Ноктюрн на флейте водосточных труб

Все хорошо. Все отлично. Все просто идеально… Но в душе все равно остается одна незакрытая дверь, и демоны прошлого все так же властны над ним. Цукишима говорил, что это пройдет со временем, нужно просто жить дальше, забыть о сожалении, но та кровь на руках, те воспоминания не уйдут просто так. Это страшно. — Скажи, что я не сошел с ума. — Ты не сошел с ума, это адекватная реакция твоего мозга, — удобно, когда партнер старше: всегда есть голос разума и объективности, пусть и типичные стены кабинета Кея заменились на кухню с недостающей лампочкой в люстре и постоянным ароматом сладкого. Особая атмосфера плавит, как будто забирает все переживания, но сегодня этого становится недостаточно. — Если ты не можешь справиться с этим на расстоянии, встреться с прошлым лицом к лицу. — Если ты не забыл, у него уже давно нет тела и места, где с ним можно встретиться, — мертвые не болтают. Может в этом есть и свои преимущества: вряд ли дедушка смог бы его простить спустя столько лет, скорее даже слушать бы не стал, просто прогнал бы, сославшись на внезапную боль в сердце от одного простого взгляда в сторону внука, и был бы абсолютно прав. Следит ли он за Тецуро? Помнит ли о нем, как о хорошем ребенке? Слышит ли все те слова раскаяния, выбирающиеся наружу, стоит снова остаться одному? — Ты все еще можешь пообщаться с ним напрямую. Это важно сделать, Тецу. И ты сам должен справиться с этим. — Сам? — от одной мысли, что придется идти в самое тихое место и открыть душу, становится не по себе. Холодно, и никакая кружка не способна согреть занемевшие ладони, благо пальцы Кея, нашедшие место на колене, не дают полностью погрязнуть в страхе. Вот чего не хватало в рождественские каникулы — любви от самого лучшего человека. — Да. Ты справишься. Ты сильный мальчик, я верю в тебя.

***

«Напиши, как со всем разберешься, и возвращайся домой поскорее. Сегодня на ужин пельмени!»

От сообщения Вакатоши дрожь на секунду прекращается. Конечно, отцу пришлось рассказать и о родителях, и о дедушке, и о том, почему во всем виноват только Куроо, о том, куда собирается ехать в мороз, тоже, но злости или, еще хуже, разочарования Ушивака не выразил (или просто предпочел не показывать). Говорить всегда тяжело, выдавливать по слову все то, что копится на сердце, больно и долго, порой хочется, чтобы было возможно просто читать мысли, но зная, что есть люди, которые не осудят, становится чуточку легче. Совсем немного. В куртке холодно, даже учитывая надетые перчатки. Почему никто не придумал хорошо отапливаемые электрички, а старые вагоны заставляют мерзнуть пассажиров на протяжении нескольких часов? Никакого комфорта, Терушима бы не заценил, но мелькающие за окном виды заснеженных лесов и полей, редко прерывающиеся деревушками, того стоят. Еще лет в шесть, когда родители возвращались к семье на каникулы, соседским ребятам выволокли большую-большую упряжку, запрягли собак со всего района, и все вместе поехали на пустырь кататься. Смех, снег, холод… От воспоминаний неловко появляется улыбка. Может стоит вывезти Мэй сюда? Ей точно понравится. Знакомая станция: маленький перрон, еще меньше вокзал с оставшимися с тех лет рисунками на деревянных стенах. За ней домишки простые, из труб валит дым. Кому-то повезло с баней, но наверняка в большинстве случаев это простая печь. Здесь остались только старики доживать свой век, молодежь уехала в города, оставив такую простую, но оттого и приятную красоту загибаться. Вот здесь Яку жил, маленький, как будто младше на пару лет, но визжал от боли как взрослый, тут был Кенма, отец его приволочь умудрился первый цветной телевизор в деревню, и все лето мальчишки собирались у окон его дома смотреть мультики. Всего пара серий в день… Нынешним детям не понять.

Звучишь как старик, Тецуро!

