«Ты — предназначена мне»

— Как мы справимся с этим? — у Кирана слегка надломанный голос. Амала ощущает на уровне чувств (возможно, гребаный материнский инстинкт) и содрогается, но молчит. — Как-нибудь. Как-нибудь это сделаем. В двадцать ты не мечтаешь оказаться одна с требующей ухода бабушкой, сошедшей с ума, братом, которому только исполнилось одиннадцать, и магазином, которым теперь тебе нужно одной управлять. Амала сжимает зубы, руки и пальцы. Вгрызается самой себе в глотку мысленно — нельзя ни отступать, ни плакать, нельзя теряться, нельзя унывать. Красные запрещающие знаки начинают везде мелькать в собственной голове. Воспоминания заблокированы, ибо причиняют боль. Плохие мысли — отсортированы полюбовно к чертям собачьим куда-то в коробки. Мозг — не больше, чем пыльный чердак. Эмоций нет. Иди. Амала идет.

***

Она видит в первый раз труп с отрубленной головой, и ее выворачивает наизнанку, но — по старой памяти — блокирует это ощущение. Амала едва стоит на ногах, дрожь бьет по рукам, опирается на холодную кирпичную стену, а весь мир, кажется, пропитан запахом мертвого тела. Теперь ее всегда будет преследовать этот смрад. (Ей не отмыть) Она смотрит на гниющее тело и снова давит в себе позыв. — Мисс Кхан! С вами все хорошо? — Килиан звучит официально, когда они на расследовании, и она коротко сдержанно кивает. Пытается зацепиться за серые глаза, теплые черты лица и сильные руки. В первую секунду впивается в его ладонь так жестко, что чувствует, как он напрягается, после — извиняясь — расслабляет. Лима спокойна. Лицо Рэйтана не выражает ничего: ни страха, ни боли, ни ужаса. Килиан Лайтвуд убивал людей. Что она? Ничего. Когда после окажется в тот же вечер в ванной, рыдает под струями горячего душа. (Запах не смыть) (В отголосках памяти будет выгравирован знак на его руке. Придется после узнать, что это означает — шесть. Он — номер шесть)

***

Амрит Дубей говорит: — Я не буду вступать с тобой в конфликт, а ты не будешь сопротивляться. Амала чувствует, как легко поддается на эти слова. После шумного Лондона, после того, как самой приходилось со всем постоянно справляться, пытаясь выжить и выиграть каждый день (не только для себя, но и для всей семьи), ее просят перестать сопротивляться. Она шумно вдыхает воздух. Все еще в груди чертовски сильно клокочет злость. — Неужели? Отсаживается от него дальше, с трудом выдирает ладонь из под его. Каждое прикосновение ломает все принципы и сносит установленные правила. Так нельзя. Амала Кхан смотрит на него и говорит ему вслух: так нельзя, Амрит. Нельзя со мной, нельзя с женщинами, нельзя вообще ни с кем, и если твой ручной пес считает, будто бы можно, то за его действия отвечать — тебе. Как хозяину, что его воспитал. Что показал эту команду. Слышишь? А потом слышит: нет, Басу. Басу? — Что? Кхан напрягается, потому что ощущает что-то отдаленно знакомое. Что-то — что будто бы она знала. Что-то — ярким лучем индийского солнца по лицу, заставить тебя заморгать часто и нервно, выдохнуть, поймать янтарный взгляд. — Ты объяснишь? — ей нужны ответы, пока только он увеличивает количество вопросов. Хлороформ на носовом платке и пробуждение здесь неприятной болью отдается в висках. И напоминанием. Например, о том безголовом трупе в грязном переулке буквально в центре города. Что это мог быть и он. Прямо или косвенно (господи, пусть только косвенно!), но все-таки — Если бы ты объяснял Шехару, то не пришлось. Но Амала Кхан плавится. Плавится, когда он приближается, когда чувствует, как он на нее смотрит, изучает изгибы, улыбается. Сопротивляться практически невыносимо, и она делает это больше по привычке, чем осознавая. Из упрямства, а не желания. У него сверкают черти во взгляде, и прежде чем в голове отложится «Басу… Спросить у него про Басу», она движется к нему. Пальцы пройдут по шрамам на плече. Она уже не видит ни яркого солнца за окном, ни египетский шелк, ни штор, про которые он спрашивает. — Мне все равно, — и не отводя глаз, ведет ногтями вниз, чтобы халат упал еще. Ее язык — медленно по шее. Вслух: — мы к этому вернёмся. Потом. Все потом. Губами пройтись по каждому шраму, остановленному на его спине. Ладонями — по горячему упругому торсу. Движения мягкие, но напористые. В них достаточно требования. В ней — достаточно требования. Шторы? Усмехается. В Лондоне его не будут волновать шторы. Ничего не будет. Кроме нее. Амале нужно научиться говорить ему «нет». Но это она тоже оставит с ним на потом. (Сейчас — хочет его)

