Хозяйка Костяной горы

      Геша наведывалась к Цане каждые три-четыре дня. Приносила гостинцев, брала травы для местной повитухи. По веси пошли разговоры, что Гешу ведьма заворожила, заставляя на себя работать, но пока Геша исправно выполняла свои обязанности, не буянила – к ней относились снисходительно.       Но находились девки, которые засматривались на Гешу. Одна так вообще расхрабрилась и рассказала, какой она будет плести венок на Купальную ночь. Женщины относились к Геше хорошо, вероятно, думая, что им, наконец, повезло иметь работящего, доброго и понимающего мужика в поселении. Хоть и скрытного, прячущегося за капюшоном. А вот сами мужики, видя все эти нежности и нередкие разговоры по душам, злились. Смотрели косо да шептались по углам. Геша это замечала, ко всем присматривалась, была наготове.       И однажды она дождалась.       Цана говорила, что могут ополчиться те, четверо, которых Геша раскидала в первый вечер. Среди них еще был и староста. Да, Поня поглядывал недобро, но после того как Геша давала ему мешочек с монетами за приют, становился покладистым, хоть и слегка ворчливым. Дружки же его были более недовольны, но староста уж больно часто их угощал в корчме: значит и им что-то перепадало от платы.       Ополчился молодняк. Молодые, еще редкобородые пареньки не выдержали отказов от наливных девок, которые все крутили хвостами перед Гешей, и решили намять бока новенькому богатырю. Да пошли всем скопом, по темноте. И то ли они забыли, что у Геши есть сила и меч, с которым она – а для парнишек «он» – не расставалась, то ли положились на удачу и ночь, которая была настолько черной, что светлячок бы затерялся в ней. Но молодняк Геша раскидала. И даже не запыхалась. Хотя нет, один паренек оказался таким загорелым, что терялся в возне, и таким юрким, что Геша успела от него получить по лопаткам. Но и он был пойман. Всех мальчишек Геша отлупила по щекам, приговаривая, чтобы даже не думали к ней больше соваться, а то в следующий раз она – ну, то есть «он», это же ясно – будет орудовать мечом. Вместе с этой угрозой она пыталась донести, что местных девок ей не надо, и что у нее есть суженая.       – И что, тебе поверили? – спросила Цана, которой Геша это все рассказала.       – Ну а что им еще оставалось? – хмыкнула Геша, поднимаясь по лесенке на крышу. И добавила: – Не по второму же кругу получать трепку.       – Ха, да пусть хоть по третьему, будут знать, с кем связываться, – Цана держала лестницу и ведро, в котором были подготовлены свежая кора и мох. – Хотя как-то же они должны были помериться силами и узнать, что пока малы тягаться со взрослыми.       – Тоже верно, – отозвалась сверху Геша. – Подавай ведро.       Цана вытянула руку к небу, задрала голову, сощурилась – Геша стояла прямо на линии с солнцем, закрывая его своей массивной фигурой. Она ловко перехватила ведро и начала латать крышу.       – Мда, и зачем тебе мужик, если ты сама со всем ловко справляешься? – тихо проговорила Цана.       – Что? Что-то забыла? – Геша опасно присела на лесенке и даже наклонилась вперед, Цана сильнее сжала деревянные перекладины, аж костяшки натянули кожу.       – Ничего не говорю, – торопливо отозвалась Цана, – и не навернись, а то потом латать будут уже тебя.       – Если это будешь делать ты, то я согласна, – весело ответила Геша и поводила плечами, видимо, припоминая примочки Цаны к ушибленной после стычки спине.       Геша вернулась к работе, а Цана лишь глупо улыбалась и посматривала на темный, на фоне летнего, ярко-синего неба, силуэт.             *       Прошла летняя жатва. Прошла осенняя. Начались стылые, пахнущие прелой листвой ночи и дождливые, наполненные невообразимого прощания с солнцем дни. Геша все чаще срывалась на мужиков, которые ругали жен и молодых девок, все чаще торопливо делала грубые и мужицкие вещицы из железа, а не тонкие и приглядные, которые могли быть достойны внимания самой княжны. Все чаще посматривала на небо и на желтеющие листья и поля.       