Ноктюрн на флейте водосточных труб

— Проходи аккуратно, тут можно напороться на что-нибудь. Домой возвращаться совсем не хочется, воспоминания тут же в голову ударяют, все до единого моменты, когда он проклинал это место, когда сдерживался и подставлялся под чужие кулаки, только чтобы хуже не было. Слабак он, раз не изменил ничего раньше, тряпка, раз терпел до того, как судьба сама все не решила. Считать ли это спасением? Скорее подачкой сверху, второй шанс для безнадежного школьника, не более. — И нос закрой, там воняет знатно. Но даже не кислым алкоголем или гниющей едой на плите, а ненавистью и бесцельным существованием. Место смерти, последняя точка, где родители больше не появятся. Это и к лучшему. Куроо дверь открывает и внутрь заходит, тут же проходя по коридору вглубь. Зачем снимать обувь, если пол мыл всегда только он? Стены знакомые до жути с отклеившимися в углах обоями, скрипучий пол, который, кажется, уже полностью кровью с ран уже должен был пропитаться и родная комната — единственный островок его спокойствия. Цукишима молчит, оно и понятно, не каждый раз встречаешься с таким прошлым казалось бы нормального парня. Куроо его понять может, но все же за руку берет и скорее в сторону комнаты тянет. Кошмариться пока ему незачем. — Пока стой тут, я сумку принесу. Можешь, в принципе, посмотреть что тут есть, чтобы я лишнего не утащил с собой. Обоим тут совсем неловко, нужно хотя бы секунду наедине побыть. — Милые фото, — взгляд Цукишимы обращен к единственной целой полке в доме. Он ее раза три три точно сам прикручивал, пробитую голову придерживая. Крепкая, собака, да вот только крепления всегда плохими оказывались, от одного отцовского удара тут же параллельность теряла, а фотографии в рамках с грохотом на пол валились. Он до сих пор помнит, как собирал осколки, стараясь не лезть в глаза руками. Оставить там не хотел, пусть и плакал долго. С тех пор стекла нет, только пластик. Даже за ним счастливые глаза видно. — Твоими руками сделаны? — Некоторые, парочку все же… мне отдали, — про дедушку говорить тяжело, да и не время сейчас делиться сокровенным. Кей не в настроении слушать его на серьезные темы и уж тем более снова в плечо чужие слезы собирать. Нет, Куроо больше не покажет слабости, все порывы сдержит и лучшим покажется. Лишь бы не один, лишь бы близко совсем друг к другу. — Это я в года четыре, наверно. У меня тогда все передние зубы повыпадывали, а я ходил и улыбался, тут уже старше немного, но тоже все еще ребенком был. Это дедушкины, он всегда говорил, что я самый лучший кадр создаю в любое время. Остальные фото Тецуро в чужие руки вкладывает и спешит снова к шкафу отойти вещи складывать. Вот что он точно обсуждать не хочет, так это свои работы, вечно кажутся они глупыми и несуразными. У других вон, смысл вложен глубокий, отражение чувств, а он просто за момент цепляется, вдохновение собирает и делает так, как чувствует. Несовершенно, с кучей изъянов, а теперь вообще завязал, камеры нет, да и модели подходящей не послали с небес. И Цукишима на выставке не в счет! — Тебе нужна камера, — даже не вопрос, утверждение, будто он уверен, что Куроо снова возьмется, и в этот раз точно все получится. Льстит, наверняка ему все это кажется. — Не нужна, теперь уж точно, закрывать нечего, все и так в порядке, — искусством не от хорошей жизни занимаются, а он свой уютный уголок уже нашел. Зачем ему снова возвращаться к опыту прошлых лет? На глаза попадается упаковка фломастеров. Новые, нераспакованные, урвал со скидкой на всякий случай пару лет назад. Видимо, настал их час. Взглядом он призывно в гипс уткнулся. Как это, сломать руку и на бинтах не порисовать. — Ты не будешь этого делать. — В камень-ножницы-бумага! Выиграл. Не то, чтобы были