Ноктюрн на флейте водосточных труб

— Я правда никогда не думал, что смогу справиться с этим, — Куроо уже отогрелся, завернутый в одеяло и теплые носки, совсем не выглядит напряженным, но усталость от всей навалившейся правды осознания большим мечом направляется прямо в голову. Просто не верится, что все закончилось. И закончилось вот так: небеса остались на своих местах, у него все еще есть место куда вернуться, вот только вместо всепоглощающего страха от самого себя теперь в груди теплится только любовь. Нежная, робкая, самая искренняя для тех, кто это заслуживает. Наверно, это и можно назвать счастьем. Кей совсем рядышком, за руки держит и слушает-слушает-слушает, как будто Тецуро не повторяет одну и ту же историю в сотый раз, но точно не осуждает. Принимает таким… маленьким и несовершенным, еще только вылупившимся их скорлупы обстоятельств, от него самого не зависящих, но намеренным однажды обрасти перьями и высоко летать. Десять лет… Это и правда очень много. — Но ты справился со всем, Тецу. Это очень важный шаг, и я горжусь, что ты смело закрыл все прошлое, — шкатулка находит свое место на полке среди томов книг и рамок с их небольшими общими фото, все такая же красивая и хранящая в себе очень многое. И Куроо уверен, что может доверить самое лучшее, что имеет, Цукишиме. Он любит и его любят, а значит не обидят, как дворового котенка. Просто заберут домой и окутают любовью и заботой. — У меня есть один маленький сюрприз для тебя. Кей поднимается с дивана, подплывает к проигрывателю, как будто заранее зная, чем мог закончиться их вечер, и нажимает на большую кнопку. Из колонок сразу льется выбранная заранее мелодия. Особенно чувственная, со свистом и мягким звуком клавиш фортепиано, для которой не подобрать синонима, кроме простого «совершенство». Она мягкая и невесомая, скачущая по нотам то вверх, то вниз… Это его самая первая и последняя кинолюбовь. Он помнит об этом с самого первого свидания… — Станцуешь со мной? И Куроо просто не может отказаться, тянется вперед, сбрасывая одеяло и носки стягивая неловко. Сейчас нужно крепко стоять на ногах, чтобы не нарушить их маленький мир, запертый сейчас всего лишь в пределах одной гостиной. Холодный пол бодрит, а потому шаги становятся шире и… осознаннее, как будто он совсем взрослый джентльмен в костюме за пару тысяч баксов и хороших ботинках. Не в глупом свитере с остатками шерсти котенка Вакатоши. Он подплывает ближе, взглядом просит наконец соединиться, а Кей одним лишь взглядом разрешает ему все: и танец, и жизнь вместе, и слушать про город звезд так часто, как только захочется. Руки сцепляются на талии, притягивая еще ближе, сжимая расстояние до минимума, а губами так и хочется украсть еще один несдержанный поцелуй, но Тецуро держится. Сейчас совсем не время. Лучше просто улыбнуться и раствориться в касаниях к волосам на затылке и медовых зрачках. Он слышит голоса актеров, не сливающиеся полностью, но подчеркнуто дополняющие друг друга, знает текст наизусть, но подпевать не спешит. Только утыкается в чужой висок и шепотом пропевает давно знакомые строки. Жаль, что не видит, что Кей делает то же самое, делит большую сказку о любви, прячущейся по пабам и ресторанам, но для них спрятанной в одном лишь скейтборде и невероятной случайности. Они далеко не Мия и не Себастьян, у них не было той магии света и музыки, зато была другая. Своя. Огни фонарей, рассказы о книгах и долгий-долгий путь друг к другу. Счастлив ли Куроо Тецуро прямо сейчас без переживаний о прошлом и с надеждами на счастливое будущее рядом с самым лучшим мужчиной на планете?

Определенно, да.

Они не танцуют, скорее просто покачиваются, двигаясь вместе, переставляя ноги и не решаясь наконец вернуться с небес на землю. Среди звезд чужое сияние заметно еще больше, маленькие искорки отскакивают от светлых волос и растворяются в складках пижамы Цукишимы. Тот сам больше похож на большую недосягаемую звезду, нежели на человека. И сияет он только для одного Куроо. Музыка закончилась давно, а они все равно, как два идиота, стоят посреди комнаты, видят то невозможно прекрасное небо и тают вместе. Как одно большое целое. — Однажды я вырасту так, чтобы собрать тебе все созвездия и подарить их тебе. Просто дождись этого. — Луне не нужен свет звезд. Ей всего лишь нужно большое и теплое солнце.

