Зацепись за край

      До хэллоуинского бала остается несколько дней, а Гарри все еще терзается стыдом и виной за то, что устроил истерику и поругался с друзьями. Он не находит в себе сил подойти и извиниться, как планировал. Не сейчас. Не находит в себе сил идти ровно, не сутулиться, не прикрывать уставшие глаза ладонью каждый раз, когда очередной однокурсник плюет в лицо гадость — открыто или шепотом. Не зажиматься, когда толкают плечом.       Гарри собирает списки заклинаний, которые они обязательно обсудят на тренировках — он ведь обещал Гермионе подумать — и пытается собраться сам.       Представляет, как кусочки его души или того, что спрятано под кожей и мышцами, всасываются обратно — от кончиков пальцев рук, от кончиков пальцев ног до иллюзорного маленького светящегося шарика внутри. Глубокий вдох, задержка дыхания, глубокий выдох. Закрытый полог кровати. Темнота.       Мембрана окутывает его тело — защищает от чужих нападок и острых приступов тревожности. Волны уносят сознание бороздить морские просторы, а морской змей следует по пятам. Он совсем маленький, но юркий и быстрый, — помогает не попасть в собственные ловушки-воронки с тяжелыми воспоминаниями.       Вместо обеда Гарри выпрашивает у Добби тарелку супа и кусок хлеба, вместо ужина пропадает в Выручай-комнате — просто лежит, смотрит на огонь — а потом встает и идет в библиотеку.       «Смерть — прекращение, полная остановка всех биологических и физиологических процессов жизнедеятельности организма».       Мир волшебников опасен. Не только населяющими его тварями и сущностями, но также он опасен в деталях: ингредиенты зелий строго по рецепту; шуршащий звук в темном углу; чесоточные порошки. Взмах палочки перед обедом, перчатки из драконьей кожи на руках. Все новое нужно изучить, а страшное — не трогать. Артефакты подлежат проверке, красивые ожерелья и браслеты — тоже. Оборачивайся, если интуиция подсказывает. Используй Протего, направляй силу через остролист. Защитные чары на сумку, к ботинкам — чары против скольжения. Притворись мертвым, если пересек черту, не подходи к гиппогрифам, если не умеешь себя вести.       Мир волшебников опасен, и иногда кажется, что смерть — не самое страшное, что может в нем произойти.       «Смерть — естественное завершение жизни, конечное состояние живого организма после прекращения всех процессов. Даже волшебники, которые могут прожить до двухсот лет, умирают, и только самые отчаянные ищут способ предотвратить это».       Волдеморт не умер.       После Смертельного проклятия он превратился в паразита, в неясное существо, которое пятнадцать лет скрывалось и пыталось выжить за счет других. Его физиологические процессы остановились: кровь перестала циркулировать, кислород перестал поступать к тканям, структурные молекулы клеток запустили процесс «самопереваривания». Легкие не работали, не работал мозг. У него вообще не было физической оболочки. Но Волдеморт не умер.       Он вернулся. Вернулся, обрел уродливое, нечеловеческое, но тело и нарушил законы магии, закон природы. Собрал их в кулак, перетер и высыпал пеплом под ноги. Совершил невозможное.       Гарри закусил перо и посмотрел на пергамент: «Пророчество», «Сосуд», «Что уходит после смерти?», «Моя жизнь». Предметы, воспоминания. Дневник. Диадема. Последняя молчала.       Гарри закусил перо и посмотрел на пергамент: «Моя жизнь». «Что уходит после смерти?»       Написал первое, что пришло в голову.       «Душа».