сомнения, за столько уже успел набить руку и путает отменно, но в момент когда камень побил ножницы, Куроо, наверно, самым счастливым на свете человеком был, а теперь с раздумьем то на гипс смотрит, то снова на фломастеры. А что нарисовать? Слишком ярко и по-детски нельзя, несолидно будет, Цукишиме еще на работу ходить, клиентов принимать. Нужно что-то такое эдакое… Внезапное озарение, и вот рука уже выводит знакомые строки. Четырнадцать строк должно быть, да только на последних двух все же маркер убирает. Осквернять чувства не хочет, все же они тут не от нечего делать, на кровати его сидят под светом старой лампы и друг на друга поглядывают. — Надеюсь Пушкин мне простит, что я тут обрываю его на полуслове, — наверняка он, бедный, в гробу вертится от вечных упоминаний. Куроо ни первый, ни последний, такова судьба классики. — Думаешь, мы похожи на камень и морские волны? — Огонь и лед, по крайней мере ты выглядишь холодным обычно, но, — обрывают его на полуслове губы на щеке. Горячие, один сплошной огонь. В глубине ледников нашелся один вечный костер. — Я не Онегин и ты не Ленский, не пытайся строить параллели, — от чужого шепота уши гореть начинают. Нет, не только Кей тут будет его смущать и процессом руководить. Резким движением Куроо его на себя тянет и под себя подминает, за гипсом внимательно наблюдая, чтобы не ударился и цел остался, а после снова в глаза заглядывает. Да, Цукишима не черно-белый, цветной, все краски яркие, пробираются под кожу и картинку невыносимой делают. Нужно быть ближе. Поцелуем Тецуро лба касается и ложится поверх чужого тела. Сбор подождет, пока он хочет насладиться теплом, пока они одни, пока никто не видит и бояться нечего. — Даже если ты выстрелишь, я не увернусь. — На дуэль я тебя звать не собираюсь. Ты мне живым нужен. Нужен… Куроо тает на глазах, зефиром себя чувствует, который на костре жарят, чтобы насладиться вязкой, но безумно сладкой жижей. Рядом с Кеем находиться всегда приятно, но особенное наслаждение доставляет тишина, разделенная на двоих. Нет криков, звона стекла и пьяного смеха, только сквозняк, пробегающий по всем комнатам. Квартира очищается. Совсем скоро она перестанет быть пугающим отголоском прошлого. — Я хочу касаться тебя, — откровение простое до ужаса, но смущает еще сильнее, чем жар от недавнего поцелуя. Тецуро не может быть больше, чем хорошим другом, он не знает каково это, любить так, как говорят на страницах книг, не представляет даже, как это к быту применимо, но что-то намекает, что именно с Цукишимой он все постичь может, найдет все подсказки и замки откроет, чтобы чужое сердце в руках держать всю жизнь. — В тебе говорит внутренний Станиславский? — с явной усмешкой Цукишима пальцами целой руки в его волосы зарывается. Кажется, ему нравится эта густота и непослушность, и Тецуро уверен, тонкие бледные пальцы на фоне этого темного безобразия выглядят просто восхитительно. Он бы запечатлел на камеру, распечатал и на новую полку поставил, как память о хорошем моменте, вот только не видит всего, своими руками сфоткать не сможет, даже увидеть целиком нереально, а потому просто приходится расслабиться и тихо, едва слышно мурчать. Совсем как дворовый кот. — Нет, просто… — как бы это попонятнее объяснить, — ты мне нравишься. Просто до безумия нравишься, нравился, когда очки поправлял, когда плакал вчера, когда неловко руку мою сжимал, пока на скейте стоял, когда только впервые встретились, когда фотографировал на той выставке… Я не знаю как справиться с этим потоком чувств. — И не нужно, все в порядке. А он не может, все еще не верит, что это не затяжная шутка, что можно не говорить «я тебя люблю», а понимать все между строк. Это впервые, от этого неловко и страшно даже. Вдруг он однажды оступится