10 декабря 2023 г., 19:26
Когда боги где-то высоко на небесах создавали О Сынмина, они положили в него всё — благополучную семью, счастливое детство, способность адекватно мыслить и понятно чувствовать, добавили интуиции, лисьей хитрости и амбиций, не обделили смазливой мордашкой и красивым телом с широкими плечами, длинными ногами и крепким членом.
Его, студента бюджетного отделения одного из самых престижных университетов, всегда ждали дома, в пучину искренних родительских любви и уважения, в уютную комнату с большой мягкой кроватью (на которой оказаться под ним, широко разведя ноги, хотел не один омега), есть здоровую домашнюю еду и после делать бесконечные домашки, проекты, курсовые и отчёты, но он появлялся на пороге только к ночи, едва стоя на ногах.
Ведь боги позабыли лишь про одно — сунуть это совершенство в компанию поприличнее.
Развлечения его около-криминальной компании — пить пиво на лавочке, просиживать на низеньких заборчиках новые джинсы и пропитывать брендовые рубашки едким запахом дешёвых сигарет. Сынмин резко выделялся среди неблагополучных ребят, но в их обществе был закоренело своим — не умничал, не душнил, не кичился богатой семьёй и светлым будущим, платил по своим и нередко чужим счетам, решал конфликты миром (даже если всё равно носил с собой ножик-бабочку), а уж как Гониль бывал рад, когда он держал покрепче матёрых альф, визжавших от боли, пока он зашивал им рваные или резаные раны…
В общем, всё у Сынмина было прекрасно в его жизни молодого, довольного собой, перспективного альфы.
Всё, кроме одного.
Хан Хёнджун.
Его имя мягко перекатывалось на языке, будто горький клубок никотинового дыма, но сам он резал глаза курчавой рыжиной и остротой черт лица — не из их компании и ни разу в неё не вхожий, но иногда появляющийся в оных кругах, и только боги ведали, зачем и для чего. Не то чтобы Сынмину было до жути интересно — но едкая тишина, грузным шлейфом тянущаяся за Хёнджуном, его цепляла.
Так драматично, впрочем, было не каждый раз — Хёнджун парень простой, растянутые на коленках спортивки и безразмерные серые толстовки на нём тоже простые, и пока он такой, то тишина за ним следом больше шутливая.
Но несколько раз на памяти Сынмина лихие черти выползали из якобы тихого омута наружу — и молчали Хёнджуну вслед с настороженностью тех, на чьих глазах только что непринуждённо зарезали пару сотен человек. На высоких берцах с толстой подошвой звенели цепочки, крупная сетка чулков обтягивала не менее крепкие, чем у самого Сынмина, ноги, уходя прямыми краями под кожаную юбку с тяжёлым ремнём, а из-под кроп-топа с кислотно-ярким рисунком было видно будто высеченный из смуглого мрамора живот.
Сынмин пару раз хотел облизнуться — но подвязанный шипастым чокером взгляд густо-густо подведённых глаз пришпиливал его к ближайшей стенке.
Если Хёнджун одет, как готичная сучка, значит, он сегодня катастрофически не в духе и лучше не трогать его, если не хочешь лишиться какой-нибудь особо важной конечности (члена, например).
— И как он будет меня убивать? Сядет на лицо и задушит бёдрами? — Сынмин храбрится, потому что не в курсе, чего именно стоит опасаться и насколько сильно. Его «друзья» причину поведывают, но перед этим как-то уж совсем странно переглядываются и решают говорить исключительно шёпотом.
Гаммы не любят, когда на их территории командует кто-то другой. Хёнджун — гамма, и он в принципе не любит никого; ещё в детстве закаменел, когда в хилом районе города приходилось выбивать и выгрызать себе хотя бы толику уважения и репутации. Здесь же он лишь потому, что близок с одним на всю округу аккуратно-маленьким врачом Гонилем и возникает за его змеиной спиной мрачной тенью, стоит только какому нерадивому альфе потянуть свои руки. Несколько раз кости в этих руках были ломаны, несколько — раскрошены в пыль, и чем жёстче обходился с чужими «ухажёрами» Хёнджун, тем довольнее потом был сам Гониль.