***

      «Большинство ритуалов, связанных с неосязаемым, являются запрещенными и относятся к наитемнейшей магии».       Гарри бездумно переворачивает страницы, читает вскользь: «Каин считается первым человеком, которого прокляли и обрекли на вечную жизнь через ритуальную метку», закрывает книгу, откладывает. Следующая, тоже связанная с ритуалами, не дает никакой полезной информации.       В библиотеке Хогвартса нет книг, которые содержали бы хоть сколько-нибудь строк про наитемнейшую магию и души, а тем более — нет книг, в которых эти два понятия находились бы в одном предложении и несли что-то кроме «будет проклят навечно».       Душа, как материя, описывается вскользь — одними намеками. Ритуалы — общими чертами. Ничего конкретного, ничего из того, что могло бы навести на догадку.       Гарри выдыхает, откидывается на спинку стула. Смотрит на часы. Стрелки мерно тикают в такт сердцебиению — начало восьмого. Он снова пропустил ужин. Он снова делает вид, будто ничего в этом мире, кроме него и загадок, не существует. Протирает глаза за очками. Вздрагивает от звонкого: «Привет, Гарри!»       — О. О, Луна, привет.       Гарри расслабляется, быстро закрывает книги и поворачивает их корешками к себе.       — Ты плохо выглядишь.       Он хмыкает.       — Спасибо, а ты…       У Луны странные серьги в виде редисок с переливающимися внутри маленькими кристаллами, у Луны растрепанные волосы, взгляд мечтательной феи. Да и сама Луна похожа на фею, на волшебное существо с еле видными мерцающими крыльями.       — Ты выглядишь замечательно.       — Спасибо, — она не меняется в лице, садится напротив, — но я говорю не об этом. Твои мозгошмыги, Гарри, слишком активны, а лицо такое, словно твои силы высасывает броллахан.       — Брола-что?       — Броллахан. Это такие бесформенные фейри. Очень злобные, могут присосаться к человеку и питаться его жизненной энергией. Энергетические вампиры тоже могут убить человека, украв у него энергию, еще могут бугганы, двойники, импы, если попадутся совсем уж агрессивные.       — Ага, — Гарри не хочет смеяться, но почему-то смеется. Выдыхает. — Ага, импы. Извини, думаю, что никто из них со мной не связан, — умолкает, когда на язык плавно ложится имя Волдеморта. Вот уж кто будет опаснее, чем бугганы, двойники и импы вместе взятые.       — Ты слишком много беспокоишься, Гарри Поттер, — спокойно говорит Луна, — и слишком мало беспокоишься о себе.       Гарри перестает смеяться, улыбка медленно тает на губах. Вспотевшие ладони нервно перебирают корешки книг. Он молчит. Отворачивается. Думает, хотя мысли походят на несколько перекати-поле, гонимых пустынным ветром. Решается.       — Я поступил как мудак со своими друзьями, Луна. Они были не правы, — тихо и хрипло, — но и я не имел права так срываться на них.       — А теперь ты их избегаешь.       — Я их не избегаю.       Ее взгляд — прямой и пронизывающий. Ее взгляд — тонкая корка льда под трясущимися ногами. Гарри немного не по себе.       Люди, от которых он не знает, чего ожидать, пугают больше, чем люди, способные часами пытать кого-то Круциатусом.       — Окей, — поднимает руки, — я их избегаю, но я планировал извиниться, просто сейчас не время.       Не может объяснить даже самому себе — просто чувствует, что не должен отвлекаться от исследования. Что если отвлечется, то упустит что-то важное, ценное. И вместе с этим понимает — впутывать Рона и Гермиону не должен. Ни при каких обстоятельствах. Это его борьба, его сознание и его враг. Загадки тоже созданы для него.       Луна склоняет голову к плечу и смотрит, не моргая.       — Иногда время — все, что у нас есть, а иногда и его нет вовсе.       Гарри улыбается одними уголками губ. Что-то в этой фразе трогает его душу, щекочет на пробу. Будь у него больше времени на подготовку, все бы отдал, чтобы выучиться и стать сильнейшим для защиты своего дома и своей семьи.       — Что ты читаешь?       Он вцепляется в корешки книг, не переставая натянуто улыбаться. Под книгами лежат заметки с оборванными фразами и чистым потоком сознания — ничего важного: пространственные мысли, одни и те же повторяющиеся слова: «Сосуд», «Моя жизнь», «Пророчество», «Душа». Загадки диадемы, цитаты Волдеморта. Стрелки, галки, на полях обвиняющее: «Ты слишком тупой».       