Геша теперь каждый день бывала у Цаны, даже иногда ночевала там, хоть и места в избушке было маловато, что приходилось сгибаться в три погибели, отчего Геша бывало жаловалась на ноющие колени. По утрам она хвалила стряпню Цаны, сетовала на невозможность готовить себе самой, потому как мужику-де это не положено.       Вначале Геша чутко спала, просыпалась от постукиваний за стенами и от завываний за прикрытыми ставнями. Но потом попривыкла и стала доверять нашептыванию Цаны, которым та запечатывала дверь от, как она говорила, нечисти.       Как рассказывала Геша, нечисть она никогда не видела и не желала видеть. Слышала, верила, но видеть не хотела. Цана еще с нее посмеялась, что вот, поживешь в лесу подольше, так никто и спрашивать не станет, хочешь ты видеть лешачонка или нет: он просто покажется, да и только. На что Геша недовольно ворчала, приговаривая, что сунет ему кукиш под нос, чтоб неповадно было, да подливала в кружки браги, согреться лютыми вечерами, которые становились все длиннее и злее. И не спасали даже ни закрытые и уже законопаченные мхом ставни.       Геша помогала Цане в избе: то забор вокруг сделает, чтоб зверье – и не только оно – под окнами не шастало; то пристройку для продуктов соорудит; то колодец прямо во дворе выроет, чтобы далеко за водой не ходить; то озимую рожь поможет посадить на небольшой поляне до перелеска.       Цана делала запасы на зиму. Измельчала травы и прятала их в черепки. Варила настои, запечатывала воском и их: «Чтобы зимой не попасться нечисти на пути, и чтобы не захворать в ненужный момент».       Они так слаженно работали, что ни разу даже не сталкивались в маленькой избенке. Они так душевно и близко общались, что ни разу даже не поругались. Они были словно сестры по духу. Родные люди и то так редко бывают настолько близки.       – Что ж, настала пора готовиться, – однажды сказала Цана, неся из травяной комнатки в подоле черепки и пучки трав.       – Уже? – удивилась Геша, посматривая из-за плеча, пока замазывала еле видимую, но дымящую трещинку на большой, зимней печи.       Цана усмехнулась. И понятно почему: на протяжении всех дней с конца серпеня Геша только и делала, что каждый восход и закат спрашивала не пора ли готовиться. Иногда Цана злилась и рявкала в ответ. Временами посмеивалась и отрицательно мотала головой, мол, не торопись да не будешь тогда мучиться, переделывая сделанное. И бывало она только вздыхала, смотрела задумчиво на дверь и как будто чего-то ждала. Или, наоборот, может как раз и не ждала? Не ждала ни Хозяйку Костяной горы. Ни произошедшего. Ни Гешу на своем пути. Ничего.       – Сегодня какой день? – развернулась Геша, размазывая глину по пальцам, по ладоням и смотря воодушевленно и чуть испуганно.       – Холодный, – хохотнула Цана. Геша только и успела возмущенно скривить рот, как Цана добавила: – Проводы Лешего. Ты мне поможешь достойно проводить Лесного Батюшку, и после мы будем подготавливаться.       – Поняла, – выдохнула Геша. Она распрямила плечи и перестала, пачкаясь, ворзопать пальцами. Прикрыла глаза, как будто в волнении, но дыхание у нее было спокойное. Цана склонила голову набок, нахмурилась.       – Эй, ну ты чего? – вдруг начала причитать Цана, быстренько сгрудив как попало сосуды и травы на стол. – Не надо бояться, все случится в лучшем свете, вот увидишь.       Цана подошла к Геше и, несмотря на засыхающую и покрывающую кожу глину, схватила ее за руки. Слегка потрясла, привлекая внимание.       – Послушай меня, мы справимся с… – размеренно начала говорить Цана. Геша все не открывала глаза. – Да послушай!       – Как всегда, – раздраженно ответила Геша и, наконец, раскрыла глаза.       Цана кивнула.       – Хоть я и не сильна в предсказаниях, хоть я и не ведьма, как меня считают, хоть я и не связана напрямую с нечистым миром, но мы справимся с этой… Хозяйкой. И найдем твоего мужа. И я буду помогать тебе до последнего. И у тебя получится его найти и забрать.       