Все эти факты из чужой местами скромной биографии, разумеется, пугали.
Но не настолько, чтобы держаться подальше.
Но не настолько, чтобы собственное любопытство притихло в углу и умолкло.
***
В один из уродливо солнечных дней, когда особенно жарко, душно и светло, Гонилю в сдыхающем без посетителей баре исполнялось аж целых тридцать два. Хёнджун — почётный гость по умолчанию, а вот Сынмина не звал никто, но он пришёл, вскрыл банку кисло-лимонного пива и затаился, будто это у него здесь самые острые клыки и когти. Будто это он здесь в любой момент готов напасть и защищать своё. Охотиться не пришлось — Хёнджун (в очередной будоражащей вариации образа готичной сучки) ожидаемо возле Гониля, разве что в этот раз улыбается и смеётся, попивая напомаженными чёрным губами вишнёвое пиво. Гамма ведь на то и гамма, что ни альфа, ни омега, а что-то среднее — и сейчас это среднее явно склонялось в сторону слишком сексуального злобного омеги. У Сынмина — лёгкая походка к загаженным бетонным ступенькам, пустой желудок и совершенно никакого инстинкта самосохранения. — Хэй! Хёнджун едва ли поглядывает в его сторону; черты лица за секунду становятся острее бритвы, а взгляд наливается свинцовой тяжестью — такая же у Сынмина в низу живота и в уголках лисьего прищура. Смотреть сверху вниз на того, кто сидит напротив тебя на ледяной ступеньке, вкусно, но не вкуснее, чем если бы Хёнджун стоял перед ним на коленях, покорно раскрыв напомаженные губы. — Спорим, я тебя перепью? Со стороны — сочувствующие смешки и насмехающееся улюлюканье. У Гониля нет ногтей, но он пытается чужую руку под локоть именно ими ухватить; попытка проваливается. Хёнджун вынимает из кармана (сегодня тканевой) юбки пачку сигарет и медленно, как будто готовится тушить окурок оборзевшему Сынмину об глаза, закуривает. — Что ставишь на кон? — Пойдёшь со мной на свидание. Как омега. Присвистывают. Хёнджун пуще прежнего щурит глаза с ядрёным смоки. — Ты не понял, — а голос мягкий, и это как игривые поглаживания плёткой перед размашистым болезненным ударом. Он встаёт со ступеньки и отряхивает заднюю полу юбки. — Что должен будешь ты, если проиграешь? — Не знаю. Загадывай. И вовсе не страшный этот ваш гамма — ниже Сынмина, всё равно чуть уже в плечах, и его бы, колючку такого, в крепкую хватку да посадить на член поглубже… Глаза у него тёмные и искрят совсем-совсем недобро. — Посидишь на коленках возле щели в стенке туалета, — объявляет с гадкой улыбкой напомаженных чёрным (и блестящих вишнёвым пивом) губ; как в одном из дешёвых порно-роликов, что в шутку крутили на большом телеке на прошлой попойке. — И я буду первым, кто до хрипа отдерёт тебя в глотку. У Хёнджуна худые, костлявые ладони — и отодрать хочется его самого, чтобы узловатыми пальцами он до дыр впивался в помятую простынь, а бархатным голосом визгливо дрожал. Сынмин пожимает его протянутую руку, и где-то на горизонте насмехаются над ним втрое сильнее — так веселее разливать для них выпивку по рюмкам. Доска с мелком где-то потерялись, зато змеистой тенью за спину Хёнджуна прокрался Гониль. Ставок не будет — всем и так очевидно, чья возьмёт, все взяли попкорн и наблюдают; Сынмин провожает взглядом край юбки Хёнджуна и думает, что будь он в белом — задрал бы подол и отымел в мокрое лоно прямо здесь, до чего же чудно ему идут юбки, — но Хёнджун в чёрном и мысли это навевает тоже чёрные (например, о том, сколько у него сантиметров под этим подолом). Гониль вспоминает, что день рождения здесь, вообще-то, у него — и громко хлопает, знаменуя старт. Рюмка за рюмкой, и вот хоть бы один из них подавился крепким виски до пузырящихся соплей — словно вода, легко и просто, зуб в зуб, без единого намёка на то, кто