***

Пельмени дома, конечно, вкусные, Вакатоши и без того хорошо справляется со всеми своими обязанностями, Малыш как всегда играется со свисающим со стола проводом зарядки, вот только самому Тецуро как будто совсем не до этого. Звезды над головой погасли, с Кеем они разошлись на ближайшую неделю (опека все еще может заглянуть на огонек и проверить, как поживает восемнадцатилетний приемный лоб), но это не мешает утонуть в воспоминаниях о тех моментах, когда они были вместе. — Что, снова хочешь говорить о Цукишиме? — Кричать, какой он неземной и прекрасный, — тянет вымученно Куроо, стукаясь головой об стол. Это правда становится больше похожим на помешательство: в опустевшей от волнений голове как будто в момент стало слишком много место, которое сознание удобно заполнило самым приятным опытом последних месяцев. Не сотвори себе кумира… — Я сойду с ума от него. — Это временно. Пока у тебя, — Ушивака подозрительно давит смешок, — эйфория от очередной дозы, но это закончится, как только начнутся побочные действия. У любви, как и у наркотиков бывают побочные действия? кажется, жить с врачом под одной крышей все веселее и веселее. — Ссоры, несостыковки во времени и постепенное остывание. Это нормально. Потом, если решишь вернуть все, будут уже другие чувства. Надеюсь, Кей все это понимает и не навешал тебе лапшу о прекрасном и вечном. Ответ скрывается за очередной порцией пельменей. Вакатоши лучше не знать, как много Цукишима соглашался на обещания Тецуро, как целовал и шептал, что все будет хорошо всегда, теперь уж точно, когда Куроо выбрался со дна. Это определенно будет лишним. Пусть это останется маленькой тайной между ними. И все же чужой образ, так настойчиво забравшийся глубоко в сердце, не дает покоя. Все сводится к одному человеку: его голосу волосам, неизменно мягкому стилю и сообщениям каждый день. «Кей. Я не могу так»

«Что такое? Что-то срочное?»

«Не то чтобы срочное, но…» «Ладно, это может подождать.»

«Прости, у меня забит приемами весь день. Спишемся позже»

Неотправленным остается одно сообщение «Нам стоит поссориться, чтобы я перестал быть помешанным на тебе.» То самое позже не случается. По крайней мере, так быстро, как хотелось бы. Тецуро старается жить нормально, ходит с Теру и Бо гулять, выводит Нацуко на горки, пытается что-то подучить для экзаменов, но тишина их диалога слишком непривычна. Правда, в прошлом было проще, было на что отвлечься, о чем думать, а сейчас, в тепле и комфорте, оказывается, что ничто не может забить столько места, кроме любви. Безусловно преданной, первой, настоящей и такой… странной. Это и правда похоже на зависимость: ладони трясутся, удяляя снова и снова только что написанные сообщения, хочется сорваться и заново вломиться чужой рабочий кабинет, забраться полностью на чужие колени и просто дышать вдвоем. Правильно ли это? Конечно, нет. Нужно бы отвязаться, оттолкнуть, сказать «хватит», но у Куроо просто нет выбора. Что еще может делать таким счастливым? Он кусает подушку, все еще надеется понять математику самостоятельно и пьет. Так много, что быстро теряет счет банкам у стола. Заменять одну ломку другой зависимостью, прекрасная идея. Вакатоши, черт возьми, был слишком прав. Пусть пиво безалкогольное, скорее просто шипящее на языке нечто, а не ужасное пойло, но без этого уже не обходится ни один вечер. — Ты не в порядке, — даже не вопрос, все и так очевидно. Может отца совсем не хотелось расстраивать в заслуженный зимний отдых, но привязанности сильнее, чем может показаться. — Тебя родители разве не показали, что это плохо закончится. — Плохо закончится, если я к нему на порог завалюсь, рождественское чудо, — хочется шипеть, царапаться и заново вернуться в круговерть проблем, что была еще в самом начале, до встречи, свидания и прочих милостей. Отторжение хорошей жизни оказывается существует. Не прижилась новая среда. Математику тут же выхватывают из рук и откладывают в сторону, поворачивают стул прямо к лицу и серьезно, даже слишком для домашнего разговора, говорят. Четко и без жалости, как смертельный диагноз. — Если вздумаешь пить снова, вспомни, что ты слишком дорог Цукишиме. Подумай о том, что переживет он, если с тобой, малолетним придурком что-то случится. Ушивака и правда был бы хорошим родителем, учителем и наставником. Жаль только, что для Тецуро слишком поздно что-то менять. Он только кивает в ответ, обещает исправиться и стать… просто остаться таким же. Но каждую ночь, когда даже Малыш засыпает и не носится по кухне, зажимает лезвие в руке, радуется стекающим каплям по раковине и тому, что опять может чувствовать себя живым

«Тецу, не хочешь увидеться?»