***

Мне все равно, — Басу скидывает с его плеч темно-красный шелк халата. Следы её ногтей на спине воспроизводят цвет. Дубей смотрит на неё, хищно, жадно, открыто. Сразу идет ухмылка — не привык сомневаться в том, что получит своё. Фамильное проклятие. Она предназначена ему. Пока что без официального постоянства и клятв, но вчера была его на балконе под звук майхатуны и будет сейчас, после короткой прелюдии. (через какое-то время он растянет её подольше, в режиме азарта засечь, сколько продержится Басу) Проиграет сам себе. Но, — Она — будет его. — А мне нет, — даст пройтись языком по шее, реагируя вальяжным согласием, непривычно для себя физически поддаваясь ей. Медлит после реплики, растягивая её касания, после выдохнет резко. — Мне нет. Импульс отпихнет её спиной на кровать. Дубей поднимется, разглядывая изгибы тела. Шторы окрасят оттенки комнаты в красный, приглушат тона. Силуэт Амрита на фоне их. Сытый взгляд был вчера, сейчас в зрачках опять голод. Ткань халата сползет с мышц на пол, когда подойдет к краю кровати. Басу лежит перед ним, и черт, он бы мог и дальше смотреть. Оперевшись коленкой на край, глазами интенсивно пройдется по губам, шее, груди, изгибу талии, ниже. Остановится между бедер (заметишь задержку в доли секунд), в той же очередности пойдет вверх. Хватило, чтоб завестись. Думал, вчера — успокоится, на деле же сильней разгорается аппетит.

***

— Иллюзия выбора — тоже выбор, — негромко говорит Девдас, пока от стен Кхалигора эхом вторит ритуальная мантра. Члены Дюжины стоят в полукруге, под статуей Кали брачный алтарь и жрец передает права будущей жены её будущему супругу. Лица не видно за национальной накидкой, она не кивает, не отвечает, не реагирует. Просто молчит. Церемония кончится, все разойдутся, а сегодня ночью её возьмут. Так она отдаст дань бенгальским традициям, лишится девственности, станет принадлежать главе её новой семьи. Амрит скучающе выдыхает, присутствие на всех стратегически значимых встречах — неуклонная обязанность, столько раз видел этот формальный процесс. Внутренне откровенно плевать, лицо не выражает эмоций, держит безразличие на грани незаинтересованности. На невесте красное сари, не подчеркивающее формы. Дубей думает, а если не встанет, когда размотать? Пальцами одной руки учтиво придерживает запястье другой. Склоняет голову слегка вбок, в собственной голове все звучит куда менее церемонно. На все эти процессы ему насрать, какие ещё должны вызываться чувства? Богиня разрушений должна дать благословение. Богиня извращений — думает он, раз каждый раз смотрит, как он трахает девадаси. Но вот к её взгляду он привык. Амала Басу не отвела свой. Ни когда трахал Яшви. Ни когда трахал её саму. И эта её врожденная дерзость его заводит. Происхождение дерзости оставил на откуп рода Басу. Церемония тянется-тянется-тянется. Амрит безучастно болтает в стекле бокала красное терпкое вино. Это не его праздник, в приоритете эгоистично свои ощущения первой строчкой. Вникать в происходящее не станет вообще, лучше представит свое. Те же декорации, только его будущей жене сари подчеркнет все изгибы. Пускай картинку дополнит открытый живот. Интересное после того, как зал покинут все. Прежде, чем трахнуть, сказать — ты предназначена мне. Амала Басу. Ты — предназначена — мне.

***

Сейчас, опирается на кровать одной коленкой, потом ладонями с разных сторон на уровне её плеч. Опускается грудной клеткой, мышцы на руках очертит твердый рельеф. — Будешь протестовать? — ухмылка, взгляд в глаза, снизу ты теряешь спесь, или показалось? Толкнуть ей в рот язык развязанным поцелуем, предоставив время хорошенько подумать ответ. Кожа спины в её вчерашнем протесте. Сегодня придется вести себя хорошо, я тебе помогу. Или опять проиграешь. Дубей освободит руку, чтоб подобрать красный шелковый пояс. В жестах не торопится, давая ей осознать каждое из них. Оставит по бордовой петле на обоих её запястьях, ухмыльнется, снова целует вмазанно, углубив. Резко затянуть их. Твои руки вместе, выбирай новую точку опоры — изголовье кровати или моя шея. Иллюзия выбора — тоже выбор. Да?