lettres d'amour éternelles

Было бы лучше, если бы я забыл тебя навсегда, но если бы мне дали такую возможность стереть тебя из памяти, я бы отказал.» Пусто. Безжалостно черство в людной комнате, где существа лишь похожи на твои странные фикции разума. Они не составляют сложных факторов, лишь мило хохочут и стараются поднять тяжелые темы, указав, что в них есть хоть что-то кроме неимоверной бесполезности. Комната обвешенная картинами от эха простора, запах лопнувших в шампанском пузырей и душа скитающиеся от одной грешной жизни к другой. Прикасаясь к мрамору чувствовалось легкое ледяное жжение подушечками пальцев. «Смертные такие уязвимые» только это кружило в мыслях многие века пытаясь утеснять хаос внутри гроба с панацеей. Но что сам по себе хаос? Хаос — пустошь, смесь противоположностей, которая предвещает безжалостную смерть для всего живого. Представляет собой беспорядок. Но в смысле начала всех начал он первоисточник. Смерть и рождение. Это не просто неразбериха. Это всё и ничего одновременно. Как и он. Юнец телом и старик душой. Существо падшее с небес. А бокалы всё бились в ритме тостов и сладкоглаголивых речей. Черные роговицы люцифера уж никогда не познают бликов лунного света. Он лишь может в вечной памяти прокручивать старинную, самую шумную кассету. Она завоет в голове, раскромсав каждый уголок рассудка. И сколько ж столетий Феликс, как статуя, стоя у самых забытых стен, представляет как бы красиво они бы кружили по этим полам, изрисовывая их всевозможными картинами. «Знаешь, мы бы выразили в танце самую желанную страсть и покой, который бы разжигал кровь, как бензин. Я бы держал твои ладони в своих и не отпускал, так крепко удерживал, что даже послышались бы хрусты твоих ломких фалангов. Но мне остается ждать, молить, что через века ты одаришь своего Аббадона такой честью.» Дым проникал в легкие, обволакивая стенки горла, горечь приводила в чувства от дурмана неизменного принятия своего бытия. Пасмурный свет через толстое стекло прикасался к трупной коже, а взгляд не смертного разгуливал по безликим людям. Эти дворяне отрабатывали свое положение. Общались, напивались и наводили справки для новых сделок. В свою очередь для герцога это было чем-то опустошенным, ведь который раз в десятилетия объявлялся в своих имениях. Для бессмертного герцога пропадать из Франции на несколько столетий, а потом возвращаться, как дальний и очень похожий родственник стало, как обыденностью, ведь единое, что его держало в этом месте то это лишь его — сахарная зависимость. Всего-то на пятидесяти лет остается и лишь только в тринадцатый месяц по дьявольскому календарю, который бывает лишь раз в триста тридцать три года повторяет тот же грешный круг. Его это никак не волновало. Его ничего не тревожило. Он был пустым, с миловидной мордашкой, а как отзывался народ: «Ох! В их роду столько красавцев было!» Льстило, но за века поднадоело. Мелочные провинности людей только могли позабавить — кураж, азарт, пьянство и множество других распутных направлений. Стены чего-то особняка сдавливали крылья павшего, а чистый свет из окна сменился на тьмой дождь. Они дробились быстрыми стуками по стеклу и были блаженством для не смертного мага. «Как же неимоверно я скучал по тебе. По твои глазам и урчащему смеху, по неряшливому молчанию, которое пронизывало моё тело и тянуло все ближе к твоим, как розам губам. Как же неимоверно я хотел тебя забыть, но мою душу наполняла лишь твоя не идеальность, которая в моих розовых линзах сменялась на антоним.» Ещё один выдох дымом и герцога побеспокоили. Это был какой-то официант, приблизившийся к спине гостя этого мероприятия, сам пришедший даже не одарил взглядом, лишь шевеля