Он просто скучает. Спустя где-то полчаса ходьбы домов становится все меньше и меньше, а вдалеке виднеется церковь. Единственная на деревню. Тут все равны: и младенцы, и мертвецы, и часто в воспоминаниях сразу за крещением следовало отпевание. Запах сырости, свеч и совсем немного надежды — она всегда останется такой, даже если жителей не останется совсем, а алтарь однажды закроется навсегда. Даже демонам внутри свойственно на секунду склоняться перед силой времени. Стоит поставить свечку, как только все закончится. Не за себя. За дедушку. Быстро в поле зрения появляются могилы. У кого побогаче, мраморные, кто решил, что скульптура прекрасная идея увековечить память, но большинство просто решило обойтись крестом. На одном таком, за третьим поворотом в десятом ряду пятая калитка, фото старое, но все еще не успевшее выцвести. Это юбилей был, пятьдесят пять лет бабушке, дедушка тогда такой счастливый был, так рад, что почти всю жизнь прожил с ней. Та улыбка правда была самой лучшей, пусть и попавшей в камеру случайно. Столько лет прошло… — Привет, — красная куртка разбивает на части бело-черную картину вокруг. Тецуро садится на скамейку и… не знает, что сказать. Эти губы никогда не ответят, эти глаза никогда не будут светить снова, и все по его, ребенка, вине. Что бы дедушка хотел услышать? — Наверно, ты спросил бы, почему меня не было с самых похорон. Мне было страшно снова увидеть тебя здесь. Ты говорил, что люди не умирают, что где-то там продолжается другая жизнь, но я- Дрожь. Голос ломается, а на щеке вмиг становится мокро, оттого и холодно. Какое право Тецуро имеет оправдываться передним спустя столько лет? Крест не тот, что на похоронах, оградку тщательно красят, видимо, каждый год, а на самой могиле наверняка нет ни единого сорняка. Бабушка заботится, бабушка помнит, а Куроо… — Я не знаю, что сказать тебе сейчас спустя столько лет. Я извинялся, раскаивался, молил всех просто отпустить тебя из моей головы, но я не могу, дед. Просто не могу. Я не справляюсь с тем, что натворил, не могу видеть тебя рядом, не могу видеться с остальными родными, не мог получать любовь родителей только из-за той ошибки. Я очень по тебе скучаю, но не могу себя самого простить за все. Поток слез не остановить, они сбегают по ткани и скрываются в свежем снегу под ногами. Больно. Очень больно, но не так, как было тому, кто смотрит с фотографии, но не может увидеть лица внука. Старая рана раскрывается, гной выливается, как будто заполняя собой все вокруг. Руки трясутся и точно не могут убрать холодные дорожки с щек. Единственная мысль в разбитом сознании — подойти ближе, сделать вид, что все расстояние между ними сжалось до пары шагов. Тело само поднимается, само приближается, шурша ботинками, и само кладет руки на крест обнимая. Если бы Бог и правда существовал, то не позволил бы всему закончиться вот так. Дальше Куроо не помнит ничего, остаются только обрывки слов о новой семье, Цукишиме, друзьях и фотографиях, но ветер будто скрывает его истерику от чужих глаз, родными руками на плечи ложась, как будто говоря, что даже там далеко дедушка все еще его любит. Все еще считает самым лучшим внуком и подарком судьбы.

«Не жалей умерших, Гарри. Жалей живых.»

— Что ты тут делаешь? — этот голос… Ветер вмиг утихает, а на место едва возрожденному теплу приходит буря. Холодная буря. — Бабушка… В глазах напротив остатки былой злости. Она не смогла простить его. Сколько бы времени не прошло, пустота, оставшаяся вместо когда-то любимого человека, наверняка не дает ране затянуться. Это вина Тецуро, он забрал самого дорогого в жизни человека из ее жизни, так неосторожно разрушил чужое счастье… Если бы только была возможность все вернуть назад, если бы только внезапная злость не закрыла совесть! Если бы… — Прости, если ты хотела провести время с ним, то я уже- — Почему ты здесь? — в голосе только холод, пробирающийся еще глубже, в самое сердце. Не спасает новая куртка, воспоминания об отце и Цукишиме. Все кажется таким… глупым и недостаточно честным, чтобы ответить. Бабушка, в любом случае, не простит. — Я не мог приехать раньше. Мне было страшно увидеть это место снова. Теперь все иначе, и я приехал попросить прощения за то, что произошло у него, пусть он и не услышит. Наступает тишина. Такая колючая, как будто старающаяся выдавить все чувства, раскрыть все раны. Просто сделать Куроо еще более уязвимым. Оставшиеся дорожки слез морозит, ладоням становится холодно даже в варежках. В такие моменты хочется тепла. Давно забытого тепла от самого важного человека прошлого.