ведёт. Пока Хёнджун не давится, не останавливается прокашляться всего на пару секунд — и не пропускает Сынмина на рюмку вперёд. Сынмин опрокидывает в себя последнюю и давится уже потом — хрипло, булькая мокрым горлом, хватаясь за саднящую изнутри шею и слезясь глазами так, как будто его уже кто-то оттрахал в рот. Хёнджун допивает медленно и красиво — размазав помаду по каёмке. И ни единой слезинки во всё ещё искрящих глазах, как будто и правда воду пил. Сынмин завидует — но потом вспоминает, что победил, и завидует уже самому себе. — Ты идёшь со мной на свидание. Как омега. Давится очередным хрипом, надрывая сипящее горло. Хёнджун, проходя мимо, ласково похлопывает его по плечу. — А ты платишь за всё, что мы выпили.***
Листочек с номером телефона ему кладут вместе со сдачей в счёте, хотя купюру могли бы оставить себе, толку от этих несчастных пятисот вон всё равно никакого. Сынмин более чем уверен, что это почерк самого Хёнджуна — написано тонко, но размашисто, угловато, слегка кося влево. Он пялится на бумажонку неприлично долго и мнит эту деталь интимной и личной — как если бы Хёнджун позволил его рукам забраться под юбку и намять до красных пятен бёдра, по-омежьи мягкие внутри. Как гамма он умеет быть нереальным альфой, но какой из него выйдет омега? Непокорный? Соблазнительный? Или робкий, словно зайчонок в свою первую зиму? Будет он одет во всё те же спортивки, в которых ходит в спокойные и тихие дни? Или исполнит маленькую мечту Сынмина о белой юбке (о которой Сынмин дальше своей головы никому, естественно, не говорил)?.. А вдруг выпрямит всегда по-барашьи вьющиеся волосы и покажет их настоящую длину? И макияж сделает лёгко-розовый, чтобы губы блестели и пахли какой-нибудь слащавой клубникой… Наверное, поступит в точности наоборот и проедется острыми коготками по нервам — спустя неделю томления в кисло-сладости собственных фантазий Сынмин решает именно так, заканчивая мягко поглаживать член; он уже достаточно сдрочил на Хёнджуна, нужно что-то оставить и для него самого. Свидание через два дня, потому что Хёнджун ощутимо морозился и пытался откладывать максимально долго, но дата назначена, и всё, что остаётся — не выпрыгнуть из штанов раньше времени, сгорая от нетерпения.***
Из штанов Сынмин не выпрыгивает, зато выпрыгивает из вагона метро — бессовестно опаздывает, но это всё потому, что играть в слащавого омежку Хёнджун начал ещё в переписке — стал дробить сообщения, ставить кучу смайликов и восклицательные знаки; так и хотелось представить, как он мило дует губы, но становилось смешно — от собственной наивности. Хёнджун скорее прибьёт взглядом к ближайшей стенке и скомандует, куда надо идти, но… омегой Сынмин его ещё не видел. «Ты меня не узнаешь~», — угрожающе гласила последняя СМС. Сынмин начинает оглядываться по сторонам, стоит только сойти с эскалатора, проходит шажок-другой — и замирает прямо посреди дороги, получая болезненный тычок между лопаток от старика с клюкой. На языке до тошноты отдаёт сладостью зефира. Естественно, никакой белой юбки на Хёнджуне не было, зато были белые джинсы (целые, без потёртостей или разрезов!) и всё ещё оверсайз, но плюшево-розовая вязаная кофта. Он выглядел скучающе и заранее устало, но… словно не хотел убить Сынмина взглядом и не только, словно втянул когти и спрятал за мягкими губами зубы. Словно и правда выпустил наружу робкого зайчонка. Макияжа на нём нет вовсе, а волосы выпрямлены только наполовину. — Ты опоздал. — Плачу в кафешке, — и лезет к нему обниматься, как будто руки, откушенные по локоть, имеют свойство отрастать вновь. — Ты и так платил бы — не я сегодня грозный альфа. Насмехается — но так до скрежета зубов сладко. Милый и