Он долго смотрит на Луну. Смотрит и думает: «Чем драккл не шутит?»       — Ты умеешь хранить секреты? — Спрашивает тихо.       Луна кивает. Гарри ставит полог тишины, медленно кладет палочку на стол. Собирается и с мыслями, и с духом.       — Я попал в передрягу, Луна. И я понятия не имею, как из нее выбраться.       — Я не знаю, о чем ты говоришь, Гарри Поттер, но иногда известные нам вещи могут оказаться вовсе не такими, какими мы их привыкли видеть.       Гарри отстраненно кивает и не хочет применять ничего из сказанного к себе. Иногда категоричность придает сил больше, чем сомнения.       — Я не готов никому из друзей рассказать об этом.       — Вы очень опекаете друг друга, — Луна кивает, — и ты думаешь, что они не поймут из-за привязанности и беспокойства.       — Да. И я должен их защитить. Мне кажется, что то, что со мной происходит, может их очень сильно ранить или навредить им.       — Понимаю, — говорит она странно, почти по слогам, — но что насчет тебя? Когда ты планируешь себя защищать?       Гарри, продолжая улыбаться, стискивает зубы. Холодеет в груди. Глаза Луны, как ему кажется, затягиваются пеленой, а кожа кистей и ладоней выглядит мертвенно-бледной. Неаккуратно подстриженные ногти, мелкие царапины на пальцах. Ему приходится вернуть себя в реальность сильным щипком за кожу внутренней стороны бедра, напомнить: «Луна — не враг!». Она не друг, но кто-то, кто сел с ним и, по крайней мере, не плюет ему в лицо. Выслушивает, дает возможность выговориться.       Луна — не враг. Гарри сам себе враг больше, чем кто-либо другой.       Он выдыхает. Говорит тихо, но твердо:       — Я не нуждаюсь в защите, Луна. Это я должен защитить тех, кто мне дорог.       У нее странное выражение лица — что-то между явным несогласием и благоразумным смирением. Она пожимает плечами. Мечтательная улыбка застывает порезом на пергаменте.       — Возможно, — соглашается, — а, возможно, ты сам не осознаешь, в какой опасности находишься.       — Эта опасность давно со мной, и я как никто другой знаю, какая она, — Гарри смотрит на нее с сомнением, — ты мне веришь?       Луна кивает, ее сережки трясутся в такт движениям головы.       — Да. Я и мой папа верим тебе, что Тот-кого-нельзя-называть вернулся, и ты дрался с ним. Но говорила я не об этом.       — А о чем?       Луна смотрит ему за плечо, Гарри отказывается поворачиваться. Он же смотрит прямо на нее: оттенок глаз — крошка сухого асфальта, застывшая лужа; над бровью небольшой шрам, брови — тонкие и белые-белые, как снег.       Она не отвечает. Переводит взгляд на него и еще раз требовательно спрашивает:       — Так что ты все-таки читаешь?       Гарри протирает глаза за очками, еще раз думает: «Чем драккл не шутит?». Ему действительно необходим взгляд со стороны, и ему действительно хочется поддаться эгоистичному желанию разделить происходящее хоть с кем-то.       — Я пытался понять существуют ли какие-нибудь темные ритуалы, которые могут упоминать такое слово, как «душа» и любые производные.       — Зачем?       Гарри смотрит на нее и тоже спрашивает себя: «Зачем?».       — Я не знаю. Мне это необходимо. Не для проведения, — поднимает руку, — для другого. Перебрал кучу вариантов того, как могут быть связаны два человека так, чтобы иметь возможность общаться через сны и проникать в сознания друг друга, но при этом не быть родственниками, не быть супругами, родственными душами и тому подобным. А еще… — Он хочет сказать о намеках и подсказках, но умолкает быстрее, чем что-то непростительное сорвется с губ. — Это все.       Луна задумывается, хмурит брови и трогает подбородок. Смотрит в одну точку, а потом просто пожимает плечами.       — Это не всегда ритуал, но всегда что-то глубокое. Знаешь, как сорняк, который прорастает.       — Сорняк, — эхом повторяет Гарри. — Это кажется нелепым и глупым. Осязаемое ведь должно быть в руках: кровь, волосы, вещь. Как проводить ритуал, если то, что является объектом, нельзя потрогать?       — Ты не веришь в существование души, Гарри Поттер?       — А ты веришь?       Луна склоняет голову к плечу — почти не заметно, сережки слегка покачиваются.       — Ты имеешь в виду человеческую душу?       — А что, — Гарри откидывается на спинку стула, кладет ногу на ногу, — у животных тоже есть душа?       — Конечно, — убежденно говорит она, — конечно, Гарри, у всех живых существ есть душа.       — И эта душа, она не… Это разве не, ну, просто понятие? То, чем мы являемся и как мы смотрим на мир.       — Не знаю. Я верю, что в каждом из нас есть что-то особенное, неподвластное. Не зря ведь говорят, что темная магия оскверняет душу, — может, речь идет про магическое ядро, но я не думаю, что наши души и души маглов имеют разные начала.       Гарри задумывается. Выбирает одну из книг, которую закрыл не так давно, находит ту самую строчку:       — Вот, — показывает он, — тут пишут, что есть ритуалы, в которых задействована неосязаемая часть человека, в других книгах пишут либо душа, либо то, что нельзя ни увидеть, ни потрогать.        — Что за ритуалы?       — Не знаю, — отвечает Гарри. — Это я и пытаюсь выяснить, но, если предположить, что душа все же существует. Если предположить, что она не магическое ядро, но при этом магия способна на нее воздействовать, то разве может человек хоть что-то сделать с ней? Я имею в виду, может ли хоть кто-то на это решиться?       Луна некоторое время не отвечает. Она прикрывает глаза и покачивается из стороны в сторону. Выглядит сумасшедшей, которых так сторонилась Петунья, но назвать Луну сумасшедшей всерьез не поворачивается язык. Космическая. С далекими мириадами звезд в глазах, с непонятными мыслями и странными словами.       — Если он захочет, — тихо говорит она, — думаю, он многое способен с ней сделать. Уничтожить ее, например. Поделиться ею или разорвать.       Гарри не верит. Смотрит недоуменно и хмурится. Луна продолжает улыбаться.       Говорит:       — Боль, наверное, чудовищная.

***

      Каждый Хэллоуин Большой зал преображается. В потолке простирается темно-синее, почти черное небо с магическими огоньками и очень далекими точками звезд; на стенах яркими пятнами горят факелы. Свечи на столах. Большее, чем обычно, количество сладостей: ириски, лакрица, тянучки, мармелад, политые шоколадом фрукты. Настоящая мечта запертых в чуланах мальчиков.       Тыквы, чучела, черепа и сухоцветы как украшения. Магия бурлит в воздухе, расходится по стенам звенящим гулом. Протестанты-Дурсли, самые обычные люди на всем белом свете, за это всё прокляли бы до седьмого колена — и его, и его родителей, и его нерожденных детей.       Когда начинается музыка, первые и вторые курсы идут в гостиную: играть в плюй-камни или волшебные карты, перемывать кости, обижаться на несправедливые правила. Все остальные танцуют. Вальс, фокстрот и джайв: ладони в ладонях, руки на талиях, руки на плечах. Взгляд в сторону или глаза в глаза. Повороты, взмахи подолов платьев, стук каблуков.       Гарри не любит танцевать и столпотворения. Бурлящий этим вечером в комнате ажиотаж вывел его из себя быстрее, чем если бы в нескольких дюймах было лицо поганой Амбридж. Он выскочил морским чертом и больше не вернулся. Уже в Выручай-комнате вспомнил, что забыл костюм, что вообще забыл о бале в честь Хэллоуина. Выругался, позвал Добби и надел парадную мантию — без бабочки. Бабочка душила почти так же сильно, как вина.       В свете тысяч свечей, в свете далеких магических огоньков Гермиона выглядит прекрасно: длинное серебряное платье в пол с легким, воздушным шлейфом, высокая прическа из пушистых волос, лишь несколько прядей закручены у лица. Гарри хочется себя ударить: Гермиона, вообще-то, женщина.       Красивая, умная, чудесная женщина, которая смеется в группе из гриффиндорских девчонок, нервно поправляет корсет и элегантно держит бокал с шипучкой.       Он идет прямо к ней. Трезвый, с подрагивающими пальцами и влажными от пота волосами. Стыд щекочет нервы, велит повернуть обратно, спрятаться в темном углу.       Трогает оголенное плечо. Кривя в нервной улыбке губы, протягивает руку. Без слов: «Я до ужаса не люблю танцевать, и мне так стыдно, что я готов умереть на месте, но, пожалуйста, сделай вид, что все эти долгие дни молчания мы все еще были друзьями».       