губами прочитывал молитву темному владыки за прощение о здоровых нервах. Он медленно и четко спросил: — Не желаете выпить шампанского? Феликс мимолетно задумался и оценив свое состояние, припоминая каждую разбитую частичку души, решил разложить это всё в двое или же смыть в желудке крепким спиртным. — Поддайте лучше красного вин… — не успел он и проронить последнее слово, как из-за спины вытянулась рука с бокалам, а в нём алая и вся любимая ангелом жидкость. «Хах.» Дьявольская ухмылка приподняла уголки линий улыбки. Знакомые фаланги пальцев и кошачьи ногти тут же впились во внимание. Феликс взял в свободную руку бокал, а сам обернулся к знакомцу, все так же облокачиваясь тонкими плечами об чужие деревянный стены. — Не ожидал тебя увидеть в Париже, а особенно в таком одеянии, Минхо-о, — герцог игриво протянул имя старого товарища. В свою очередь демон-кот, а по кличке религиозных людишек «Люпен» был рад своей выполненной утехе. Темно-алый мужчина ехидно улыбнулся, форма официанта вообще никак не вписывалась в его повседневный и экстравагантный образ готики. — Надеюсь, я смог позабавить своего вечно хмурого друга, — и он, как кот ласкался у вытянутой вперед руки приятеля. — Да, да, сумел. — Феликсу ничего не оставалось, как одарить его самой наивысшей наградой, которую он желал. Собственной улыбкой. Глаза кота заблестели, переизбыток эмоций ударил в голову и он обратился в карамельно-шерстяное существо. — Ты, что вытворяешь? — герцог хотел бы пасть в ярость, но толпы людей, которые в свою очередь были, слава сатане, невнимательны к закадровым их зрения действиям, мешали ему обратиться к этим эмоциям, — ладно, тебе повезло, в следующий раз поддавайся эмоциям не за пределами твоих кладбищ. — мяу-у. Перед тем как наклонится к коту, Ликс залил в себя полностью всю жидкость находящуюся в бокале. Она, как штурмовая воронка ступила вниз. Мимоходом обожгла сердце, а в последствие и другие органы. «Была бы возможность, я б оставил на своих органах выгравированное твое имя.» Снова. Иная мысль, но единая суть. Вечное наказание лже-бога за неповиновение. Но в чем же суть нести веру о прощенье и понимание чужого выбора, но вместе с этим карать бывшего сына? Вечная сага несправедливости, которую боги возжелали, но так и не сумели поиметь. В свою очередь пушистый демон сидел у люцифера на руках, прислушиваясь к мертвому сердцебиению. — Ты уже нашел его? — промяукал зверь, люди не понимали речи животного, но иные существа всё прекрасно смекали. — Нет, — жестокое и ровно проговоренное отрицание вонзилось когтями в шерсть. Ангелы не умеют лгать. Ко всему и зачем? Одурманивать душу ложью, малое божество не желало и он лишь недоговаривал. Единый грех, которые несли его крылья. — но мне известно, что семья Хван должна присутствовать на этом мероприятии. — Он все ещё священник? — Да, — людишки медленно стали подмечать у герцога на руках звереныша. Любопытные зрачки направились на черные одежки, которые постепенно покрывались рыжеватой шерстью, а серебряный крест с круглым шерлом вместо агнеца божьего лишь ещё больше заставлял остановить свой взгляд на человека с не данным божьим обедом. Если припомнить когда-то он был дан, но кого это сейчас интересует, если эта клятва была разбита об стеклянный облака. Сейчас не было времени думать о павших клятвах. Феликс крепче прижал своего приятеля к груди и вышил с помещения на улицу. Огромные имения несущие лишь дали. Зачем иметь просторы, в которых ты не желаешь изучить каждый сантиметр и травинку? Конечно, лишь для престижа в гнилье человеческих взглядах. Преимущество в таких ухоженных полях было единое: «спрячешься и тебя найдут лишь по случайности через какое-то