пушистый, спокойный, уютный, домашний — а как бы ему понравилось у Сынмина дома, особенно на чистых белых простынях. Голова давно не здесь, и заговаривать приходится обо всякой ереси, лишь бы о чём-то говорить, а не пялиться на скрытые длинными рукавами ладони и (как ощущалось без чокера) голую шею. Вроде, даже получается немного — неловко, рвано и комкано, но получается. Хёнджун всё ещё остаётся самим собой — таким, каким он бывает с Гонилем, когда они тихонько перебалтываются о чём-то, таким, каким он был в день рождения своего хёна с банкой вишнёвого пива в руках. Никакой сладости клубничного тинта, никаких очаровательных ужимок и надутых губ, взгляды тихие и кроткие, даже дающие рассмотреть цвет глаз — не настолько уж и тёмных, как казалось. Сынмин растекается по столику в кафешке, а он сидит, закинув одну худую коленку на другую, тычет пальцем в экран телефона и покусывает, когда пьёт, трубочку от стакана с газировкой — и это всё ещё тот Хан Хёнджун, от которого все просили держаться подальше, и это всё ещё тот своеобычный гамма, за которым тяжёлым шлейфом тянется настороженная тишина. У Сынмина тяжесть скапливается в низу живота и отдаёт неровным трепетом в яйца — и на том, что не стоит, спасибо. — А если не… вот это вот всё — то что? — пользуясь шансом узнать поближе. Хёнджун коротко улыбается — дёргается только один уголок губ. — В медицинский я не поступил, а на экономику брали только через постель. Не знаю, наверное, играть на гитаре в метро бы начал. И про гитару не врёт, потому что кончики пальцев стёртые об струны. Сынмин самодовольно вставляет про то, что он у родителей, вообще-то, пианист, и в глазах любого другого омеги уже заблистали бы восторженные искорки, но… Хёнджун не омега, потому остаётся самим собой и не ведётся — лишь шутит про то, что ловкость пальцев разрешает оставить при себе (его собственные могут даже круче). Всё это упоительно настолько, что диву даёшься — как в Хёнджуне уживаются опасная тварь и самый прекрасный человек на земле. Завалить и отыметь его больше не хочется — хочется заласкать, расцеловать, плавно раздевая вещь за вещью, усыпая нежностью каждый уголочек и каждое местечко его тела, вдохнуть запах кожи и распробовать на языке её вкус, укутать в своё обожание и накрыть им с головой. На большой мягкой кровати Сынмина хотел оказаться под ним, разведя ноги, не один омега, но сам Сынмин грезил лишь об одном человеке в ней.***
Как жаль, что в кровати приходится оказаться самому — потому что вместо пламенного поцелуя Хёнджун одаривает его жгущим болью ударом прямо в нос. Удар у него поставлен хорошо. Не ожидавший такой подлости Сынмин запинается об угол кровати и падает навзничь, едва не давится своей же кровью, потёкшей с носа, и пока он приходит в себя от боли, Хёнджун крайне ловко скручивает его, переворачивая на живот и заламывая руки за спиной. Разбитый нос утыкается в подушку, кровь пачкает наволочку и капает на простыню. Хёнджун притирается бёдрами к бёдрам и пахом к заду, властно вжимается в него и вжимает его в постель, и Сынмин понимает, что очень крупно проебался. — И что ты будешь делать? — он, вроде, храбрится, выворачивая голову лицом в сторону и размазывая кровь по постельному, но ответ Хёнджуна прекрасно знает и чувствует наперёд, оттого в голосе едва уловимым надломом сквозит лёгкое, как свежий бриз, отчаяние. Его предупреждали, что с Хёнджуном игры и шутки плохи. Послушался ли Сынмин? Естественно, нет. — Ты же хотел переспать со мной, — Хёнджун всем собой ложится на него сверху, почти лицом к лицу, чтобы бархатный голос вкрадчиво шептал (и отдавался меленькой ласковой дрожью в ослабших от захвата руках), — так что… я займусь с тобой сексом. Запрещённый приём — прильнуть так близко, что мягкие губы невесомо касаются чувствительного края уха. — Как альфа. Сынмин крупно вздрагивает и выгибается всей спиной. Скинуть или даже просто подвинуть Хёнджуна ему не удаётся — тот только кажется меньше, хотя весит на деле столько же, да и держит очень уж крепко. Он крупно проебался ещё тогда, когда зацепился взглядом за Хёнджуна. За гамму — который альфа настолько же, насколько омега. У которого есть и достаточно оснований, и все возможности трахнуть его — так, как трахнул бы альфа, оказавшийся сверху. Хёнджун выбрал не раздвигать ему ноги, а крепко заломить ему руки и уткнуть носом в постель, чтобы не мешался. От Сынмина не требуются ни хвалёная ловкость пальцев, ни прочие его интимные таланты, которыми сполна наслаждались его омеги, ни упорство и рвение, с которыми он собирался засадить свой член поглубже в мокрое тёплое лоно. Лишь покорность, кроткость да чтоб не зажимал никем не тронутую задницу, когда Хёнджун засадит в неё. Смазка и презервативы, предусмотрительно спрятанные под подушку, поближе к рукам, коварно показываются наружу. Сынмин тяжело и вязко сглатывает, вспоминая, с каким самодовольством клал их туда. — А ты, я смотрю, готовился, — Хёнджун льнёт к нему, кусает за подставленное ухо, широко облизывает за ним, пока свободной от чужих запястий рукой сползает вниз по напряжённому телу и ныряет под него, чтобы расстегнуть джинсы. — Впрочем, тебе же лучше будет, если я тебя смажу, верно? Пахнут гаммы, скорее, кисло, потому от ухмылки Хёнджуна кислит на языке тоже, но то, как его ладонь касается живота, бёдер и паха, заставляет нервно дёрнуться и попробовать приподняться, чтобы дать больше места. Хёнджун мог бы отыметь его без подготовки, без смазки и без презервативов, но он идёт навстречу и выдерживает грань между поражением и насилием — и это повод не мешать ему быть снисходительным, пока он мало-мальски на это согласен. Голая задница рефлекторно напрягается, когда Хёнджун одной рукой спускает ниже чужие джинсы; ладонь с длинными, но затупленными ногтями легче не делает, и на смену ей приходит несдержанный шлепок. Сынмин кусает губы, ёрзает и мычит — ему до красных щёк и шеи неловко, страшно и отчаянно, но вместе с тем внутри теплеет, член встаёт, а яйца наливаются и тяжелеют, как будто ему начинает хотеться именно так, под… не другим альфой, конечно, всего лишь под гаммой, но снизу, принимая в себя и отдаваясь. У Хёнджуна стоит тоже — чувствуется сквозь всё ещё застёгнутые белые джинсы; была бы на нём тонкая юбка, Сынмин давно бы почувствовал каждый из сантиметров, скрытых под подолом, — хотя, впрочем, он почувствует их и так. Думать об этом до омерзения боязно и томительно. — Ты ведь понимаешь, что я собираюсь сделать? Бархатный голос ссыпается вниз по позвоночнику волной мурашек. Хёнджун издевается — совершенно точно и очевидно, когда просит Сынмина признаться не только перед самим собой, но и вслух перед ним. — Ты хочешь трахнуть меня. — Но трахнуть как альфу, а не как омегу, — Хёнджун улыбчиво облизывает край уха кончиком языка, и Сынмин подставляется ему, позволяя расцеловать сгиб шеи. — Потому что я в тебе альфу видел, даже если ты во мне — нет. Может быть, увидишь на собственном примере и передумаешь быть таким напыщенным придурком. Сынмин знает, что если взбрыкнет в ответ на обидную правду, его схватят за волосы, вдавят разбитым носом в постель и отымеют грубой силой, заставляя рвать голос и скулить от равномерной жгучей боли в заднице; мысль отдаёт вязкой, но оттого даже приятной тяжестью в низ живота, и он, в принципе, ничего не потеряет, если попробует — но Хёнджун… отпускает его заломленные за спину руки. — Я был с альфой и знаю, как это. А это