и боль причинит? Нет, такого он точно не хочет, Цукишиму только на руках носить надо, обнимать и целовать почаще. — Ты мне интересен. Это звучит правильно. Они еще не знают всех сторон друг друга, не могут полностью довериться. Это Тецуро, доверчивый ребенок, сразу душу открыл, без стеснения все выложил, а Кей наверняка не может так. Не любит, но что-то заставляет продолжать руками по голове гладить и появляться в жизни Куроо каждый раз. Им стоит лежать так почаще. Он ладонью к пальцам, из гипса выглядывающим, тянется, поднимает к себе и поцелуй на каждой фаланге оставляет. До свадьбы заживет, но так определенно будет быстрее и приятнее. Кожа у Цукишимы во всех местах приятная, наверно, вот только тут у ногтей кожа сухая, потрескалась вся. Стоит крем достать, намазать бережно, а то не красиво это, чтобы эстетика была неполноценной. Даже след от кольца больше не волнует, чего ему волноваться, если даже Кей с Ушивакой был? Он поднимается выше, на локти встает и ворот чужого свитера оттягивает, на ключицы заглядываясь. Окей, на один фетиш у Куроо Тецуро моментально стало больше. Хочется впиться зубами, оставить пару отметин и пальцами в ямки явные цепляться, но он сдерживается, пока не время, только поцелуй оставляет мягкий, после выше поднимается. Шея, кадык, подбородок, щеки, лоб… Осталось только одно. Но стоит спросить заранее. — Можно? — Нельзя. Что ж, это было ожидаемо. Кей пальцы к его губам кладет и отстраняет слегка. Точно нет, но он настаивать и не собирался. Значит еще не время. Но в следующую секунду Тецуро чужие губы снова на лице чувствует, но не на щеке. Веки. «Ангельский поцелуй. Показывает, что партнер всегда будет рядом», по крайней мере так он читал в интернете. Близко, но приятно. Ему доверяют, им дорожат… до сих пор не верится. — Нам некуда торопиться, верно? — да, точно, в любом случае здесь никого нет, а у них впереди целый день вместе. Ну, до тех пор, пока не нужно будет идти к Дайчи в сервис. Цукишима не останавливается, поцелуй оставляет на щеке, на лбу, пальцы из волос не выпутывая, и наконец коротко в нос чмокает. Все еще интимно, но уже с мелкой смешинкой. Чужие губы растягиваются в улыбке. — Обещаю, все произойдет тогда, когда будет нужно.

***

— Дядь, что если… девушка делает явные намеки, но не дает серьезный шаг сделать? — Савамура точно больше знать должен, он все же столько лет в счастливом браке прожил, в любовных делах разбираться должен. Пусть у него и не было опыта с мужчинами на лет десять старше. — Я уже, кажется, все сделал, что только можно было, внимательный, романтичным быть пытаюсь, но все равно результата нет. — Значит эта девушка хорошая, с серьезными намерениями на тебя напала, — голос старшего из-под капота звучит серьезным слишком, будто и правда мудростью делиться собрался. — Какая она хотя бы? Я ведь ее в глаза не видел. Лучше видеть и не стоит, но вопрос ставит в тупик. А какой Цукишима для него? Что он вкладывает каждый раз, когда красивым его считает невероятным совершенством? — Ну… Она умная, начитанная, меня учиться заставляет даже, успешная, но возгордиться еще не успела, да и не думаю, что такое произойти может… Каждый раз, когда смотрю на нее, думаю, что самый счастливый человек на планете, а когда касается, меня, то… Дайчи демонстративно хлопает капотом и на Тецуро смотрит пронзительно. Лишнее сказал что ли, парнем случайно назвал, конспирацию подорвал? Нет, все в порядке, просто Савамура ближе подходит и ладони на плечи кладет. Отцовский жест. — Есть те, кого ты любишь, а есть те, кого замуж брать захочешь. И эта твоя особа точно второй вариант, значит все в порядке. Терпение имей и делай все правильно, остальное природа сделает за вас. — Классные советы раздаешь, ничего не скажешь, дядь.