Цана не задала ни единого вопроса, но Геша все же кивнула. Смотря в глаза Цаны, выдохнула, будто выпуская все свои переживания.       – А если он меня все же не вспомнит? – через мгновение задала вопрос Геша.       – Ты вначале его вызволи и приведи сюда, а там и посмотрим: чем и как его надо исцелять.       – Благодарю, – улыбнулась Геша, сжав ладони Цаны.       – Да пока не за что, – хмыкнула та. – Еще ничего не сделали. И вначале проводы надо устроить, а потом уж…             *       Проводы проходили бурно. Нечисть перед Гешей и Цаной не появлялась, но было слышно, как празднично шумел лес, как волнами ходила трава и неистово тряслись молоденькие осинки и березки, словно на них кто-то качался.       Цана попрятала под кустами-травами гостинцев, выложила в круг камни и разожгла большой и горячий костер. Они вместе с Гешей танцевали вокруг него и пели, ели кашу, запивали веселье укрепляющим отваром. Геша по этому случаю даже нарядилась в длинную светлую и теплую рубаху, нашла где-то и поневу. Цана заставила ее надеть очелье с кольцами на висках: «Чтобы Леший не утащил с собой на зиму, это он может».       Геша переживала, что попадется кто-то из знакомых в лесу. Ну, мало ли придут местные за ветками и поваленными стволами. На что Цана ответила:       – В этот день никто не придет. Они знают, что лучше переждать, не соваться в лес со своими нуждами. Леший не захочет терпеть просьбы и гостей в день, когда все почести только ему.       – Но ты приходишь сюда и…       – Прихожу, чтобы проводить, подарочки надавать на долгую зиму. У меня с Лешим договор: я ему гостинцев и возможность присматривать за лесом там, где он не может, а он мне защиту.       – Леший у тебя в покровителях? Недурно, – восхищенно промолвила Геша.       – Ну-ну, покровитель – это громко сказано. Скорее так, он просто приглядывает за мной. Делится травами и некоторой силой.       В сумерках они лежали подле костра на прогревшейся от него же земле и уже жухлой траве. Разговаривали и хихикали, что молодушки на околице.       – Расскажи о муже, – вдруг с грустью, шепотом попросила Цана. – Как его вообще зовут?       – Руга, – благоговейно выдохнула Геша и заулыбалась, как безумица. Небо над их головами было звездное, но облачное, отчего за кругом костра была глубокая мрачность. – Он добрый, хоть и суровый на вид. Выше меня и мощнее, поэтому рядом с ним я чувствую себя… женщиной, а не кобылой. – Геша тяжело вздохнула и сцепила руки на груди. – Руга заботливый и нежный. Хоть он и научил меня кузнечеству, видя мое желание и способности, но он не был доволен, считая, что это…       – Не твое дело? – хмыкнула Цана.       – Нет! Нет. Что это тяжело мне. Там же и жарко в кузне, и ожоги часто остаются, и увесистые куски железа приходится таскать, и молот бывает не легкий. Но мне так нравилось и помогать ему, и удивлять его, что он в конце концов перестал недовольно посматривать на мою работу.       Они ненадолго замолчали. Костер трещал, выстреливая искрами в небо, где они догорали, превращаясь в ничто.       – Руга сильный и умелый. Его работы очень крепки и долго служат. Поэтому в городе он быстро стал нарасхват. К нему приходили и дружинники, и даже начальник княжеской стражи. Руга не просто кузнец, он еще и вырезал из дерева или костей фигурки, и даже черенки для мечей, украшал их резьбой и…       – Что-что? Что ты сказала? Он еще и резчик?! – всполошилась Цана, приподнимаясь на локтях.       – Да, а что… ох! – Геша схватилась за мешочек на шее.       – Так вот он ей зачем, – задумчиво проговорила Цана, поднимаясь и уже присаживаясь на ствол старой, поваленной березы. – Красоту для себя захотела.       – Но зачем же красть людей? Почему нельзя попросить о помощи? – шепотом спросила Геша, тоже поднялась и присела вплотную к Цане.       Она опустила взгляд на их соприкасающиеся колени и тихо ответила:       – Хозяйке Костяной горы не пристало просить. Она может только требовать и приказывать.       – Разумно, – проговорила Геша и слегка привалилась к Цане.       – Что у тебя в мешочке, который на шее? – вдруг спросила Цана.       – Обережный подарок от Руги, – только и ответила Геша, не дополняя и не поясняя.       Так они просидели долго. Костер стал меньше, тусклее и слабее. Цана поднялась, взяла подготовленные свежие еловые лапы, которые успели отсыреть, прикрыла ими небольшой огонь, туша его, убивая – едко запахло дымом и еловым духом. Где-то глубоко в лесу ухнула сова, Геша вздрогнула.       – Что ж, теперь пошли собирать травы, сегодня новолуние – для нас вся темная сила.       – Зачем нам темная сила? – всполошилась Геша обуваясь.       – Для сокрытия истинного, чтобы твой свет раньше времени не привлек внимание и не замедлил тебя.       Костер погас. Теперь не было видно ничьего лица и выражения, но голосом Цана не выказывала волнения.       – Но как мы найдем необходимые травы?       – О, об этом не беспокойся, с тобой же лесная ведьма, – хохотнула Цана.             *       Они собрали шишкоягоды можжевельника. Корневища кровохлебки рыли и рвали голыми руками – Цана сказала, что так будет действенней. Также собрали корни валерианы и мужского папоротника: «Чтобы получше спрятаться», – уточнила Цана. Ну и она заставила еще искать корни дягиля, «из которого получается отменная настойка на холода, так что подсоби мне с его запасами».       Еще до рассвета, когда Геша спала, Цана поднялась и начала хлопотать. Затопила печь и стала готовить отвар: закинула в кипяток корни мужского папоротника, травяной порошок, понюхав который расчихалась, какой-то кривой черно-блестящий камень, добавила на кончике ножа еще один порошок уже белый и более плотный, и сверху кинула хвост ящерицы – и где она его откопала?       Геша проснулась с рассветом, который был хмурый и стылый: изморозь покрыла грязно-желтую траву и листья, отчего вокруг все стало белым-бело.       – Уже мельтешишь? – спросила Геша, потягиваясь и сладко вздыхая.       Цана отложила какое-то плетение в сторону, прикрыла его тряпкой. В углу зашебуршало мышью, ухнуло, словно хохотнуло, да затихло.       – Иначе никак, – улыбнулась Цана. Поднявшись, она поставила на стол плошку с горячей пахнущей валерианой и шиповником жидкостью: – Вот, укрепляющий отвар, пей. Там на улице уже застыло все, первые заморозки вдарили – вовремя Леший спать завалился. А тебе болеть нельзя – слабым у Хозяйки не выжить.       Геша без лишних слов села за низенький стол и отпила настойку.       После сытной бобово-грибной трапезы, после пирожков с черноплодкой Цана продолжила готовку. Стоящий с краю печи отвар уже не кипел, так, пыхтел паром. Цана склонилась над ним, нюхнула. Одобрительно кивнув, тряпицей подхватила котелок и молча ушла в комнатку с травами.       Геша ждала. Терпеливо и как будто без удивления, словно за время, что она тут провела, успела попривыкнуть к действиям Цаны. За дверкой слышалось бормотание и даже как будто напевы. Геша взяла еще пирожок, начала медленно жевать его. Во входную дверь внезапно постучался сильный порыв ветра, Геша замерла с открытым ртом, из которого чуть не вывалился пережеванный кусок. Но вот ветер улетел дальше, и никто больше не стукнул, не зашел. В комнатке что-то хлопнуло, с расширенными от страха глазами Геша подскочила, сделала шаг, но тут же открылась дверка, и Цана вышла.       – Все в порядке, так надо, – важно сказал она. Из комнатки повалил сероватый дым, слишком сладко и неприятно пахнущий гнильем.       Цана на вытянутых руках несла котелок, в котором бурлила жидкость, норовя выплеснуться через край, цапнуть и обжечь.       – Вот, – Цана поставила котелок на стол, от стука жидкость еще больше пошла пузырями, капля попала на поверхность – дерево задымилось, и Цана торопливо застучала по этому месту тряпкой. И когда все успокоилось, стало видно, что там осталось углубление. Геша шагнула назад, прижимая пирожок к себе, словно он должен был спасти ее. – Бояться не стоит, но, правда, это тебе придется потом выпить.       – Не очень хорошие вести, – тихо ответила Геша.       – Этот… отва-ар, – Цана неопределенно протянуло слово, будто сама не была уверена в правильности названия варева, которое смогло разъесть дерево. – Он тебя внутри изменит, преобразит. Даст тебе возможность на время затеряться в горе.       Жидкость стала булькать чуть тише.       – Хорошо. Если так надо, то пусть, – неуверенно согласилась Геша.       Она кивнула, запихнула остатки пирожка в рот и быстро прожевала.       – Вот и славно, – выдохнула Цана и присела на пенек. – Время есть. Хотя… еще надо найти один камень. А где его искать, я пока ума не приложу.       – Какой камень? – Геша присела рядышком.       – Понимаешь, чтобы открыть Костяную гору, нужна иная сила, которая послужит ключом. С помощью нее дверь внутрь отворится и впустит тебя. Иначе ты просто увидишь ее на мгновение, да и только, – задумчиво проговорила Цана. – Камень этот… в общем, я не знаю, что это за камень.       Геша выпустила из себя воздух, будто сдулись пустые мехи́.       – Ничего, время еще есть, я узнаю, что это за камень. И найду его, – теребя завязки на рубахе, проговорила Геша.       – Мы узнаем и найдем, – Цана перехватила руку Геши.       Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, в углу кто-то шебуршал, возможно, мышь, за ставнями подвывал ветер, но в избе было уютно и тепло, а от печи с каждым мгновением становилось все жарче.       – Благодарю тебя за все, – прошептала Геша и, подняв руку Цаны, поцеловала ее ладонь.       – Еще не за что, – совсем тихо ответила Цана. Руку не отняла, но грудь ее отчего-то стала подниматься скорее, словно в волнении.       Геша спрятала ладонь Цаны в своих руках: больших и потертых от работы. Опустила плечи, будто думы были тяжелее, чем она рассчитывала. Выдохнула и прикрыла глаза.       – Ты не представляешь, как я боюсь…       – Не удивительно, – фыркнула Цана. – Тебе предстоит зайти в гору, из которой никто не возвращался.       – Нет, я боюсь не того, что не справлюсь, я боюсь… что у меня не получится забрать Ругу, что он там останется навечно.       – Оу, – Цана чуть отпрянула, словно слова ее ужалили. – Не за себя боишься, а за него?       Геша кивнула. Глаза ее были до сих пор закрыты, а крылья носа стали трепетать: по щеке покатилась молодая и еле видимая слеза. Цана стерла мокрую дорожку другой рукой и тихо, но уверенно начала говорить:       – Ты справишься, я верю в это всем сердцем. Твоя сила воли, огромное желание вернуть дорогого человека, лишения и неудобства, которые ты при этом испытываешь – все это закаляет тебя. Делает сильнее, мудрее и устойчивее в этом мире. – Геша раскрыла влажные глаза, которые казались больше и пронзительней, и уставилась на Цану. – И именно это поможет тебе найти дорогу и туда, и обратно. Главное, ты сама должна верить в успех и желать его до глубины души.       – И я желаю, – пальцы Геши, которые сжимали руку Цаны, чуть побелели.       – Знаю, – и смеясь Цана тут же добавила: – И еще ты сильна настолько, что сейчас сломаешь мне руку.       – Ох, виновата, – Геша торопливо расслабила хватку, но не отпустила ладонь Цаны, – я не хотела, просто… это так будоражит, и волнует, и заставляет сомневаться.       – Мы справимся.       Цана выделила «мы», показывая, что они вместе. Геша, улыбнувшись, кивнула.       – Но, – вдруг нахмурилась, переменилась она, – как выбраться из горы? Если все получится, а как назад… я не знаю.       – Есть у меня одна идея, – криво усмехнулась Цана. – Но для этого тебе вновь придется поработать молотком.       – Это я с радостью, это я умею, – хохотнула Геша.             *       За окном шумел дождь, который к ночи мог с легкостью перейти в мокрый снег. В избе было тепло, темно и пахло пирогом с капустой.       – Почему камень, почему не ключ какой-нибудь? Или трава? Как же… ну, та трава… да, разрыв-трава?! Разве она не откроет мне дверь? – вопросы так и сыпались из Геши, пока она перебирала и раскладывала на тряпице травы, которые ей всучила Цана прямо с порога.       – Как бы тебе объяснить, – Цана глубоко вздохнула. Она измельчала в ступке листья, ссыпала их в черепки, закупоривала воском, снова измельчала и так по кругу. В печи хлопнуло полено, лучина дрогнула – обычный житейский вечер. – Кости бывают сильными и выносливыми. И одновременно хрупкими, легко ломающимися.       Цана замолчала, отошла от стола и подбросила дров в огонь.       – Чтобы сломать кости простой травы мало. Ослабить можно, но разрушить, повредить – очень тяжело. Или долго. – Цана покачала головой, следя за действиями Геши. – Камнем же все это возможно сделать. Камень сильнее, он сможет и сломать, и открыть, и спасти. Поняла?       Геша кивнула. Руки ее монотонно разделяли стебли чабреца друг от друга, с которых сыпались розово-фиолетовые цветочки. Она думала что-то свое: хмурилась, недовольно посапывала, будто пыталась уразуметь какую-то мысль.       Геша вновь была в мужицком наряде. Отросшие волосы ее торчали растрепанными ветками, как из гнезда. Светлая рубаха была в саже, штаны пахли дымом, с висящего возле двери плаща накапала небольшая лужа, на которую никто не обращал внимания.       – Геша, – наконец проговорила Цана, когда та замерла, перестала перебирать травы, а лишь уставилась круглыми, что полная луна, глазами на свои руки. – Не переживай, мы найдем его, я поворожу, еще есть вре…       – Помнишь, ты спрашивала про мешочек? – Геша как-то резко всполошилась и выпрямилась, безумно сверкая глазами. Она перехватила мешочек, что висел на шее, и сняла его. На ладони он выглядел серым, безжизненным пятном.       – Помню, ты сказала…       – Это от мужа, да. Но там же внутри… ух, и как я сразу не подумала. Вот, тут огромный зуб. Не знаю, что это было за животное: может Горыныч, или Халу, – но зуб Руга нашел во время посева. А потом, после свадьбы, он подарил его мне. Сказал, что зуб принесет удачу, защитит меня. Он… этот зуб может быть ключом?       Геша притихла, окаменела. Она держала зуб двумя пальцами, подняв повыше, чтобы видеть. И Цана смотрела на него же. Не отрываясь. И как будто даже не дыша.       – Настоящий зуб Горыныча, – прошептала Цана, когда наклонилась и всмотрелась в вещицу. – О да-а, он прекрасен и ценен настолько, что без сомнений откроет тебе дверь в Костную гору.       Геша вся засветилась, заулыбалась от этого заявления и шумно выдохнула.             *       – Что ты все плетешь там? – спросила Геша, без стука открывая дверь, которая ничем не была подперта. Да и зачем? Кому понадобится так своевольно заходить к лесной ведьме? Только Геше.       – Так, одежку, – Цана подскочила и спрятала шуршащий клубок в дальний, темный угол лавки.       Геша промолчала, видимо, понимая, что допытываться нет смысла.       Если что-то было важно и Цана была в этой вещи уверена, то об этом она рассказывала сразу. Вначале вот про Хозяйку Костяной горы. Потом про действия, которые должны помочь Геше. Но пока Цана как будто не хотела делиться находкой, хотя и видно, что она что-то мастерила. Что-то нужное.       – Тут я сделала кое-что для тебя: обереги. И чтобы была у тебя обо мне память. – Геша протянула потертую красновато-вылинявшую тряпицу, в которую было что-то завернуто.       – Что там? – недоверчиво поинтересовалась Цана. Подошла ближе, но пока не взяла.       Геша дернула плечом, словно ей было в новинку делать подарки. Или делать такие подарки. Цана протянула руку, замерла на мгновение выдоха и тихонько перехватила сверток. И она, и Геша вздрогнули, когда кожа их соприкоснулась. Но Цана не подняла глаз, а сосредоточенно начала разворачивать тряпицу.       На ладони у нее лежали два бронзовых створчатых обручья, в избяном сумраке кажущиеся темными, неживыми железками. Но стоило Цане чуть повернуть ладонь, подставить вещицы под свет печного огня, который тоже пытался рассмотреть подарок сквозь щели, как бока их заиграли узорами. Поверху шла словно бы обшивка, витая и выделяющаяся, в центре восседали две птицы, смотрящие друг на друга, и вокруг них были травы, веточки, природа.       – Это ты сама сделала? – удивленно спросила Цана.       – Что умею, то и мастерю, – хмыкнула Геша.       – И замочек какой интересный, – Цана умиленно улыбалась подарку. Крутила и так, и эдак. Подносила к лицу, отдаляла, даже понюхала. – Пахнет железом и дымом…       – Это из-за кузни, там же… – перебила Геша, стараясь оправдаться.       – Пахнет тобой, – закончила Цана.       Геша замолкла. Смотрела недоверчиво, но Цана все не поднимала глаза. Вдруг она порывисто шагнула и обняла Гешу за талию. Та от неожиданности растопырила руки, что одинокая черемуха на пашне. Замерла. Она с легкостью смотрела на макушку Цаны, которая начала шептать слова благодарности.       – Да что ты, они же простенькие. Торопилась, боялась не успеть. Что уйду, а у тебя и ничего не останется от меня. – Геша, наконец, опустила руки на плечи Цаны. Приобняла неловко, кривенько, словно никогда не видела нежности.       – Простенькие, зато от чистого сердца, – чуть отстранилась Цана и подняла голову. На щеке ее что-то блеснуло. – И от тебя у меня останется память, да. Но и за обручье спасибо. Уж такого оберега нечисть будет пуще бояться.       Они вместе чуть слышно засмеялись. Цана отпустила Гешу. Опять посмотрела на подарок. Пристроила к своей руке.       – Впору! – удивилась она.       – А как же, – усмехнулась Геша.       Щелк – и птички уже на запястье. Охраняют, защищают.       – И легкие.       Геша кивнула. Щеки у нее раскраснелись. Довольная улыбка озарила круглое лицо. Даже если для нее было в новинку одаривать дорогих людей, то, видать, ей это нравилось.       – У меня… – наконец неловко проговорила Цана, глянула в угол, где оставила работу. – Ты посиди, хорошо? Там почти все готово.       Цана вернулась на лавку, и обручье даже не сняла. Вытащила из темноты сверток, расправила его, но все равно было непонятно, что она прячет.       Геша сняла плащ и тихонько подошла к столу, где с краю было немного свободного от трав места, и начала готовить еду. Взяла котелок, насыпала туда зерна, овощей, трав, залила водой и поставила на огонь. Подмела возле печи, где остался сор. Принесла еще дров. Достала из котомки хлеб.       Цана же все это время была занята. Головы не поднимала. Лучина догорала, в избе становилось по ночному темно. Геша чуть слышно подошла и заменила лучину. На что Цана лишь коротко кивнула, хоть в ее глазах и была видна жгучая благодарность.       На избу навалилась глубокая, непроницаемая ночь. Геша пару раз выходила в нужник, по возвращении заставая Цану за работой. Но ни вздохом, ни словом, ни движением не торопила и не мешала ей. Прибиралась, что нужно чинила, готовила. Они слово мужик с женкой работали слаженно, заедино.       Но вот Цана выпрямила спину, которая громко хрустнула от долгого скрюченного положения. Протяжно вздохнула и чуть слышно проговорила:       – Готово.       Геша уже задремала, сидя за столом. Еда давно остыла, но смиренно ждала Цану.       – Что? – встрепенулась Геша.       Цана поднялась, выгнулась:       – Уф, не стоит так долго и неудобно сидеть на старости лет.       – Да какая старость, скажешь тоже, – тут же отозвалась Геша, которая уже подошла к печи, шебуршила в жарком и пышущем защитным огнем зеве, да подкладывала туда побольше сытных дров.       Геша еще была занята, когда Цана все лежащее на столе сгребла в сторону, к краю, чтобы не мешалось. Разложила на поверхности необычного вида рубаху с коротким рукавом: была она как будто в клеточку, даже с дырами в местах, где лыко было более тонким.       – Это оберег. Третья вещь, которая тебе поможет не пропасть. По крайней мере, не сразу. И еще рубаха придаст тебе сил, – начала говорить Цана, поглаживая рубаху и краем глаза посматривая на Гешу. – Сплела я ее из дубового молодого лыка. Но сильно на нее не полагайся. Это так, скорее легкая защита. Мы не знаем, что может Хозяйка, и какими умениями она обладает. Поэтому…       – Ох, благодарю тебя, – Геша провела по блестящему переплетению рубахи.       