о-о-очень круто. — Если бы ты дал мне стать твоим альфой, ты бы узнал, что на самом деле круто. За волосы Хёнджун его всё же дёргает — для острастки. — Ты и будешь моим альфой, только снизу. Это моё маленькое условие. Но если хочешь дрочить в гордом одиночестве и судорожно искать, чем заменить мой член у себя в заднице, — только скажи, мне собраться и уйти недолго. Сынмин раздражённо взрыкивает, но Хёнджуну от этого только смешно. Он отпускает его волосы и убирает руки вовсе, даёт иллюзию на право выбора — и Сынмин выбирает поступить по его, покорно устроившись удобнее и, совершенно не свойственно альфе, вильнув задом у него перед носом. Ладонь Хёнджуна замирает, лишь парой сантиметров не коснувшись его поясницы. — Хотя!.. — пользуясь мнимой свободой, Сынмин поворачивается на постели, неловко вынимает из-под Хёнджуна свои длинные ноги и кладёт их по бокам от него, чтобы удобнее было ухватить его и рывком сдёрнуть с подушек поближе к себе. — Я хочу тебя видеть. У меня ведь есть право на моё маленькое условие? Хёнджун не возражает — совершенно ожидаемо впивается ладонями в бёдра и подтаскивает к себе, а в раскрывшиеся шире губы впивается остервенелым поцелуем. Сынмину остаётся лишь коротко и сдавленно простонать, прежде чем крепко обнять его и поднять белый флаг уже безоговорочно. Поцелуй выпивает из него всю душу, ладони судорожно сжимаются на плечах Хёнджуна, лодыжки напряжённо скрещиваются за его спиной, а стоит только члену одним стремительным толчком всадиться внутрь, из глаз летят искры, а голос срывается в надломленном вскрике. Сынмину не больно — ему просто слишком… много. Много ощущений, много эмоций, много страсти, много нового, много открытий в самом себе и много пищи для ума, как только ум прояснится (точнее, если он будет в состоянии проясниться). Сейчас же — сознательная часть Сынмина заканчивается где-то на кончиках пальцев Хёнджуна, ласкающих его бока и живот. Он хочет подтянуть одну ладонь к себе, притереться к ней щекой, поцеловать в запястье, покусать костяшки и пососать пальцы, но Хёнджун держит крепко — пока входит в него размашистыми, большими фрикциями, пока насаживает на себя и не даёт нормально вздохнуть. Он выглядит великолепно — в глазах Сынмина так точно; черты лица резкие и острые, брови сосредоточенно нахмурены, глаза сощурены, губы поджаты, но во взгляде ни капли злости, ни капли насмешки. Хёнджун старается для него?.. Как сам Сынмин старался для своих омег. Взгляд проскальзывает вниз по его телу вслед за мелкой капелькой испарины; кончик большого пальца стирает её возле самого пупка, а после и вся ладонь прижимается к животу. Сынмин любит так касаться своих омег, пытаясь уловить их внутренний трепет или, быть может, сквозь кожу почувствовать, как глубоко собственный член тонет в чужом теле. Не в этот раз — в этот раз член тонет в нём самом и кажется правильным ладонь распластать по своему животу, но — отчего-то страшно всё же почувствовать хоть что-то. Рука скользит вверх по животу и груди Хёнджуна, размазывая по смуглой коже мелкие капельки пота, вторая — зарывается во взмокшую курчавую рыжину на затылке и игриво почёсывает, как чешут за ушком кота. Хёнджун, впрочем, не мурлычет — коротко взрыкивает и довольно улыбается. Целует напоследок от губ по подбородку и шее, расчёркивает свой след языком на ключице, выпрямляется, прихлопнув Сынмина по бёдрам — и широко разводит его коленки в стороны, крепко держа под ними. Сынмин под ним раскрытый, прижатый и изнывающий от всего разом, всадиться в него и, попав по простате, услышать несдержанный скулёж — всё равно, что подняться на седьмое небо. Хёнджун в удовольствии взлететь не отказывает ни себе, ни Сынмину, втрахивает его