Ладонь Гермионы маленькая, теплая и нежная. Только на сгибах пальцев — указательного и среднего — чувствуются мозоли от пера. Гарри обхватывает ее крепче, ведет за собой прямо в толпу однокурсников и старших курсов, извиняется одними губами, когда задевает кого-то плечом. Разворачивается, кладет руку ей на талию, вторую — на плечо. Говорит:       — Ты очень красивая.       Он говорит:       — Я не знаю, как вы меня терпите. И, признаю, сорвался. Я не должен был на вас кричать. Я понимаю, — ведет ее в медленном топтании на месте под веселую музыку, — что вы переживаете, но я не маленький ребенок, Герм. Я в состоянии справиться со всем, что со мной сейчас происходит.       Гермиона, чей острый взгляд граничил с остротой меча Гриффиндора, смягчается — разглаживаются морщинки на лбу, опускаются плечи. Глаза блестят — теплый отсвет свечей плавится в радужке. Она делает шаг вперед, у Гарри замирает сердце. Она смотрит на него прямо и без утайки.       — Мы чуть с ума не сошли. Где ты был все это время?       — Я… учился. Я ведь обещал тебе научить вас тому, что знаю сам.       Гермиона смеется, обхватывает его шею руками.       — Надеюсь, ты подготовил список заклинаний.       — И даже написал сноски.       Теперь смеются уже оба, но, когда смех затихает, неловкость стискивает горло. Она не может не спросить, а Гарри не может не ответить.       — Сны?       — Это сложно, — смотрит поверх ее головы, — он несет чепуху.       — Мучает? — Сочувственно.       Гарри думает, что любое действие Волдеморта можно расценить как издевательство и мучение.       — Он говорит странные вещи. Сказал, — сглатывает, — Мерлин, не думал, что вслух это звучать еще более безумно, чем есть на самом деле.       — Что сказал?       — Что я бесценен. Что план по моему убийству теперь не рассматривается и что…       — Ну? — Гермиона останавливается, сильно сжимает его плечи в нетерпении и беспокойстве. Беспокойство на ее лице сияет ярче, чем свечи, звезды и факелы во всем зале.       — Что мы связаны.       Повисает тишина. Пока на них косятся остальные, пока пары держат друг друга за руки и кружатся в танце, пока смех отскакивает от стен и разливается по полу, Гермиона задумчиво смотрит в сторону. Размыкает сухие губы. Говорит:       — Он знает о вашей связи.       Говорит:       — Ты должен сказать Дамблдору.       Гарри болезненно усмехается, фыркает.       — Аж два раза. Я не скажу ему, и ты пообещаешь мне, что никому об этом не скажешь. Даже Рону.       — Гарри…       — Не спорь, — начинает движение, — пообещай мне.       Гермиона смотрит на него долгие минуты, все еще цепляясь за плечи. Думает, что сможет выиграть поединок глазами. Гарри устало вздыхает — не сможет. Для себя он все решил.       — Хорошо, — она прикрывает глаза. Расслабляется, сдаваясь. — Хорошо, я обещаю.       — Шрам болит только тогда, когда он в гневе. Видения мучают, когда он не контролирует эмоции, а мои сны… Ты не поверишь.       — Скажи мне, — подается вперед. — Пожалуйста, скажи.       — Я покажу, но не сегодня, хорошо? Как буду готов.       — Это опасно?       — Нет, не думаю. Ты мне веришь?       Гарри знает, что выбора у нее нет. На лице Гермионы отражается та же мысль. Заложники эмоций друг друга, беспокойства и переживаний. Она снова сдается, кивает, но ее смирение будет ровно до тех пор, пока она не увидит его отчаяния. Гарри должен научиться врать лучше, даже если будет чувствовать себя при этом так, будто дышит золой.       — Ты пытался выяснить, что это за связь, верно?       Гарри пожимает плечами, подходит совсем уж близко.       — Могу сказать только то, что мы не родственники, не супруги и даже не родственные души.       Гермиона фыркает.       — Родственных душ не существует.       — Именно, — кивает, — поэтому мы не они.       — Сегодня Хэллоуин.       — Угу, — Гарри кладет подбородок ей на плечо.       — Самайн, — шепчет.       — Не в этом году, — отвечает он. — Незачем их тревожить. Не делал до этого, не буду и теперь.       — Они бы тобой гордились.       Гарри горько улыбается.       Он целовался с их убийцей и чувствовал себя в безопасности рядом с ним в большей степени, чем где-либо и с кем-либо еще. Вряд ли родители бы им гордились. Вряд ли после этого знания они бы даже посмотрели на него.       Родителей давно нет, а Гермиона стоит рядом — живая и теплая. С мечтами, планами и целями. С бегущей по венам кровью, со стуком сердца и румянцем на щеках.       И ради ее будущего, ради нее самой и ради Рона пожертвовать призрачным взглядом родителей кажется небольшой потерей. По крайней мере, не настолько большой, чтобы прыгнуть вниз головой с Астрономической башни.       — Да, они бы мной гордились. Я начал изучать окклюменцию, и, знаешь, у меня здорово получается, — надеется, что улыбка не выглядит так, будто его вот-вот проткнут стилетом, — я могу контролировать нашу связь.       Гермиона приободряется. Она отступает на шаг, смотрит с радостью, засевшей в заломах кожи.       — Правда?       Слова скатываются легче, чем он мог представить. Сердце трепещет в груди, оплетается колючим плющом.       — Правда.       — Это отличные новости, — они снова прерывают топтание на месте, — я так тобой горжусь.       Может, шагнуть вниз с Астрономической башни не такая плохая идея. Выходит сипло:       — Спасибо.       — Я не помешаю?       Гарри и Гермиона одновременно делают шаг назад, смотрят на подошедшего к ним Рона. Гарри смеется, протягивает руку, спрашивает:       — Потанцуем?       Рон, не переставая улыбаться, шлет его к дракклу. Обнимаются, как в старые добрые времена, когда заканчивался учебный год, и все страшные испытания сглаживались повседневностью и разлукой на перроне.       — Простите, — Гарри повторяется, — я был козлом.       — Прощаем, — самодовольно говорит Рон, но тут же смущается, перебирает руки. — И ты прости за то, что следили.       Гарри кивает и улыбается. Гермиона приваливается к его плечу, Рон стоит напротив.       Да, ради улыбок этих двоих он и мир испепелит, если потребуется.

***

      Когда заканчиваются танцы и дежурные профессора просят проследовать в гостиные, Гарри берет их за руки и тащит на восьмой этаж: через темные углы, через лестницы и проходы. Рон и Гермиона не сопротивляются, но он спиной чувствует их напряжение. Либо случилось что-то страшное, либо случится что-то страшное. С Гарри Поттером не бывает по-другому.       — Послушайте, — говорит он тихо, когда останавливается рядом с портретом Варнавы Вздрюченного, — я нашел это место давно, но пока пытался понять, как оно работает. Здесь я был все это время, учился и искал возможность стать лучше и сильнее.       Они смотрят на него так, будто Гарри говорит чушь. Будто он вот-вот начнет их убеждать встать на сторону Волдеморта во имя общего блага.       Гермиона хмурится, закусывает губу. В ее глазах считывается порыв и стремление спросить: «Что ты творишь?». Рон стоит рядом, за ее плечом, тоже хмурится, но терпеливо ждет.       Гарри представляет тренировочный зал, появляется дверь.       Он смотрит на них, они на него — в недоумении и в шоке. Без скрипа зовет их войти.       — Ах, — вздыхает Гермиона, — это комната «И так, и сяк»?       — Чего?       — Выручай-комната мне нравится больше, — смеется Гарри, — комната «И так, и сяк» звучит по-идиотски.       — Действительно, — Гермиона поджимает губы, — она может выглядеть так, как ты захочешь?       — Как мы захотим, Герм. Сейчас это тренировочный зал.       Гарри обводит большое помещение рукой. У стен в ряд стоят манекены, стулья в углах с небольшими столиками, дуэльный помост в другом конце. Все, что нужно иметь для отработки заклинаний и рефлексов.       — Хорошо, — Рон, обойдя, кажется, всю комнату быстрыми шагами и с открытым ртом, спрашивает, — когда приступаем?       — Мм, кажется, — Гарри вытаскивает палочку и Акцио призывает исписанный пергамент. — Чем раньше, тем лучше. Как насчет завтра?       Гермиона забирает пергамент, читает, кусая губы.       — Завтра, — говорит Рон, — звучит отлично. Как бы нам теперь не попасть к Снейпу в лапы?       — Не попадём, — улыбается Гермиона. — Что, если мы начнем прямо сейчас?