чужие поколения.» Существо с легкостью перепрыгнул какие-то там сто метров от бело-каменного замка и поставил своего товарища на ледяную землю. Он обернулся ему спиной. — Давай быстрей. Не нужно было совершать даже лишних выдохов, как кошачьи бусины обернулись в смертные. Янтарные волосы были растрепанны, но парами взмахами руки Минхо сумел преобразовать их в достойных вид. Ехидная улыбка, рысьи стрелки глаз и конечно же алая рубаха были высшими его составляющими из всех деталей, из которых демон состоял. — Можешь оборачиваться, — и герцог взглянул на своего соратника. — Хм, не меняешься с веками, — произнес Феликс, а кот изобразил покраснение трупных щек. Ангел закатил глаза. Холодный ветер касался колючих скул, мрак поглощал поле, а зелень становилась болотом тянущим на зыбкое дно, — последуешь со мной или держишь другой путь? — Ох, ваша светлость, зачем же мне низшему существу стоять и пить в скучном обществе? Лучше я направлюсь на какое-нибудь кладбище. Не знаете по близости имеются? — Минхо, не обращайся со мной так серьезно. Слишком много ты обо мне знаешь, чтоб обращаться со мной на вы. — Да, ты прав, — он подошел ближе и избавил пиджак Феликса от складок на плечах, — пойди туда, все таки не просто так ты терпишь то общество. Так ты знаешь, где есть интересное кладбище? — А твой нюх с годами ослаб или твоя празднолюбность охватила твою душу, как сорняк? — Считаю то и другое, — он опустил брови и невинно надул губки, — ну так скажешь? Герцог вновь закатил свой взгляд на запад, но от ответа не стал уходить: — Невыносимый, выйди из центральный ворот и последуй по правой дороге. Пока я сидел в карете почуял запах церковных маслов. Может там по близости христианский малый собор и предполагаю, что и кладбище будет неподалеку. — Да, ты адский ангел! Спасибо! — он бесцеремонно потянул соратника за плечи и приобнял. Улыбка сверкала в его кошачьих губах. Феликс никак не отреагировал на его действия. Он стоял, как древо. Без эмоциональное. Пустое, как и в его тьмымых глазах. Глазел в даль, ждав когда крепкая хватка ослабиться. Минхо отпрянул от него, прикоснулся двумя пальцами к виску, попрощавшись и исчез. Лишь легкий ветерок оставлял его бывшее присутствие. Не медлив Герцог последовал примеру соратника. Белые колонны никак не поменяли своего вида, лишь в окнах свет неестественно горел темнее. «Может портьер закрыли?» Проскользнул вопрос в разуме, но ответ на него был противоположен положительному. Ансамбль всё так не отдыхая играл, но более живей, свечи потускнели, а люди не трезво танцевали. Если конечно это можно было обозвать танцем, но держались они хорошо. Знать славится своими выученными умениями, так что даже в при смерти они отпляшут русскую кадриль. Было забавно. Даже дьяволу. «Знаешь, мы бы смогли заполучить каждый взгляд людей в зале, если бы сошлись в танце. Ведь так? Ты чего такой хмурый, эй, сол…» Старый кинопленочный фильм возгорелся, оставив лишь пламя головной боли. Те глаза, вновь рисовались в памяти, предаваясь в конечном итоге пеплу. — Хах… — и всё это время, он продолжал искать в чужих ему лицах, одного. Он заболел? Вроде нет, но без сомнений не выходит. И он лечится. Лечится одиночеством и ежеминутной занятостью. Той, что выбивает все дурные мысли из головы. Толпа безмолвных лиц. Он никак не мог поставить свой фокус взгляда, чтоб рассмотреть самое даже обычное лицо. Они казались какими-то туманными, фантомами, которых он наблюдал перед глазами. Мглистая пустота. Но один силуэт выделялся. Ангел не мог его разглядеть. Головы смертных мешались рассмотреть что-то высокое за ними, темное, бледное. Нужно было ступить в ту давку и проверить. Убедится, что это лишь