How to hide your insanity: possible guidance by Al-Haitham.

      Полумрак и отчаянные попытки Сумерского солнца пробраться в чужую комнату в виде слабых просветов на полу — Аль-Хайтам ёрзает, лежа на жёстком матрасе и почти таких же подушках — проклинает себя в прошлом и множество своих же решений. Проклинает даже то, что от него не особо-то и зависит: недомогание. Где-то на подкорке вспоминаются упрёком кинутые слова Кавеха о том, что он заработался и пора бы отдохнуть. Всё же, даже в его самых ехидных колкостях и выражениях была подоплёка из искренней тревоги и сочувствия.       — Заслужить бы ещё которые, — невеселая пластика как надоедливый припев — голова гудит; этот шёпот мерзко разрезает воздух в комнате.       Благо, его никто не слышит. Да и в целом, мало кто мог бы, даже если захотел: ранее утро и первые лучи солнца — первый день, когда Хайтам не хотел бы этого неминуемого природного изменения. Дождь, гроза, смерч или всё вместе взятое — лишь бы не день, лишь бы не начинать все по-новому.       Хайтам даже не помнит, в какой момент всё стало для него таким тяжелым бременем: нагрузка не увеличивалась, обязанности не менялись, стабильность не страдала. Налаженные как струны гитарные отношения с Кавехом давали свои плоды — тяжело было осознавать, проговаривать вслух свою необходимость в карманном солнышке, идеальности в скляночке хрупкой, но как же спокойно становилось потом, в вечера, которые раньше были преисполнены лживым умиротворением-одиночеством и звались лаконичным словом «покой». Как и любая ложь, любой обман рано или поздно вскрывался, показываясь на поверхности своими превратными внутренностями.       «Всему своё время» — и это новый непреступный постулат Хайтамовского сознания, в чём он, следуя ему, отчасти был прав. Но далеко не в минуты глубокого отчуждения от мира сего как в физическом, так и психическом плане. Он уже не считает сколько дней прошло с того злополучного, когда он решил взять день-другой отгула для восстановления. Восстановление затянулось. Время, для него отведённое, неумолимо летело, в то время как состояние вещей (как и состояние самого секретаря) никак не менялось. Работа стала частично удалённой — положение позволяло работать с бумаги дома и изредка появляться в Академии.       Где же Кавех? Иронично признавать, что вы совпадаете, синхронизируетесь даже своими приливами рабочими — не важно, говорим мы о мотивации или объеме работы. Хватало внимания и концентрации замечать медленное развитие ещё одной Кавеховской вредной привычки — архитектор даже не удосуживался открывать окна при курении, как только перешагнул через первичный порожек вхождения в новую зависимость. Не сказать, что Аль-Хайтам одобрял это — сил на неодобрение не хватало. Где-то на уровне глотки сидело это всё, но ежедневный обмен теплыми взглядами на тёмной кухоньке двух нелюдимых скрашивал ситуацию. Оба не признаются, как устали и как нуждаются друг в друге, даже в самом простом взаимодействии — оба создали прекрасные иллюзии вечной занятости. Звуки тихого мата вкупе с треском грифельным и шелест белой бумаги — единственное, что можно было услышать.       Слабый красный рассвет и вот уже подушки не кажутся такими жёсткими и неудобными — серая голова ко всему привыкает с особенной скоростью. Лихорадочный холод, обдающий тело, кажется неправильным — Хайтам подтыкает себе плед под нос. Сил мало, ресурсов для их восстановления ещё меньше, а глаза приятно так слипаются, свинцом будучи налитыми. Всё таки, в том, чтобы засыпать с рассветом-началом новой жизни для кого-то, было что-то очень приятное.       Будет большой ошибкой не упомянуть, что даже в отношениях Аль-Хайтам держал авторитет, фасад на лице, репутацию — любым словом обзовите, но перешагнуть через это он не может никак. Привычка или внутренний страх? Для таких размышлений у него не было времени да и желания в том числе. Если мизерного проявления эмоций ещё можно ожидать, то ситуация, в которой Аль-Хайтам попросит у кого бы то ни было помощи, кажется просто невозможной. Вторым постулатом будет на камне высеченное «признание необходимости в чужой помощи — слабость». И он от него не отступит, но верно забудет при этом, как Кавех настырен и упрям.       Который, напротив, не считал так; по крайней мере, не считает так в нынешний момент времени. Тема слабости и взаимопомощи сквозит через все их отношения на каждом этапе: Кавех помнит то, как Хайтам с искренним волнением разуверял архитектора в том, что просить что-то — стыдно. Что помощь — «не разменная монета в отношениях», что чувство вины кавеховское — «навязанное извне состояние», что Хайтам — «всегда рядом». Всё было бы лучше, если бы секретарь к своим же словам прислушивался хоть иногда.       А пока Кавех тихо, в одних тапочках (с кроликом розовых) шагает по темному кабинету и не может сдержать тяжелого вздоха. Он отнюдь не разочарован, скорее, всё так, как он и думал, но на душе от этого не легче. Залёгшая синева под глазами и чересчур холодные пальцы рук — сон его чуток и весь Хайтам сам кажется слишком хрупким, стеклянным, когда он вот так, свернувшись калачиком на постели, изредка мотает головой и натягивает одеяло выше некуда.       Потупленный взгляд от укола в солнечное сплетение — он мог бы заметить раньше. «Заметить раньше» — мелкий тремор рук, обкусанные губы и головокружение при слишком резкой смене положения — тело блондина говорило само за себя: не мог бы. Ещё один теплый плед, добытый откуда-то из запасов и кладовок и Аль-Хайтам жмурится в своей полудреме — лучшая реакция для Кавеха, который сам вот-вот приляжет по-видимому на соседнестоящую стопку бумаг.       Провожая температурным поцелуем в лоб, блондин копирует поведение своего возлюбленного, синхронизируется с ним и укладывается на кровать, прерывая свой затянувшийся цикл бодрствования и наконец-то позволяя себе заслуженный отдых. Сумеру шумит, но шум не долетает до них — они этого просто не хотели, как минимум, не сегодня. Огромный город способен пережить потерю в виде одного архитектора и одного секретаря, хотя бы на ещё одни сутки.

