Ноктюрн на флейте водосточных труб

— Суд насчет наследства будет через неделю. Вакатоши не церемонится, просто всучивает очередное письмо с уведомлением о суде в чужие руки и заново возвращается в собственную рутину. Куроо же это срывает в панику. Становится вмиг не до экзаменов, математики и психолога. Все занимает, очевидно, предстоящая схватка с боссом, к которой невозможно быть полностью готовым. Это не понять, не разделить на части, чтобы пережить было проще, не помогут ни друзья, ни отец, ни папа… Никто из его круга не сможет понять тот ком, встающий при одном лишь воспоминании о квартире, сестре и монстрах в каждом чужом слове. Это больше похоже на американские горки пульса: то ввысь, почти до безумства на уроке, то вниз, погружая в долгую мигрень перед сном. «Это некруто, это неправильно, надо просто расслабиться» твердит внутренний голос, а руки все еще дрожат, в очередной раз сминая заготовку речи перед судьей. Каким бы прошлым не обладал его дом, он должен остаться его. Его кровь, пот и слезы впитались в воздух, наполнили грязные дыры в полу жизнью, прожгли плесенью обои и закрыли едва светящие лампочки в люстрах.

Никто. не. имеет. права. это. забрать.

И все же смелости недостаточно, чтобы спокойно ждать судного дня, не возвращаясь взглядом к музыкальной шкатулке на полке в его с Кеем комнате. Она стоит над кроватью, иногда Куроо кажется, что ночами она все так же поет давно знакомую мелодию, медленно убаюкивая. Дедушка тоже хотел бы, чтобы квартира осталась с ним? Акааши говорил, что он бы гордился им. Акааши в принципе достаточно сказал, чтобы убрать сомнения и принять ту тьму, что живет внутри, что убивала и разъедала душу изнутри сожалением. Теперь монстр, что в гневе вступает во власть, не враг. Он самый главный друг, руками в крови разводящий страх. «У каждого есть своя тень, но она больше, только если ты сам ближе к свету» таится в заметках, как самая главная истина с начала терапии. — Взойдет она, звезда пленительного счастья… — шепчет Куроо в пуговицы костюма в день заседания, поправляет пиджак в последний раз и в отблеске зеркала видит не себя. Тень, сильную и уверенную, облаченную в броню и вооруженную до зубов, уверенную в том, что главный полководец не ошибется. Она верит, что они справятся, и их имя напишут на обломках прошлого страха. Это их последняя битва.

***

В зале суда пусто, не громкое дело, всего лишь маленькие семейные разборки. С его стороны все так же холодно, как и всегда в обычной жизни, Цукишима смотрит на сестру, завернутую в небрежное платье, на скамье рядом сидит мальчишка лет этак пяти и беспардонно канючит на весь зал. Отца семейства не видно, видимо, батрачит за копейки, чтобы горе-ребенка и жену обеспечить. Вряд ли сестра даже представляла, как живет в его квартире, скорее продала бы поскорее и… А что бы она делала с такими деньгами? — Ваша честь, нам очень нужна эта квартира- — Девушка, ваше время для аргументов вышло. Мне нужно услышать доводы второго наследника. Ребенок выдавливает звуки все сильнее, стены медленно, но верно сжимают зал суда до пары квадратных метров, а воздуха становится очень мало. Паника. Никакой костюм, никакой лист с речью и уж точно никакой поддерживающий взгляд в спину не сработает. Нужно коснуться, выбежать на воздух, разжать для начала руки из кулаков или… Просто помогите хотя бы кто-то! В сознание стучат. Уверенно и сильно. Слышится тот самый лязг доспехов и скрип рукоятки меча. «Позволь мне защитить тебя правильно» шепчет собственный голос рядом, отводит за плечи ослабшее тело от стойки и само встает рядом, взглядывается в речь. От него веет холодом, но спокойствием, его широкое плечо точно крепко для них двоих. Тень здесь. И Тень точно справится. — Если позволите, я перейду сразу к сути, — эмоциональности нет, только жесткий таранящий факт. — Эта квартира должна остаться со мной, потому что именно я жил в ней последние годы, это я вытаскивал бутылки и затаскивал обратно тела родителей, это благодаря мне они были живы так долго, это моя жизнь осталась в тех стенах, это моя кровь запеклась в комнате, это мои деньги держали быт. Это моя жизнь, не самая счастливая, но давшая мне повод найти свой путь. Эта квартира моя, и я костьми лягу, но не отдам ее в руки той, что не появлялась в доме. — Тецу, что ты такое гово- — Моя сестра не уточняла, что появилась только после смерти родителей? Тецуро входит во вкус, смелеет, наконец говоря в голос с Тенью, держит несчастный лист с давно забытыми тезисами. Они сейчас ни к чему. Взгляд в спину подозрительно не осуждает. — Может она так же не сказала о том, что долю в квартире отдала родителям за старую машину? Или как хотела настроить меня на самоуничтожение от смерти дедушки? Как мило, что ты забыла об этом. Меч вынимается из ножен, взглядом Тецуро мыслью направляет тень к чужой ужасной фигуре и заставляет замахнуться перед последними словами. — Она не часть этой семьи. И я достоин того, чтобы память о моей паршивой юности осталась со мной. Лезвие срубает голову. — Суду нужно время на вынесение решения. Она проиграла. Из зала он Цукишиму буквально выдергивает, несвойственно резко засовывает за угол и сжимает руками родное тело, утыкаясь носом в плечо. Аромат все тот же, с визиток с первых встреч, запах его спокойствия и любви, возвращающей в тело мягкость, которой ни к чему жестокость. — Ты меня удивил, — в голосе действительно шок, не похожий ни на что. Боится? Ненавидит? Вряд ли, Кей знает, что за любой маской будет все тот же его Тецу. Поцелуй тает в ворохе темных волос на виске. Успокаивает. — Что за демон дебатов в тебя вселился? — Это все еще был я. Теперь настоящий я. Кей верит. Кей любит. Кей его настоящая семья, и это важнее кровных уз, которые, как оказалось, мало что стоят. Удается украсть лишь один поцелуй в тишине коридоров перед тем, как вернуться за приговором в зал. Уже нет ярости, напряжения и страха, все, что можно было сделать, Куроо сделал. Это повод собой гордиться. Сейчас телом руководит только спокойствие и внутренняя уверенность, что он получит все, чего заслуживает. За спиной теперь не только Цукишима. Он видит и Бо, и Теру, и Дайчи с девчонками, и Вакатоши, и Дедушку, даже молодых родителей. Они сделали его таким, они дали ему сил прийти сюда. Все вместе. — Итак, по приговору суда, квартира, как основная часть наследства отходит…