фантазии, которые мутнели от спертого воздуха. Откройте окно, он выдохнет и падет. Сделав шаг, толпа, как услышала его скорбь расступилась. И первое, что он увидел это были глаза. Сухоцветы голубики, плывущие в молочных ночах. Взгляд уцепил малое пятнышко под левым зеницей. Трупная кровь подлила к макушке, она отдала огнем, прожигая стенки черепной шкатулки. В ушах раздался звон павших с крыш колоколов. Пульсары электрическим током мутнели взгляд. Казалось, что спустилась обезумевшая Ата и пряталась в углах. Ангел не мог отвести мокрого взгляда от лилейной кожи. Это родное существо, которое доставляло касаниями кислород через мертвую кожу. Оно стояло в другом конце комнаты. Красные свечи были слишком яркие. Поверхность под ногами была чрезмерно клейкой. Воздух. Ему нужен его кислород. Люди стали замечать вновь необычное поведение герцога. Шёпот слился с музыкой, но он не перекрывал открытые рассуждения смертных. Это обеспечивало каждому услышать: — Боже, что с молодым герцогом творится сегодня?! — произнесла дама в возрасте. Она сама была страннее юноши, которого так желанного, хоть дай повод, хотела обсудить. Синяя шляпка и оранжевое платье с узором снежных ромашек. Люди желают сосчитать не сочетаемое. У нее не вышло. — Его высочество ведет себя вульгарно пялясь так в толпу, — сказала уже следующая. Её внешний вид был более изыскан, но даже это никак не спасало её от рожденного в ней гнойного взгляда. Скверно, — не припомню, чтобы его отец позволял себе такое поведение. — Верно, верно! — потворствовали гости рядом. Все они сборище рвани, дармоедничающие богатство своего рода. С одной стороны их можно понять. Им скучно. Это единственное, что может их развлечь. Как консервация живописи, реставрация красок их мира. Но это не позволяет им не разумно рассуждать о тонах других людей. У Феликса в ушах стоял гул голосивших ворон. Весь его чертог окутала туманная памора. Считаете он придавал хоть сгусток своего внимания этому? Нет. Изящные ушки виднелись из волос. Черных, как темный георгин. У них не было препятствий, чтобы случайно подслушать чужие разговоры. Юноша взглянул на дам и заметив, как говоря свои реча, их лицезрения устремлялись на другой конец зала. Его очи последовали их примеру. Сперва взор остановился на хрупкой шеи, всё поднимаясь медленно верх. Казалось этот силуэт был где-то им уже просмотрен раньше. Где-то в другом месте, в котором он не был. Багряные губы, разбегающийся в хаотичном порядке пятнышки по ланитам. Всё это было знакомым. Таким известным, что кости изнывали. Вот взгляд коснулся пункта назначения — глаз. Темных кофейных зерен. Пустых, но испуганных от наполнения встречи с чужими зрачками. Он вспомнил, каждую свою смерть. Кровоток начал разливать быстрее. В него, как поместили тысячу не упокоенных душ. Но это не помешало ему нежно показать теплую улыбку человеку, по которому он скучал. Воссоединенные в едино взгляды казалось образовали натянутую алую нить. От нее исходили искры взрывов звезд, а всё что находилось за пределами этого багряного пути опустилось серым туманом. Герцог первый сделал шаг, а за ним последовали и другие. Он не осознавал как приближается. Его дурман показывал ему фикции в виде сожженных крыльев расправившихся за его взором. Он парил, нет даже, медленно подлетал к человеку. Феликс боялся мимолетно опустить веки. Выдумывал себе, что так он вновь потеряет покой. Приподнимая голову выше, не отрываясь от чужих очей, они стояли почти в миллиметрах друг от друга. Надо было что-то произнести, но воздух спрял в середине горла. Ещё немного и герцог потеряет сознание, его тихое и быстрое сопение не возвращали тех убытков, которые он потерял без кислорода