***

      Биологические ритмы напрочь сбиты — завтрак начинается у обоих около девяти вечера и это момент подобный отметке в виде красного крестика на карте — там, где по легенде зарыты сокровища. Вот и этот момент чем-то им сроден: дым сигаретный с примесью чего-то заморского, вроде вишен, не таких типичных для их родины, струится красиво и по-своему элегантно; Кавех заворожен, а может просто задумчив сейчас настолько, что даже не сразу понимает, что он комнате больше не один. Тихие, но уверенные шажки и в долю секунды сигарета выхватывается и зажимается меж двух пальцев уже чужой руки — Кавех на секунду подумал, что тот собирался разломать её напополам с негодованием, но заметив то, как почти бесцветные губы сжимают фильтр, все сомнения отошли на второй план, уступая удивлению. Он даже не морщится и не фыркает, то ли умело скрывая свою неопытность, то ли молча открываясь в своем не беззаботном прошлом. Весь правильный, как с иголочки, многоуважаемый секретарь Академии вместе с сигаретой в руках тихой ночью да поблизости стоящий Светоч Кшахревара — Кавех чувствовал себя так, будто портил его одним своим присутствием.       Сине-серебристый свет играет бликами в волосах обоих: прохладный ветерок в раскрытое окно и красные глазки-рубины, одиноко обращенные к лицу сероволосого — логику Хайтама тяжело понять в подавляющем большинстве случаев, но сегодня всё как на ладони. Вид завораживал, воистину; особенно, когда в чужих глазах плескалась смесь уныния и убийственного спокойствия — новые эмоции как для него, так и для самого секретаря, по всей видимости. Сигареты правда расслабляют, не так ли?       — Теперь-то ты понимаешь, — одним шёпотом, почти не слетая с губ. Этого хватает для чужого чуткого слуха, но оно не стоит того, чтобы рушить момент повышением голоса и повторением пресловутой фразы.       Казалось, что изумрудные глаза буравили взглядом одну точку где-то в пространстве, иначе нельзя было бы по-другому объяснить то, насколько замедленной была реакция Хайтама на кражу сигареты — ловкие пальцы Кавеха и никакого мошенничества. С такой же скоростью меж сомкнутых, но податливых губ была просунута новая палочка — Кавех не успевает дотянуться до возлюбленного как у самого уха слышит:       — Жадничаешь? — первое слово Аль-Хайтама за сегодня.       — О тебе думаю, — кончики сигарет мгновенно соприкасаются и зажигаются одна от другой. — Какая точная метафора, — одинаковая мысль у обоих.       Уголки губ взлетают вверх у обоих — маленький жест единения, уникальный в своем роде. Первые выдохи полные дыма и терпкого вкуса в лица друг дружке — они видели всё через пелену дыма, подсвечиваемую лунным сиянием. Кажется, сегодня полнолуние. Кажется, Кавех хотел бы иметь фотоаппарат вместо глаз, дабы запечатлеть эту ночь. В его личном альбоме эта страница — особенная, с красной пометочкой на углу. Красная потому что это что-то важное, аномальное, особенное. Действительно, ведь Аль-Хайтам не грешит проявлением инициативы — пепел устилает пол, подоконник и даже опадает на нежные руки архитектора невзначай, пока сероволосый аккуратно целует, даже как-то по-детски: смазано, в угол губ и невнятно. Секретарь опускает свою голову на чужое плечо, приобнимая свободной рукой за талию. Ластится.       Пальцы как решето сквозь спутанные прядки и Хайтам сильнее прижимается к нему — кот, определено. Дуновение ветра и мятая домашняя одежда, больше похожая на балахон, струится заманчиво-медленно. Благо, ветер в Сумеру не холоден, как минимум, не этой ночью.       Кавех «отлепляет» от себя секретаря и всматривается насколько возможно в чужое лицо: усталость залегла в преждевременных морщинах, а хорошо скрываемая, но и оттого неотступная тревога виднелась в дрожащих ресницах. Уснул или просто прикрыл глаза? Неважно, блондин не сетовал и просто прижимал ближе, спокойно докуривая уже за двоих.       — Усталость делает с людьми что-то невероятное, не правда ли? — единственная мысль в голове Кавеха.