в постель и облизывает собственническим взглядом, как хищники слизывают мясо с костей сожранной жертвы. Сынмину слишком хорошо, чтобы понимать хоть что-то в этом мире. Он мечется в чужой цепкой хватке, то обнимает себя неприкаянными руками, то впивается ими в мокрую простыню под собой, то тянет к Хёнджуну, то пытается подняться на локтях и выпросить ещё один поцелуй. Ничего не получается, но это не расстраивает — заставляет подумать, что можно сделать ещё; а можно повернуться на бок, поджать колено к груди и дать Хёнджуну оттрахать себя почти что сзади. В ответ на эту инициативу — несколько ласковых шлепков по заднице и бедру и клацнувшие над самым загривком зубы. Хёнджун хотел укусить, но кусаться не стал — а Сынмин едва не взвыл, представив, как было бы сладко почувствовать в себе не только его член, но и его зубы. Собственный член всё это время тёрся пунцово-красной головкой об живот, звенел без ласки и просил погладить его, приласкать и крепко сжать в руке, но Сынмину было, чем заняться; теперь же его можно сунуть руку между ног и легонько придрочить… Его останавливает очень сильный и отрезвляюще болезненный шлепок по мокрому от пота бедру. Хёнджун почти отскакивает от него, парой движений доласкивает себя и, шумно выдохнув, кончает в презерватив, его же снимая и слезая с кровати. Затёкшие ноги почти не слушаются и отзываются равномерной болью от кончиков пальцев до тазовых косточек, взмокшее постельное липнет к коже. — Хэй, ты чего?.. — Я? — голос у Хёнджуна хрипит настолько сексуально, что впору кончить прямо сейчас, его вся в испарине спина слишком маняще блестит и просится, чтобы её облизали; всё ещё голодный взгляд Сынмина, впрочем, нисколько не мешает ему спешно одеваться. — Делаю то, что собирался. Ты, кстати, проебался ещё раз и ответил неправильно — я собирался трахнуть тебя, кончить и свалить. Ты ведь так поступаешь со своими омегами, да? И со мной бы поступил, окажись я снизу… Вязаная кофта липнет на потную кожу, но это всё настолько мелочи, что не важно. Гораздо важнее — налившийся краснотой отпечаток собственной ладони на чужой заднице; Хёнджун почти что урчит, глядя на него, но даёт себе лишь пару секунд на любование, пока распихивает по карманам свои вещи. — Бывай, герой-любовник, — насмехается так явно и так упоённо, что из груди вновь рвётся скулёж, только теперь обиженный. А напоследок, перед тем, как лихо развернуться на пятках, бросает ближе к Сынмину завязанный узлом использованный презерватив. Тяжёлой походкой выходит в коридор, а оттуда — из квартиры прочь, громко хлопнув дверью. Сынмин всё это время лишь потерянно смотрел на него, немея разом от всего — от болезненного покалывания в затёкших ногах, от разгорающегося жара в оттраханной заднице, от першения в горле и сухости во рту, от… ощущения, что им ловко воспользовались и бросили его. Он роняет себя на постель, глубоко дышит, утыкаясь носом в пропахшую потом простыню, но освободившуюся ладонь всё равно кладёт на член. Долго изощряться не требуется — тело слишком хорошо помнит всё, что было с ним пару минут назад, и Сынмин кончает быстро, пачкая и без того грязные постельное и себя. А ведь в самом начале он хотел, чтобы на его месте был Хёнджун — чтобы он был до бессилия вымотан сексом, чтобы он рвано дышал сорванным горлом и не мог ни слова сказать севшим голосом, чтобы он дрожал и цеплялся за своего альфу, ища ласки и любви, чтобы его лоно было до отказа заполнено крепким членом и мягко обнимало его тёплыми стенками… Думать об этом сейчас, после того, как Хёнджун первоклассно оттрахал его, не выходит вовсе. Хёнджун ушёл, лишив Сынмина разом всех его сладостей. Вместо тяжёлого вздоха раздаётся долгий, обессиленный рык.