в разуме. Диакон обнял его. Тепло раскатилось по мертвому телу, воздух впитывался через кожу, а табак одним вдохом оставался на языке. — Я… — тихо в плечо проговаривал Феликс. «Я так скучал. Неимоверно умирая в пустоте бесконечной жизни без тебя. Я чувствовал дыру в грудине, через которую можно с легкостью насквозь всадить руку, а на ней не останется ни пятна крови. Я так ждал. Убивая время всеми похотями и унылыми занятиями. Без тебя они тускнели. Ничего не колотило ребра, временами казалось, что моё сердце остановилось, но оно перестало биться, когда ты вновь пропал от меня.» — Я тоже скучал, — он впустил свои длинные хрупкие пальцы в белоснежные локоны, улавливая мелкий ток, которым отдало герцога. Может время остановилось, а может им было плевать на его зверство. Холодные тела образовали тепловой ток. Музыка заиграла быстрей. Их руки вцепились в едино, а тела отошли на несколько шажков. — Станцуешь со мной? — С тобой хоть умирать, мой Хенджин. Хван хихикнул в пряной улыбке, а они плавно топясь в музыке отдавались совместному танцу. Гости потянулись к центру зала. Люди кружили во власти скрипок, фортепьяно и малого оркестра. Платья дам нежно вырисовывали сумасшедший пентаграммы на гладком покрытие. Они поплыла по месту, принимая необычно грациозные позы. Казалось, их ноги скользили по гладкому полу, как по водной поверхности. Изогнувшись в изящных позах, неутомимо двигались ноги в такт все ускоряющейся мелодии. Беспрестанно звенели браслеты и ожерелья. Тяжелое дыхание стало неотъемлемым целым с ритмом. Не отрывая взгляда друг от друга их мягкие улыбки не спадали с лиц. Длилось бы это вечность, как ведьмен проклятый танец, они бы с удовольствием потратили на это бессмертие. Прерывистое дыхание, капли испарины выдавали в Хенджине смертное рождение, а Феликс лишь глазел на это великолепие, утоляя старый голод. — Позже пойдём домой? — снова начинал Хенджин. — Да, — точное, непоколебимое, непробиваемое согласие. Ко всему и спрашивать не нужно было. Просто возьми его за руки и веди. Хенджин разорвал паутину связанных пальцев и ушел. «Наверное, к отцу, матери наверняка вновь нету.» Проговаривал внутри себя дьявол. Слово «Позже.» растянутое, в какой момент Феликс должен был придти он не понимал. Он был готов быть у него уже через пару секунд, лишь дай мелкое описание комнаты, как по щелчку пальцев он бы оказался в том помещении. Если бы существа не имели свойства перемещаться то они бы долго шагали бы наверх в рай, а в ад ещё дольше. Не забудем о громадных крыльях, которые ангелы имеют. Он вышел на балкон. Герцог достал пачку сигарет из кармана пиджака. Опустил свои локти на каменные перила и глядел в мглу. Ничего не ощущалось, пусто, как и там где-то в дали. Может там что-то и было, но только дым от сигарет скрашивал черные ночи в мглисто-серые. Там где гасли фонари всегда заводятся черты. Дьяволы тоже были людьми, тоже чувствуют, но Феликс как-будто ощущал безнадежное «ничего» или же всё пало, как восьмерка став не ощущающей. Как будто боль стала — гноем, который уже не ударял спазмами. Лишь прошлое, как вырванная из его тетради строка была: «Лишь ты заставляешь ощущать по венам режущие тепло.» Выдох. Бледные волосы перебирались от ветра. Он ненадолго сомкнул глаза. Даже там тьма, лишь разум фикцией окрашивал эту чернь во что-то светлое. Ангел видел старые цветочные поля, как он бежал по ним со всех ног. Как сухая трава царапала оголенные лодыжки, как парил по этому полю без крыльев. Грезам пришел конец, когда на обоняние пришел мало заметный запах завядших бутонов гортензий. Он раскрыл очи, увидев рядом ампулу с жидкостью, она стояла на черной бумажке и там было: «Здравствуй, Феликс, как