой огромное страшилище с длинным посохом по имени Маргит, обозвав персонажа самыми дрянными словами, успокоило “его глупые амбиции”, три раза кряду отправив его этим самым посохом к злосчастному экрану “YOU DIED”.       Вернон отчаянно скулил, бегая своим рыцарем вокруг точки сохранения — позади всадник с алебардой, спереди — Маргит, охотно раздающий звездюли за его амбиции и не пропускающий в замок. Разгадка пришла совершенно неожиданно: он вспомнил, что в самом начале ему предлагали выбрать класс его персонажа, среди которых, помимо рыцаря, был еще и волшебник. Начали заново. Его маг, как оказалось, неплохо лупил врагов на расстоянии, пуляя из посоха разной чародейской дрянью.       Закипая от бешеного азарта, Вернон облизнулся:       — Спокойно, спокойно я говорю, — дрожащим от волнения и предвкушения голосом он пытался угомонить беснующегося Сокмина. — Я ща кого-нибудь убью.       Только Вону смотрел на все это дело с нескрываемым скепсисом:       — Да рано тебе его убивать, сейчас тебе надо… Ой, короче, делайте, как хотите.       Он выбежал на всадника, как былинный богатырь против жуткого чудовища, размахивая мечом-кладенцом, а если быть точным, магическим посохом. Из двух доступных заклинаний он скастовал самое сильное, но в тот самый момент, когда волшебный шарик должен был столкнуться с головой неприятеля, проклятый рыцарь поднял огромный щит и отразил каст точно в Вернона. Его хиленькому колдуну хватило и одного занятия на тему “В этой игре всегда надо быть начеку”. “YOU DIED”.              Короче говоря, игра Вернону понравилась. Реально, он был в восторге. Да, поначалу каждый встреченный бомж с кривым мечом и таким лицом, будто он встретил и пережил конец времен, раскладывал его на слагаемые, а потом все их множил на ноль, но мучения его не длились долго. Он, как и сказано, в конце-концов, был бывалым игроком и учился быстрее, чем замечал это, так что совсем скоро и Ужасный Маргит признал его совершенствующиеся навыки, и всадник с золотым щитом в трепете грохнулся с коня прямо на пресловутые заливные луга. Вернон торжественно пообещал, что обязательно пройдёт эту игру до конца, хотя Вону и заметил скептически, что она куда длиннее, чем кажется.       Мальчишки устроили себе перерыв: отправились, как прилежные дети, в столовую, примыкавшую к гостинной, разложили там на столе всяческие вредные вкусности — солёные, сладкие, хрустящие — и взялись ими перекусывать. Явился вдруг Бу Сынкван (проходил якобы мимо, но на самом деле в целях выяснить, как у его драгоценного Вернона дела). Придя в ужас с того, как его друзья после бурной ночи, и без того полной вредной еды, гробят свои желудки снова и на этот раз окончально, он отлупил Сокмина полотенцем, а затем, ворча и чертыхаясь, заварил им вкусного чая — всё, на что хватило его изобретательности.       На невинный, праздный в общем-то вопрос Вернона о том, где он пропадал полдня, Сынкван, смутившись и покраснев, как девица, пробормотал, пряча глаза в кружку:       — Да вот… Джису-хён тут… ну и я там… Короче, не важно, — развел он руками и вытер от чая губы тонким запястьем руки, — и не то, чтобы я уж пропадал, времени-то сколько сейчас…       — Так-то уже девять часов вечера, — неопределённо произнёс Вону, с прищуром вглядываясь на Сынквана, который явно скрывал что-то крайне занятное, но тот его, собрав всё хладнокровие в кулачок, проигнорировал.       — А вы чем занимались? — он тут же перевёл тему, вперив взгляд в повеселевшего, приободрившегося Вернона. — Как настрой, всё норм?       — Всё забомбись, Хансоль сегодня даже плакал! — на чистом глазу, полный восторга, заявил Сокмин. Вону забрал у ошалевшего на миг Сынквана полотенце и, скрутив его потуже, огрел несчастного Докёма по плечу. Пришлось разъяснять.       — О, ну это прекрасно, прекрасно, — понимающе покивал головой Бу, — надеюсь Сокмин тебя не особо утомил, у меня уже через час его трындежа голова начинает болеть.       — Да что ж все шишки-то сегодня в мой огород летят, — запричитал ворчливо тот. — Я, между прочим, сегодня был полезным членом общества: хорошим другом и верным советчиком. Скажи же ему, Вернон?       Вернон со всей серьезностью покивал головой, еле-еле сдерживая так и напрашивающуюся широкую, счастливую улыбку.       — Уф, ты побил свой рекорд и управился за десять минут, — жеманно проговорил Сынкван страдальческим голосом, массируя пальцами виски якобы от невыносимой мигрени.       — И вообще, в огород обычно летят не шишки, а камни, — тоже не удержался от комментария Вону.       Сокмин завыл белугой, хватаясь за голову и матеря друзей по матушке с таким отчаянием и потерянностью, что им ничего не оставалось, кроме как залиться смехом и потрепать его по волосам и по широким плечам.       За неторопливой беседой и приятельскими подколами чай был со всей стремительностью выпит, а вкусности — со всем аппетитом заточены, а девять часов превратились в десять, а затем и в глубокую ночь. В гостиную то и дело заглядывали мемберы: то Сынчоль осведомится, как они поживают, особенно уделяя внимание осмотру Вернона и оценке его состояния, то Джису заглянет, стырит парочку конфет, постоит, послушает, да улизнёт куда-то восвояси, то Сунён заявится, засветив свои обнажённые телеса, завернутые в пушистое банное полотенце, с совершенно необходимым заявлением, мол, весь его персональный шампунь кем-то коварно использован, так что с этого самого момента все шампуни его мемберов принадлежат в том числе и ему самому. Было непонятно, почему об этом необходимо было сообщить так срочно, не вытеревшись как следует и не одевшись, но Сунён это прокомментировал коротким “Нехуй потому что шампунь таскать”.       — Ну, что я могу поделать, он очень вкусно пахнет, — полушёпотом проговорил заговорщически Джун, когда Хоши вернулся обратно, видимо, домываться. Он совсем недавно присоединился к ним за столом, тоже заварив себя чая. — А спросить где он его раздобыл, я постоянно забывал.       — Я на секунду подумал, что это Сунён у тебя вкусно пахнет, — выдохнул облегчённо устроившийся рядом Минхао. — Хотел уже спросить, не башкой ли ты двинулся, а то у него обычно после занятий ну такое стойкое амбре, хуже скунса.       Вообще говоря, приложи Вернон чуть-чуть всего мысленных усилий, и он был догадался, что Минхао этими своими словами сдал перфоманс-юнит с потрохами: ему не было известно, что часть мемберов продолжили тренировки. Тут и Сынкван с Джуном посмотрели на него ну такими выразительно затыкающими взглядами, что сложить два и два было самым простейшим делом. Но только Вернон начал думать в эту сторону и подозрительно хмурить густые тёмные брови, как тут заговорил притихший было Сокмин, изящно и остроумно спасая ситуацию:       — Кстати говоря, я тут погуглил маленько про композиторов, которые музыку-то к игре писали. Занимательные чуваки, я тебе скажу, один колоритнее другого. Ты тоже почекай. Они там и швецы, и жнецы, и на игре дудцы: чем только не занимаются.       — Ты ж говоришь, они композиторы, — сказал Вернон. — Это как так?       — А вот увидишь, — уклончиво ответил Сокмин. — Они, вообще говоря, музыкальная группа, но типа и выступают, и поют, и пляшут, и музыку пишут, и, вроде, если я правильно понял, просто пишут, и с лекциями ездят, и чего только не делают. Каждый в своем роде. Стримы даже стримят. И, кстати, там даже кореец есть, Кан Джувон зовут.       — А группа-то корейская? Хотя, раз игра японская, наверное, они из Японии. — Вернон с трудом представлял себе деятельность такого странного сборища, но уже думал сочувственно, насколько же у ребят, должно быть, нет свободного времени.       — Никак нет, — покачал головой Сокмин. — Там сложно, но интересно, сам потыкайся, говорю же тебе. Вроде бы, как я понял, там один только из Кореи, а остальные в основном европейцы: из Швеции, есть довольно секси чувак из Франции, а лидер у них вообще из России. Там оттуда двое их — парень и девушка.       — Я подумал, это бойс-бенд, — удивился Вону.       — Она у них на барабанах играет, — рассказывал с пылом Сокмин. Его, кажется, очень уж увлекло его маленькое расследование, и он гордился накопанным материалом. — Женщина, признаться честно, внушительная. А, что я рассказываю, я тебе и покажу.       Пара голов без особенного интереса придвинулись к Докёму. Он открыл что-то на своём телефоне, бросив Вернону “Группа, если что, называется Eclipse”, и тот тоже взялся смотреть у себя, ненадолго отключившись от всеобщего обсуждения.       Через пару мгновений со стороны Докёма раздалось одобрительное, восхищённое улюлюканье сразу нескольких человек — Вону, Сынквана и Джуна. От “без особенного интереса” не осталось и следа, Бу даже взволнованно покраснел:       — Вот это у неё, простите, руки. Они у неё больше, чем у меня бёдра.       — Что такое, хочешь, чтобы она тебя на них покатала? — Докём рассмеялся, но с уважением отнесясь к мнению и пожеланию своего друга. — Прошу относиться с пиететом, её зовут Соня, кстати говоря.       Все поугукали, состроив такие лица, будто никогда раньше не видели женщин с такой рыцарственной статью. Только Вону как-то очень уж подозрительно промолчал, не изменившись в лице ни на йоту и даже не пошутив никак, глубоко погружённый в свои мысли. Он откинулся на спинку стула обратно, поболтал в кружке остатками чая, глядя на свои длинные пальцы, и пробормотал себе что-то под нос до того не слышно, что никто даже не переспросил, что он сказал — никто этого не заметил.       — Ну что вы, в самом деле, как будто женщину никогда не видели, — сказал Минхао, а затем тоже подошел, заглянул через плечо Докёму, и, оторопев, уселся обратно в полном молчании. — Ладно, забираю свои слова обратно. Она из России, говоришь? Это они от водки такими красавицами становятся?       — Ой, а давайте я того французика тоже покажу, он классный, у него такое имя тупое, — ещё больше оживился Сокмин, натыкивая в поисковике латиницей “lincent eclipse”.       — Поверь, никому теперь не интересно, — махнул на него рукой Джун, но Сынкван с интересом повернулся к нему, так что пришлось и ему. Минхао тоже подорвался.       Пока все они с живостью взялись обсуждать этого сладчайшего юношу, точно сошедшего со страниц рыцарского романа — с мягкими чертами лица, глубокими светлыми глазами, ласковой улыбкой и длинными (длиннее, чем были у Джонхана) волосами — вдруг подал голос Вону.       — А ведь у неё руки реально как у Сони Блейд из Mortal Kombat, — сказал он, все ещё глядя на свои длинные пальцы, сжимающие кружку с чаем и улыбаясь кончиками губ, как будто сказал только что очаровательную и забавную шутку, только все, посмотрев на него с недоумением, совсем не собирались смеяться.       И в довершение странностей, которые происходили с парнями, увлеченно знакомящимися с обликом и творчеством этих загадочных коллег из Eclipse, Вернон тоже застыл с телефоном в руке, пялясь на его включенный экран. Игнорируя происходящий хаос, шутки Джуна по поводу того, что Сокмин, верно, влюбился в этого француза, раз не затыкается про его пушистые патлы и прилипчиво-цепляющий взгляд, и шумные же оправдания Докёма на этот счет, летящее из стороны в сторону несчастное полотенце, он сидел, переживая очень странное чувство. Оно было чертовски похоже на то непередаваемое словами переживание, испытанное им пару часов назад, когда он впервые познакомился с той сложной игрой, услышав цепляющий за душу саундтрек. Это было щемящее нежностью, но при этом мучительное, невыносимое, душащее чувство сильнейшей ностальгии.       Он смотрел на фото лидера этой группы из Википедии, и то, как сильно запекло у него в груди, как будто нашёптывало ему сильным, звучным голосом, который он выцепил из общей партии хора: “Наконец-то мы встретились”.