Козырь в рукаве

      Никто не ожидал, что в рукаве главы клана Камисато появился свой козырь — цепной пёс, готовый порвать глотку любому, кто посмеет обидеть его хозяина... Но никто и не знал, что наедине с ним козырь превращается в самое милое существо на свете. Становится маленьким щеночком со смешными ушками, любящим ластиться на коленях у Аято, который бы не позавидовал человеку, посмевшему перейти дорогу Томе. Ох, его уважает весь остров, несмотря на милое личико и яркую улыбку, ведь Тома всегда добивается того, чего хочет.       Добивается Аято, задирая его своими словами — такие люди обычно всегда колки на язык, усмехаются и берут на спор, а потом активно скачут на чужом члене, умоляя вытрахать глотку: безумно жëстко и глубоко. Личный козырь, который больше не прячется в рукаве, потому что Аято поселил его у себя в сердце — нарывается, нагло запрыгивая на чужой рабочий стол и хвастаясь, что какая-то дамочка обратила на него внимание, и, блять, безумно выводит на секс своей ебучей ревностью.       Ведь кто не ревнует, тот не занимается страстным сексом, а Аято — блядский собственник, до скрежета в зубах и скинутых на пол документов, плевать. Тома — очень плохой мальчик, и его нужно хорошенько наказать. Нужно приручить своего щенка, показать, что злить хозяина — не хорошо, и он будет ругаться, резко вжимая в стол и хватая за подбородок — жаль, у Аято с собой ни плëтки, ничего, но и без этого его эмоций хватит, чтобы справиться с воспитанием Томы.       — Плохой, плохой щенок, — Аято больнюче кусает мочку уха Томы, но тот лишь радуется — ему нравится принадлежать, нравится, когда его наказывают, нравится стонать, подчиняясь. — Разозлил папочку, и доволен, — он перехватывает чужие запястья, сильнее сжимая, чтобы Тома не мог с ними ничего поделать — он ещё шире раздвигает колени, не скрывая, что начал возбуждаться уже когда первые нотки ревности промелькнули на лице Аято. Потому что это — пиздец горячо, когда с виду собранный, взрослый мужчина, имеющий такую репутацию, не в состоянии работать из-за одной занозы в заднице, которая двусмысленно намекает ему на секс. Очень жëсткий секс, на грани с безумием и болью.       Такие провокации можно считать его личными козырями, да, никто и никогда не действовал на Аято так, как он — его самоуверенность бьётся в конвульсиях, потому что Аято всегда раздевает именно его, обхватывая острый кадык губами. Но нельзя сдаваться, стоит продолжать игру, ещё рано полностью выключаться, нужно отвечать, провоцируя сильнее — Тома в этом уверен.       Уверен, потому что знает, что Аято никогда не сделает так, чтобы ему было больно: ради него — могут причинить действительно ужасную боль другим, но о нём самом лишь заботятся — и не только, как об управляющем клана, но и как о лучшем на свете любовнике. Не щеночке — человеке с открытой душой, пропитанной солнечным светом. Человеке, который смог найти ключик к сердцу Аято, и хранит его у себя — он никогда не позволит подойти кому-то хоть на капельку ближе: руку откусит по локоть.       — Папочка накажет щеночка? — стараясь состроить невинную мордашку, хлопает ресницами Тома, отрываясь от поцелуя.       — Представь, если я оставлю тебя так, без удовлетворения, и это — и будет твоё наказание, — Аято пытается пугать, переходя на оглушающий шёпот, и одновременно с этим любуется Томой — его покрасневшей от поцелуев кожей, носом, который хочется съесть, отуманенным взглядом, хитро смотрящим в ответ — блять, в них абсолютно никакой веры в слова Аято.       — И сам будешь мучаться от того, что мои губы не касались твоего члена? — и Тома выкручивается из цепкой хватки Аято, чтобы соскользнуть на пол и, не получив разрешения, стянуть его штаны вниз — член уже налился кровью и так манит, что Тома готов захлебнуться слюной — и, блять, будет считать это — лучшей смертью на свете. — Прочисти щеночку рот, мне кажется, он будет более послушным, если ему преподадут хороший урок, — и опять хлопает своими длинными ресницами, изображая из себя ëбаное невинное божество, ангела с белыми крыльями и чистой репутацией примерного сыночка.       — Только чур не кусаться, — Аято толкается прямо ему в рот, надавливая членом на чужой язык — волосы тянет сильно, но от этого Тома течёт лишь активнее: блять, да, вот оно, к чему он стремился. Зачем придумывал рассказ про сногсшибательную блондинку, которая, якобы, подмигнула ему на улице, и почему настолько нагло, не стучаясь, ворвался в чужой кабинет. Аято порой работает слишком много, и такие разрядки нужны, на самом деле, не столько Томе, сколько Аято — иначе совсем поедет с нагруженной на него ответственностью и бумажной волокитой.       Тома заботится. Влюблённо смотрит на Аято, заглатывая его член глубже, и заботится. Делает массаж, когда это необходимо, приносит чай и наводит порядок не только в их поместье, но и в чужой голове. Облизывает сильнее, обхватывая у основания, чтобы эмоции били ещё хлеще — чувствовались каждой клеточкой. Тома — старательный мальчик, отличный щенок, лучший любовник и бешеная псина. Он объединяет в себе все эти амплуа — Аято счастливый обладатель невозможного.       Потому что и сам понимает, что с ним сложно, но Тома — безумно точное исключение из всех правил, потому что любит так, что задохнуться можно, чтобы воскреснуть и перенестись на небеса, или где там плети в руки вкладывают. Хозяин никогда не даст в обиду собаку. Собака никогда не обидит хозяина. Они — идеальная пара, готовая сожрать любого, кто хоть подумает перейти им дорогу. Им, потому что они уже не воспринимают друг друга по отдельности — разучились, когда слились в одно целое любовное нечто.       — Папочке нравится? — скорее даже не спрашивает, утверждает Тома, и это, своего рода, тоже манипуляции, ведь Аято по-настоящему хорошо, но это чувство смешивается со злобой, потому что, нет, папочка недоволен, хоть и стонет уж слишком громко. Папочка хочет уже наконец кончить. Он любуется поведением Томы — его блядским подбородком, по которому стекают слюни, его растрёпанными волосами и выражением лица — он готов расцеловать это личико прямо здесь и сейчас. — Сделай это, папочка, кончи.       Хозяева тоже бывают послушны. Особенно, когда их зверушки просят о таком. Аято чувствует, как Тома обсасывает его головку, направляя ствол глубоко, не останавливаясь водит рукой, и просит, нет, умоляет сделать с ним все самые потаённые желания. Он толкается, не думая уже ни о чëм, потому что его любимый человек желает принести ему удовольствие — а кто он такой, чтобы отказывать? Дыхание сбивается, становится слишком жарко, потому что ненужной одежды чересчур много, и после этого понадобится душ, чтобы смыть с себя остатки наслаждения.       Аято, сжимает Тому сильнее, и тот всё понимает, готовится глотать сперму, которую всегда любил — его личное блюдо, приготовленное специально для него, вознаграждение, подарок. Аято отпускает чужую голову только тогда, когда чувствует, что всё — Тома, щенок, облизывается, будучи не против добавки. Он — ненасытное животное. Он — стонущий мальчик, когда Аято разворачивает его животом к столу так, что приходится встать на носочки, и обхватывает его член.       — Вот теперь папочка прощает щенка, если тот не будет больше шалить.       — Не буду, — обманывает Тома, потому что нуждается в более резких движениях по члену.       — Обещаешь?       — Обещаю, — врёт, потому что знает, что всё это — сплошная игра. Если тема зайдёт на важные разговоры, то Тома, скорее, убьёт себя, чем соврëт Аято, даже если это будет во имя его блага. Их здоровые отношения, с небольшими крапинками садомазо, строятся только на честности, без которой невозможно удержаться вместе.       — Хороший пëсик, — Аято знает, давно уже выучил все самые слабые места. Как надо нажать и с какой скоростью, чтобы Тома быстро поддался волне оргазма и кончил. Аято, не брезгуя, вытирает ладонь о свой длинный рукав — потом постирает, не страшно, ведь сейчас гораздо важнее Тома — его крошечный, миленький Тома, который прижимает его к себе в объятиях, целуя в висок — и в мыслях проносится слово «любовь», которое больше не звучит, как что-то недостижимое, нет.       Та любовь, что чуть ниже его ростом, с самыми острыми зубами и длинными ресницами, огромнейшим сердцем и чистой душой. Та, что является местным авторитетом. Та, которой он никогда не причинит вреда, и будет лишь защищать. Тома — невозможный человек, который на всю жизнь останется для Аято самым важным, какие бы козыри со стороны ему ни предлагали.