Несущая хаос

— Сама мысль о том, что ты решила попробовать гадать на картах — глупая! — Заявила рядом сидящая обладательница длинных, тёмно-русых волос и повторила по слогам, будто глухая и, ко всему прочему, туповатая подруга её совершенно не понимала: — Глу-па-я. Сечёшь? — Более чем, — вздохнула та. — Лиз, ты не затыкаешься с момента, как я произнесла слово «карты». И не нужно вбивать мне в голову это тысячу раз на день, всё прекрасно понимаю, ты лишь больше нагнетаешь. — Почему же? — Потому что это не так… Моя бабушка гадала на картах с четырнадцати лет. А ты чёртов скептик.       Девушка раздражённо фыркнула и аккуратно отложила колоду на изголовье кровати. — Агата, я лишь хочу донести тебе, что это ничем хорошим не закончится. — Тёплая женская ладонь коснулась плеча знакомой; легонечко сжала между пальцев чёрную ткань домашней футболки и оттянула её назад. — Я беспокоюсь за тебя, твои кошмары... Она умела сохранять спокойствие, рассудительность в любой ситуации. Но когда разговор доходил до обсуждения её беспокойных сновидений и дурных желаний научиться гадать, всё словно рассыпалось в прах. — Да какая разница? Страдать-то мне, — эти слова резали слух. Лиза поморщилась и отвела взгляд в сторону. — Не думай только о себе…

***

      «Шестилетняя девочка замерла в оцепенении. Чёрные, обугленные конечности бесовщины касались её розовых щёк. Бесформенное тело находилось совсем близко, отчего в носу свербело от тошного запаха гнилой плоти. Глаза беса были красными, налитыми кровью всех грешных душ, а зубы острые и пожелтевшие. — Никакого Отца! Сына! Святого духа! — Твердило оно. — Сгинь нечисть! — Послышался женский голос, старуха схватила внучку за руку. Бес зашипел, забился в конвульсиях и длинными когтистыми пальцами разрывал на себе плоть. — Ты пожалеешь старая потаскуха! И там мы встретимся с тобой! И вспомнятся грехи за убитых детей твоих на кушетках в больницах! Я заберу тебя, а этого отпрыска всю жизнь мучать буду кошмарами! Я ей жизни не дам! Сгниёт тварь! — Отче наш, сущий на небесах! — Начала, заикаясь произносить Валентина Григорьевна. Бес завизжал и начал метаться по комнате, — да святится имя Твоё, — оно ещё сильнее зарычало, но приблизиться к ним не могло, крест, висящий на шее женщины не позволял этого сделать. — Сгинь!       И внезапно всё прекратилось. И лишь тихие всхлипы девочки нарушали мёртвую тишину в детской спальне.»       Хлопок.       Агата трясёт головой, прогоняя воспоминания из прошлого. Её ночные кошмары выматывали. Было страшно дожидаться ночи. Когда сумерки уже сгущались над небом — наступала власть всего тёмного.       Ночью в квартире так тихо, что только шаги по скрипучему полу были слышны. Девушка идёт на кухню, в помещении темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивается сквозь окно. Глубоко вздохнув, Агата шуршала упаковкой, чтобы достать ещё кусочек шоколадки. — И снова этот сон…       Миниатюрное тело отмечено печатью вечной неуклюжести — россыпь синяков, причудливым узором украшала бледную кожу. Лицо усыпано лёгкой вуалью веснушек, над которыми вздымался озорной, вздёрнутый носик. На лбу, словно напоминание о беззаботном детстве, алел тонкий шрам — эхо перенесённой ветрянки. Пышной гривой Агата, увы, похвастаться не могла — жертва пагубного осветления, её волосы жалко повисли рваными прядями, собранными в унылый, низкий пучок. — Агата, ты сама кузнец своего несчастья, — звучал в голове едкий голос матери, как заезженная пластинка. — Сама заработала эту язву, ведь зарубцевалась-то ещё в шестнадцать. Девушка потянулась к стакану, стоявшему на кухонной столешнице, и, бросив в рот белую пилюлю, поморщилась от горечи, залпом осушив остатки воды.       В семнадцать лет Разумовская бежала из-под родительской опеки в съёмную квартиру, подальше от ежедневных упрёков матери и отчуждённости отца, пропадавшего в бесконечной череде рабочих дней, забывшего о любящей жене и дочери, так отчаянно нуждавшейся в его внимании.       От матери ей досталась утончённая красота, за исключением глаз — они были точной копией отцовских, глубокие, тёмно-голубые, яркие сапфиры. Лёгкая гетерохромия нисколько не портила их, а наоборот, придавала взгляду загадочность. Прохожие невольно задерживали взгляд, тонули в этих омутах, в левом из которых мерцала янтарная искорка.              В спальне раздаётся звонок. Девушка цокнула и неохотно потопала к источнику звука. Разумовская откопала среди кучи вещей будильник и выключила его. Пора собираться. Она иногда проводила занятия в церкви. Изначальную любовь к вере ей привила бабушка, которая приводила маленькую Агату на службу в храме каждый воскресный праздник. — И не веди нас в искушение, но избавь нас от лукавого! — Пробормотала себе под нос Разумовская, попутно надевая длинную юбку и застёгивая молнию с боку.