***

— Дедуш, а нам долго ждать? — пленка только-только повешена сушиться, а Тецуро уже не может дождаться, когда сможет снова посмотреть на оставленных в кадре шмелей и друзей. Перчатки как всегда в два раза больше его детских ладошек, а респиратор (безопасность превыше всего, особенно если тебе семь лет!) и очки закрывают практически все лицо, не давая возможности по-хорошему насмотреться на процесс работы. — Часа четыре было бы неплохо, если снимем раньше, то… а ты помнишь, что произойдет? — Скрутится! А это плохо! А после этого чужая ладонь всегда путалась в волосах, не жалея эмоций на похвалу. У дедушки слова другие, касания более мягкие были, а голос никогда не становился грубым. Ошибся? Давай вместе исправим. Сломал что-то? На счастье! Забыл что-то важное? Обязательно вернемся и вспомним вместе, а потом, схватившись за крепкую ладонь, пойдем все вместе исправлять то, что успело натвориться. Он был особенным. Настолько, что даже спустя годы воспоминания приносят больше счастья и приятной ностальгии, чем боли от произошедшего после. Первый учитель, самый близкий друг… Все с ним было впервые: и собственная каша с ягодами, и велосипед, и фотоаппарат, и «Дурак», в который Тецуро играет слишком плохо. Он был целой вселенной. Так быстро погасшей, не оставившей ни одной звезды. — Тогда беги гулять, а после прокрути шкатулку десять раз, и все будет готово, — он убирает реактивы, с улыбкой провожая Куроо на улицу, скрывает усталость за съехавшими очками и, внук никогда не узнает об этом, шепчет послание, когда-то оставленное его родителями.Просьба оставаться ребенком как можно дольше. Дедушка не умер. Он живет в темноте сознания, иногда зажигая самому себе маленькую свечку и читает о нем. О Куроо Тецуро, как о самом лучшем внуке, которому многое предстоит пережить и, что самое главное, стать счастливым.

***

Он живет дальше. Его шоу продолжается. Он бы гордился тем, что Куроо делает сейчас? — Ты убийца. Слова бросают просто так, не заботясь о мягкости. Все воспоминания вновь рассыпаются, шипами вонзаясь под кожу. Больно. — Ты убил его, убил своих родителей. Не стыдно? Не совестно возвращаться сюда?! Неправда. Она не знает, как все было на самом деле. Не она соскребала по углам монеты, чтобы купить хлеб, не она ломалась в мастерской, только чтобы купить немного сосисок, не ей приходилось зализывать раны, а после возвращаться домой и снова биться головой об пол. Родители сами сделали свой выбор, и нельзя позволить себе поддаться этой лжи. Цукишима объяснил ему все. — Я делал все, что мог для них. Для того, чтобы они жили. Не я заливал в них алкоголь и не затаскивал собутыльников к нам в квартиру. Я хотел сделать как лучше, как хотел бы он- Пощечина прилетает быстро. Что ж, это было ожидаемо и неудивительно, за столько лет противостояния с матерью и отцом это уже давно стало привычным, вот только в этот раз не будет ответной злобы. Кей говорил, что это неправильно, Кей его крутой и умный парень, Кею можно верить, а бабушке теперь нет. В голове играет мелодия той самой музыкальной шкатулки. Сейчас только один раз. Теперь не нужно ждать. — Ты монстр! Ты не должен был здесь появляться! Ты должен был гнить вместо него! — Позволь мне только забрать пару вещей, и больше я сюда не вернусь. Он будет со мной.

Всегда.

***

Обратная дорога проходит легче, может все дело в прошедшем разговоре с дедушкой, а может в том, что наконец получилось попрощаться с прошлым. Вредным прошлым, от которого Тецуро успел оторвать остатки счастья напоследок. Первый фотоаппарат и та самая шкатулка. Заводится она так же, но уже ручка уже начинает заедать. Сказывается время и стояние без дела. Никто ее не касался. Только тот маленький Куроо и дедушка. Мелодия вновь окутывает воспоминаниями, и вагон теперь не кажется таким холодным и неудобным, а хмурое лицо проводницы слишком грубым. Все становится легче. Как этого хотел сам дедушка, выцарапывая внутри под крышкой едва заметное «Д». Душа. «Надеюсь, ты мне простишь, что я немного задержусь? Забегу к Кею ненадолго» Ушивака не против, а потому, скользя по замершим тротуарам, Тецуро идет туда, где этой старенькой шкатулке самое место. С тем человеком, которого, он уверен, дедушка бы одобрил, раз именно Цукишима делает его все еще любимого внука счастливым. И если небеса существуют, он следит за ним.