***

Все заканчивается, и каникулы в том числе. Приходится заново возвращаться в темп учебной жизни, вспоминать каждый день о том, что до экзаменов все меньше времени и бла-бла-бла. Все это слышат слишком часто, чтобы так просто забыть и расслабиться. — А может лучше на трассу? — вымотанный Терушима над пробником по истории выглядит слишком жалко, в момент кончики волос будто потемнели, кожа потеряла ту самую бронзу, а серьги в ушах, кажется, теперь не добавляют крутости. — Да напишешь ты на проходной, если постараешься. Сиди и ебашь молча, на платку точно прокатишь, — хотя кого они пытаются обмануть… — даже без проходного все будет окей. Котаро только снова посмеивается у стены, дорисовывая последние элементы решения очередной задачи и как будто застывает. Думает невесть над чем, но ладонь с остатками порезов Куроо быстро прячет за хлопком по плечу почти сдохшего под датами Юджи. У друзей все должно быть хорошо, они справятся со всем точно и достигнут того, о чем могут только мечтать. Их просто не нужно отвлекать своими проблемами, и так много уже сделали, спасли задницу в плохие времена и проложили путь к Кею. Правда нужно ли это было самому Тецуро? Хочется ли что-то менять? Он сбегает слишком быстро, бросая в сторону отца Бокуто что-то невразумительное, оставляет все нетронутым, лишь бы не отравлять слишком дорогих ему людей. Ноги несут в одном направлении, давно знакомом и провонявшем насквозь спиртом и кислятиной. Всего пара кварталов, все еще сломанный подъезд и запертая дверь с вмятиной. За ней то, чего он достоин, ни больше, ни меньше, за спиной дверь старика Некоматы, а в груди странное спокойствие. Он скучал? Это и правда зависимость? Только не от любви. Скорее от беспросветной душащей тьмы. Он сам темный, почерневший со временем, самое то для порванных обоев и остатков вещей родителей. Может он и правда монстр, как говорила бабушка? Всего два щелчка, и дверь открывается, впуская заново в прошлое. Запах пустоты, ни единого лишнего звука, но половицы все так же надрывно скрипят при каждом шаге. Его вещей тут не осталось, все ждет у Ушиджимы, только что-то старое и ненужное. Почему именно здесь он на своем месте? На ногах тапочки, в кране на кухне все такая же противная вода, а нож с последнего прихода сестры все так же остался лежать на полу. Лучше бы тогда Теру не успел, может не ела бы тогда дыра в груди, не хотелось заново все испортить, чтобы жить как всегда.

«Тецуро, ты где?»

Он застрял в прошлом и не хочет выходить даже на зов ангела по имени Кей. Лучше не видеться с ним, лучше просто оборвать все связи заново и утонуть.

«Ячи передала, что ты сбежал от Бокуто.»

«Мы можем поговорить.»

Нет, не могут, голоса не будет, только неразборчивые крики. Цукишиме лучше отдохнуть, вернуться домой и хорошо поужинать. Негоже это, чтобы хорошие люди не следили за телом. Его-то собственное вряд ли спасет питьевой режим и диета. На глаза некстати попадается проигрыватель. Старый, советский с огромным слоем пыли, пластинки преданно ждут своего слушателя совсем рядом. Зовут к себе. Он не сопротивляется, вытягивает первую попавшуюся и настраивает иглу. Не верит, что простая музыка может сделать хуже. Но она делает, давит на царапины в ладони и подкашивает колени. Лицо снова упирается в пол, правда ударов больше следовать не может, только собственные пули, врезающиеся в плоть. Под тумбочкой хорошо валяется давно забытая пачка, зажигалка в кармане только уверяет сдаться. Развязаться и завязать что-то большее, чем простой дым. Себя, например, такого ужасного и непутевого. Снаружи все хорошо, только тут он может побыть в своей среде, полной боли. Ему тут самое место. Глаза накрываются, а дышать совсем не хочется. Все спасает только дым сигарет. Ему сложно проиграть. Он все еще один. И привык быть один, и это не изменить так просто. В мыслях из груди наконец вытекает кровь, становится больно. Даже ее не хочется, слишком сильно ощущается. Лучше дайте полную пустоту, чтобы не вспоминать о ком-то там. И заново слышится скрип входной двери. Его демоны пришли за ним.