ты и просил спиртной яд. От багряной жницы смерти.» — И тебе не хворать, Сохи. — проговорил он в слух. Ампула была достаточно большая по сравнению с юношеской ладонью. Он взял её и направился вновь в зал. Отыскать обслуживающий персонал было не так уж сложно. Можно было охарактеризовать, как то, что он сам тебя находил. — Подайте мне, пожалуйста, шато. — Хорошо, ваше высочество, — взяв с подноса бокал с алой жидкостью, парнишка протянул его высокопоставленному лицу. Наклонился и скрылся. Герцог был слишком страшен. Ко всему ещё имел много власти из-за своего сословия. Все старались не переходить его дорогу. Скукота. Вернувшись на ледяной балкон, он открыл колбу и капнул лишь одну малую каплю. Её хватит, чтобы смертный алкоголь заимел черты спиртного для иных существ. Людские питья никак не смогут заставить дьявола, черта, ангела или же бога опьянеть. Даже пять литров русской водки не хватит, чтобы хоть немного приблизится к этому божественному пику. Но существа нашли решение и создали «Спиртной яд» отличное название для жидкости, которое сжигает печень. Пару глотков вина придает Феликсу легкости и веселья. Теперь не скучно. Осенняя ночь холодна. А трупная кровь не грела. — Эх. «Как же я желаю твоего тепла, твоих прикосновений по моему ледяному тело. Хочется, чтобы ты вновь изучил каждый изгиб и пятно на моей оболочке. Проводил длинными пальцами по коже. Как же хочется всего этого вновь. Как же хочется ощутить тебя вновь.» Незаметный пар из-за рта растекся по воздуху. Ручка от стеклянной двери задергалась. — Вспомнишь солнышко, вот и лучики, — в мягкой усмешке процедил герцог. Вошел Хенджин. — Ну я точно не солнце. — Верно, — он улыбнулся, — ты моя луна. — Прекращай, дьяволенок. Не смущай меня в первый же вечер нашей долгой разлуки, — диакон приблизился ближе, заставив не трезвое существо облокотится на массивные перила. — Это моя работа, — герцог пожал плечами, выделяя контекст того, что это само разумеющийся фактор. — Невыносимый. — Ещё какой, — тело не слушалось, но Феликс сумел придать ему силы, чтобы приблизиться к чужому лицу. Он ненавидел его. Такое отвратительно красивое. Неимоверное пленяющие, которое небесным взглядом произносило больше чем молвило. Хенджин наклонил голову и увидел за спиной герцога бокал, а рядом стоящую ампулу. — Хотел отпраздновать нашу встречу? — Ещё как, ко всему не в трезвом виде я более разумнее по отношению к тебе. — За эти годы знакомства ни разу не наблюдал. — Ты просто снизу верх смотрел. Вот и вся тайна, — Феликс встал, все так же по обыкновению пожимая плечами. Вновь глоток и дурман все больше приводил в веселье кружева в картине. Мистер Хван не выдержал и схватил существо за подбородок. Если бы это совершил бы кто-то другой он бы его убил, размазывая фарш по каменным стенам. Гладкая кожа лелеяла грубые пальцы. Поднося вредное дыхание к себе ближе, он видел, как от спиртного его дьявол неуклюже пытался изображать человеческий теплый пар из-за рта. — Говорит тот, кто начиная сверху, а в конце молится из преисподней, — вишней и старыми книгами от существа веяло за метрами. Хенджин это чувствовал, отчетливо. Герцог лишь закатил взгляд. Раздражающий. А священник лишь усмехнулся. Держа в пальцах все ещё хрупкую челюсть. Он поднес свой нос к самой запретной зоне — шеи. Миллиметр и он коснется. Это неприкосновенное ощущение. Дурманило. Дробило. И разламывало. — На всё, что ты способен? — проговаривал павший ангел. — Таким меня уже не заведешь, — он отпустил чужое лицо из хватки и протянул ладонь, — пойдём? Мелкие пальцы запутались с чужими. Они ушли с этого места. Домой. Там где нет людишек с бьющимся сердцами и гнойным языком. Туда где вновь у