Теперь она сама обняла Цану. Чуть неловко, боком, за плечи, но Цана все равно заулыбалась.       – В ней, возможно, будет неудобно, – продолжила она, не шевелясь, но Геша убрала руки, шагнула в сторону. – Но от темных сил точно защитит.       – Уверена, что рубаха мне поможет в трудную минуту, – благодарно склонила голову Геша.       – И это главное, – добавила Цана, глянув на свои руки, где пальцы были в скабках и порезах.             *       Близилась темная ночь, после которой природа точно заснет до весны. Этой ночью все живые старались не выходить из дома, чтобы не заплутать и не встретить нечисть, да зажигать побольше света – обезопасить себя, ведь огонь – неудержимая жизнь.       Вечером, за три дня до темной ночи Геша засобиралась: убрала вещи в мешок; приоделась в чистую рубаху, под которую была надета дубовая рубаха, которая к этому времени стала тверже; подпоясалась; даже обула сапоги, которые берегла, возможно, как раз для этого случая. И меч – Геша его тщательно закалила, наточила, нанесла защитные знаки на рукоять, которых раньше не было, видимо, по ненадобности.       – Что, уходишь? – Поня с мужиками сидел в корчме в окружении выпивки. С их стороны разило брагой и затхлостью. Заплеванный пол, засаленные скамьи, отекшие и недовольные морды мужиков… Прячась в плаще с глубоким капюшоном, Геша невесело усмехнулась.       Все это время она исправно раз в месяц выдавала ненасытному Поне монеты, чтобы не было сложностей и не навлекать на свою голову беду. Чтобы была хоть какая-то защита в этом чужом поселении, хоть какой-то союзник – пусть и ненадежный, жадный, склочный и самоуверенный.       – Ухожу и не знаю, вернусь ли, – грубым голосом проговорила Геша.       – Ветер в спину, – едко отозвался один из мужиков. Поня шикнул.       – Ты куда путь-то держишь? – отчего-то Поня был добрый: то ли монеты его умаслили, то ли выпивка – непонятно.       – В горы, – только и ответила Геша. Но и этого было достаточно, чтобы за столом воцарилось молчание. Жуткое и давящее. Мужики переглянулись. Некоторые даже задвигали пальцами, словно рисовали какие-то знаки в воздухе.       – Ты это, если выберешься, заходи – мож поможем.       И, вероятно, Поня и догадался, куда именно пошла Геша и по каким делам, и что ее там ждет. Или просто проявил дружелюбие. Но все же было удивительно, что он беспокоился.       Геша угукнула, давая понять, что услышала. И вышла в сумерки.       Цана ее ждала уже с приготовленной трапезой. Накормила, напоила да спать уложила. Уложила рядом с собой, подтащив вторую скамью к печи.       Полночи они провели в разговорах. Цана рассказала, отчего и почему ушла в лес: про семью, про невозможность родить, сколько бы и как они ни пытались сделать ребенка. Про мужа, который не понял, что так бывает, и ушел к молодухе, которая сразу понесла. Про неприятие соседей, которые после этого начали считать Цану убогой и неполноценной. Про бабку, которая была мужней родней, но поддерживала и помогала Цане больше всех. И про то, как эта самая бабка стала учить травам, подсказывать – так как была она, как говорила, потомственной ведьмой, да старалась заглушить в себе этот дар, который многие считали проклятием.       И вот теперь Цана смирилась со своим наказанием безмужества и бездетности. Смирилась с тем, что ей придется жить и помирать одной. Но зато, как сказала Цана, она помогает заблудившим, помогает тем, кто нуждается в советах и светлых помыслах, которые иногда теряются среди людской темноты, поглощающей и жадной похлеще зимней ночи.       И Геша лежала рядом, молчала, цепко обхватив руку Цаны. Поддерживала тихо, без слов, будто делилась теплом и заботой. И казалось в этот момент, что мир принадлежит только им. Они пережили из-за мужиков разное, но не сдались, а продолжили сражаться – каждая по-своему. Заснули они поздно, а когда проснулись, Геше уже надо было уходить.