***

      Девушка очнулась от оцепенения на середине урока, когда один из мальчишек, запинаясь, читал «Живые помощи», нервно сглатывая на каждой запятой. Её взгляд, словно зачарованный, метнулся в угол класса, где в полумраке проступал силуэт чёрного котёнка, сотканный из теней. — Боже! — Вырвалось у блондинки, и она накрыла уста ладонью.       Класс замер, детские взгляды разом обратились к учителю. Разумовская поспешно отвела глаза, пряча вину. — Простите, дети. На сегодня всё.       Она поднялась медленно, с неохотой, будто её удерживала невидимая сила. Церковные стулья, помнившие, наверное, ещё поступь первых прихожан, отказывались держать равновесие. Два часа мучений, раздражающий звон в ушах, ноги, словно налитые свинцом, отказывались повиноваться. — Но избавь нас от лукавого, — эхом отдавалось в голове, против воли. Агата вскрикнула, в панике оглядывая пустую комнату. — Помнишь меня? Моя маленькая, милая Агата. Мир перевернулся, дыхание сбилось, во рту пересохло, как в пустыне. Это было Оно. Голос, врезавшийся в память, как осколок стекла. Отвратительный смех, казалось, раздался прямо внутри черепа, а чёрный кот, бесшумно спрыгнув, уселся на одну из парт, наблюдая.        — Это бред, нужно больше спать, это всё мне кажется. — Отчего же, дитя? Я реален. И тогда был реален. И обещания свои я сдерживаю. Бабка-то твоя сгнила в муках, напомнил ей о всех её грехах. А хозяин, — бесовщина перешла на смех, — а хозяин-то как рад был бабку эту вилами протыкать, да чтоб кровь со рта рекой текла. Глаза её копытами раздавливали, да смеялись все черти и хвостами довольно виляли. — Животное медленно начало обретать форму чего-то ужасного, чёрного и до безумия страшного. — Во имя Отца, Сына, Святого духа... — Ни во имя Отца, ни во имя Сына, ни во имя Святого духа! — Озверевши чеканил бес. Но девушка всё продолжала шептать себе под нос молитву, дабы избавиться от нечестивого, но ничего не получалось, а злорадствующий смех разливался по всему помещению. Горящие свечи затрещали и потухли. — Слушай сюда, девчонка. Парень в церковь придёт. С бесовщиной он связан. Нам прислуживает, а мы ему помогаем. Владом звать, на годов пять старше тебя. Вздумалось ему самого Хозяина на короткую цепь привязать. Совсем ополоумел! Я и его «помощника» за хвост лично привяжу, в котёл кипящий кину! Тварь! Твари вы —люди! — Бес всё сильнее затоптал на месте, царапая когтями парты. — Будешь меня слушать, да приказы выполнять! Так уж и быть, буду тебе в делах твоих помогать. А как сюда попал не спрашивай! Вы, люди, не знаете ничего, иконы-то ваши бесполезны! А церковь кишит чертями, да бесами.       Лицо побледнело, к горлу подступил ком, желудок болезненно сдавило. Обмякшее тело девушки рухнуло обратно на стул, её пробивало лёгкой дрожью. — Карты-то свои, девчонка, ты в руки чаще бери! Благодаря им я смог за ниточку схватиться, да на белый свет вновь вернуться, а бабка твоя, ведь во снах приходила. Просила не делать таких вещей, не послушала ты её! Но мне и на руку. — Чего ты хочешь? — Ослаблено промолвила Разумовская. Ощущение нехватки воздуха никак не пропадало. Она задышала чаще. — Вот, уже мыслишь верно! Сдружимся мы с тобой, а если слушаться не будешь, то с ума сведу и заживо сгниешь в квартирке-то своей! Запомни: парень придёт, встречу вам устрою. Странный он! По шоу бегает, хвастается, что мы помощью своей делимся с ним. Так вот, загубить ты его должна! Отравить, глазёнки выдрать, да на ужин чертям кинуть. Она не понимала, о ком идёт речь, совсем не могла уловить сути. Агата всё ещё верила в то, что сейчас потеряла сознание, а это лишь очередной дурной сон, который нужно будет пережить. — Дура ты! Просыпайся, таблетки пей свои! Если помрешь — забрать тебя не сможем, чистая совсем! Раздаётся внезапный хлопок, тело пробивало адская боль. Глаза не видели ничего, лишь кромешная тьма.