Три.

Две.

Одну.

— Куроо Тецуро. С вычетом- Дальше он уже не слушает, ребенок пусть все так же орет, как ненормальный, его перебивают хлопки. Все те, кто сидели за спиной в момент встают и хлопают ему. Хлопает и Кей, медленно подходя все ближе. — Да как ты мог, монстр! Я знала, что в тебе не осталось ни капли совести! — в глазах сестры ненависть, в его — собственных вселенское безразличие. Не хватает только искрящей молнии между ними, которая пытается пробиться через щит Тецуро, но терпит неудачу снова и снова. — Чтоб ты сдох! — Теперь вряд ли, — эйфория от вердикта тянет на странности. Руки сами притягивают Кея за воротник пиджака и заново вжимают губы в губы уже с большим удовольствием. С чужих губ, кажется, продолжает литься грязь, а в груди так хорошо, особенно с ухмылкой на родных губах. — Я буду жить дальше так, чтобы никогда не стать таким же, как ты. Из суда они выходят с поразительно громким хлопком и распечатанным решением держась за руки. Инициатива Куроо. Нового Куроо, который теперь способен на все, разве что до сих пор тратиться на себя не научился. — Я люблю тебя. И старого, и нового. Мороза нет. Скоро весна. С судом и полным примирением с собой жизнь начинает казаться намного лучше, чем когда-либо: математика не кажется такой страшной (ох, этот зефир точно спас половину нервных клеток), смотреть на семью Бокуто и Терушимы теперь можно совсем без зависти, только с большой любовью и уважением, Акааши только с улыбкой бросает «моя помощь тебе больше не требуется» и на прощание всовывает меж пальцев свою визитку. На всякий случай, даже если снова наступит безвылазное дно, что вряд ли, есть куда обратиться. Все чаще в руках непривычно застывает ложка от чая. Что-то тормозит в голове от одного лишь осознания, что теперь он свободен полностью, жизнь налаживается, а уже бывшая квартира, так долго хранившая в себе память боли, наконец очищается. Ремонт движется полным ходом, с полной перестановкой и переклейкой обоев седых волос на головах всех близких стало чуточку больше, но теперь вместо противного скрипа у самого порога и стоящих в длинный ряд бутылок стоит чистота. Непривычно. Но до жути приятно. Он впервые не чувствует времени, не отсчитывает сутки и недели, совершенно не глядя в календарь, только бежит, как будто ловит всю застоявшуюся молодость за хвост. Все же дальше уже становиться взрослым. Хотя заново этого делать совершенно не хочется. Кей только понимающе укладывает его голову на свои колени и садит за просмотр чего-то невразумительно детского. Может сам жалеет, что повзрослел? Что вообще может считаться детством? Кажется, оно заканчивается с последним школьным звонком, по крайней мере именно от этого появляется щемящая тоска. Три месяца весны, последние 92 дня, целая вечность, если считать по старой жизни, но все пролетело в один миг, не оставив после себя ни следа. — Ты будешь скучать? — срывается шепот в сторону Теру, стоящего совсем рядом. Не слышит. Спрятал лицо в плече Бокуто, едва сдерживающего собственные слезы. — Будем. Все мы будем, балбес. Костюм кажется в момент слишком тяжелым, плечи тянет к земле, в попытке прибить ноги к полу и навсегда остаться в этом актовом зале среди остатков школьной суеты и плачущими одноклассницами. Они уже совсем не дети, под формой уже давно пройденные кровавые битвы с самим собой и реальностью. Куроо не видел, но уверен, что у каждого было свое принятие, у кого проще, у кого… родители, оставившие после себя лишь квартиру и эгоистичная сестра. Если бы это была лотерея, он бы вытащил самый