них будет умирать душа. В старенький собор давно перекрашенный в черные оттенки. Где лишь природа и тишь. Даже заблудшие души сюда не приходили, а взгляды богов давно покинули эту обитель. Лишь сатана по праздникам поднимался, ведь теперь в его честь был перевернут в нём крест. За домом в отсутствии хозяев редко кто присматривал. Лишь раз в десяток лет Феликс нанимал слуг, которые приводили замок в божеский вид. Он редко навещал это место. Оно было его жгучей болью, а без своего воздуха тут он задыхался от свечей, завядших цветов и сигаретного дыма, которое его любовь век назад оставила. Они шагнули в их сатанинское святилище. Огни возгорели. Без помощи люцифера конечно было бы не обойтись, но если не думать о том, что это сотворило его хотение то со взгляда зрителя выглядит эффектно. Вокруг всё было громадным и свободным, но это лишь в гостевой части, а замок состоять из трех зон: первая — торжественная или же гостевая. В этой зоне просторно и пышно. Отдыхают гости, проводятся бала. Вторая — собор. Смертные почти не приходили в ту часть дома. Ко всему просто так туда не зайдет никто, ведь кто пройдет через запертый замок? Третья зона — дом. Трех этажная, тесная и сердцебиительная обитель. Загруженная пыльным хламом. Книгами, которые торчали из под углов. Завядшая зелень, красные ковры, развешенные листы зарисовок из различных сфер. Банки со странными жителями внутри: глаза, цветы, шерсть, кристальная пыль, пески, кости, перья. Разрисованные столы в пентаграммах. Раскинутые минералы разных сортов. Карты триумфов смерти, чувств и жизни, их было слишком много и каждая колода отличалась. Подушки во всех комнатах лежали не по своим местам. Тут было чисто. Пыль присутствовала, но малая. Все было разбросано, ведь главный критерий уборки в этом доме: «оставить каждую вещь на своем месте.» Обувь слетела с их ног. Они лишь раз выглянули друг на друга и рванули бегом по винтовой лестнице. Смех разлетался по дому поглощаясь картинами. Герцог чуть не споткнулся, но Хенджин успел подать ему руку, чтоб дьявол удержался на месте. Топазные глаза выстрелили в мертвое сердце. Это мгновение стало одним из длинных воспоминаний, он прокручивался на яркой пленке, а ноги всё мчались в верх по ступеням. Он запоминал положение тела, градус в котором пятка священника приподнялась. Он записывал в свою вечную память этот эпизод. Три комнаты встретились на их стремительном пути. Они вбежали в ту, которая была напротив лестницы. Вновь их встречали алые занавеска на окнах. Они похватали мягкие изголовья у кровати и бились. — Эй, не бей по ногам! Я ж рухну! — кричал в смехе Хван. Феликс лишь больше возгорел. Он ударял прямиком в спину коленей, а Хенджин от бессилия сдался. Рухнул на кровать выкинув подушку куда-то далеко. Тяжелое дыхание сопровождало его в малом отдыхе. Дьявол лёг сверху оперившись на ладони. «Божественный.» проговорил голос в разуме. Хенджин таким сейчас и был. Черные мокрые локоны распадались по постели. Губы и ланиты оборачивались в горящие румяна. Обессиленное тело. Такое чистое, магнитное, ядовитое. — Поцелуй меня, — все могут посчитать, что герцог сказал это в приказном тоне, но нет. Шепотом, почти сам касаясь запретного яблочного плода. В мольбе просил о воде, воздухе. О жизни. Диакон лишь прибавился в краски. Парализовано смотрел. Его лицо не значило ничего. Но глаза, напуганные, изможденные — говорили красноречивее его языка. — Ты любишь меня? — задал так же тихо дьявол. Сердца стучали и казалось, что даже мертвое избивало ребра, дыхание смертного было давно сбито, а сейчас он лишь задыхался. — Нет. Треск. Ещё один. И стекла внутри разлетелись во все стенки внутренней кожи. Больно. Вновь.