проигрышный билет. Хотя хорошо, что все случилось с ним, а не с другими, ведь если так подумать, если бы не проблемы, то нашлись бы настоящие близкие? Вряд ли. Последний вальс. У девочки напротив потекшая от слез тушь, у него самого подрагивающие руки и попытки задержать дыхание, чтобы успокоиться, но танец все еще выходит отточено правильным. Краем глаза видно Вакатоши и Дайчи, прижатых к стенке с телефонами. Папа для памяти, отец для Кея. Тот в командировке, уехал защищать свою работу на какой-то там конкурс и обещал привезти что-то особенное. И может оттого, что все это и правда последний раз, но как только заканчивается официальная часть, ноги несут в сторону мужского туалета. Кажется, там от его окурков навсегда останутся дырки на подоконнике, как и он сам частичкой маленькой впитается в это место. Правда в этот раз обходится без сигарет (больше нужды курить совсем нет), просто умыться и достать телефон с одним лишь вопросом в голове, который вытягивается наружу с нетерпением. — Я стану хорошим взрослым? На другой стороне провода тишина, даже не слышно дыхания. Цукишима случайно ответил или раздумывает, как сказать, чтобы не задеть старых ран? Не скажет, что Куроо уже взрослый, мало ли- Скрипит дверь, и следом совсем рядом появляется все такая же идеальная фигура. Светлая, волосы лезут за дужки очков, завернута в знакомый костюм, но в этот раз не с пустыми руками. В этот раз без потерь, их Одетта-Одиллия выживет и наконец закончит свой танец. — Тебе необязательно быть взрослым. Будь, в первую очередь, человеком, Тецу, это в сотни раз важнее. — Что ты тут забыл? — Не мог пропустить твой важный день. Ну точно идеал. Объятия случаются сами собой, пусть и эстетики в этом месте сейчас мало, все давно провоняло не самыми приятными запахами, но все их перебивает чужой парфюм, заново впивающийся в сердце. Тот самый, что и в первую встречу. Тот самый, что свел с ума больше, чем удар головой о землю. — Помнишь, я обещал подарок, — совсем мимоходом бросает Кей, забираясь в собственный карман и выуживая небольшую коробочку. Романтика точно не их конек. Внутри цепочка, совсем тонкая, больше сравнимая с веревкой, на которой дети таскали крестики. Рядом подвеска болтается, елозит туда-сюда. Флейта. Ее Тецуро точно знает, она звучит мягко, как будто знакома с ним лично, а еще всегда похожа на водосточные трубы старого дома. Так же с ветром пускает ноты по подоконникам и лестницам. К чему все это? Из-под чужого галстука наконец выглядывает еще одна цепочка, все такая же тонкая, правда подвеска уже другая. Скрипка. Главная артистка с сорванным голосом и безумная плакса. А под коробкой визитка. Все такая же матовая без лишних знаков и с остатками синих чернил. Только для него. Только для Куроо Тецуро. «Страсти корь сойдет коростой, но радость неиссыхаемая, буду долго, буду просто разговаривать стихами я.» — Вместе мы почти пейзаж? — Скорее дуэт для ноктюрна, если ты понимаешь, о чем я. Понимает. С разжигающей радостью понимает. Понимает и целует, тянет за несчастную цепочку, впечатывая скрипку в собственную грудь. Они теперь на целую вечность вместе будут разыгрывать по нотам счастье, не замечая стуков по батареям. Поэзия наряжается в солнечные объятия, отдавая им один лишь несчастный лучик, но и этого становится достаточно. Солнце ведь тоже большая и яркая звезда, которая светит для того, чтобы каждый мог найти свою. Куроо нашел целую вселенную. Теперь его очередь светить для них. В зеркале напротив Тень одобрительно улыбается.

И все же, стоило жить и работать стоило.