Кленовые листья

Маленький Энко проснулся оттого, что по дому пронесся ураган. Холодный ветер подхватил с пола сор, закружил кошачью шерсть и выпавшие из веника соломинки. Взмыли в воздух пожелтевшие, уродливо скрюченные кленовые листья. Ожили занавески, упали со стола и разлетелись тетрадные листы с прописями. Энко будто в холодную воду обмакнули. Он знал. Он знал, кто в этом виноват! Куклы-мотанки не было над порогом. Это они с Тасей её сняли, придумав сшить кукле новое платье, да так и не вернули. Не подумали, не озаботились… А отец, придя домой пьяным и злым, с грохотом захлопнул дверь и не заметил. Сунуться под горячую руку и сказать про куклу – значило получить взбучку, так что Энко промолчал. Какая разница! Завтра они с Тасей все доделают и повесят куклу обратно. Завтра… Волоски на загривке встали дыбом. Изо рта вырвался густой белый пар. Точно зная, что случится беда, Энко упал в постель, натянул одеяло на голову и горько заплакал.

* * *

В горах стемнело быстро, словно потушили свет. Щелк – и все. Незримая рука дернула шнурок, болтающийся под цветастым, изукрашенным птицами и облаками абажуром. Лампочка потухла, и мир растворился в густом липком мраке. Между соснами собирался туман. Чесал белые комковатые бока о стволы деревьев. Выглядывал на прогалину, переминаясь с ноги на ногу, как овечья отара мнется перед молодым чабаном. Иногда туман сгущался, собирался в плотные ватные кругляши, коих полна женская косметичка. Сказывалась близость воды. Если бы не озеро, туман вел бы себя на порядок осторожнее. Где это видано – соваться к охотникам так близко?! – Энко! Заснул? Он вздрогнул. Поднял голову, улыбнулся краем губ. Блеснули карие, с приподнятыми уголками глаза. – Доедать будешь? – спросила Тася. За ее спиной маячил Грай. Он был занят – молча выгребал еду из пакета, заглатывая разбухший рис и суховатые мясные катышки с таким аппетитом, словно ел дорогое ресторанное блюдо, а не сублимат. Энко тоже открыл зип-пакет. Пар вырвался наружу, обжигая лицо. – Буду, – ответил Энко, потянувшись за ложкой. Стоянка была недолгой, но в мышцы влилась свежая, живая сила. От передышки ли, от горячей еды, а может, от ароматного лесного воздуха – поди разбери! Энко доел и зажмурился. Потянулся всем телом, закладывая руки за лохматую голову. Потом свернул и убрал опустевший пакет, принялся паковать горелку и убирать кружки. – Волнуешься? – спросил Грай, облизав ложку. Энко поморщился. Между темными широкими бровями залегла складка. – С чего бы? – спросил он. – Это не верлоок и не лихо, чтобы я волновался. – Если облажаемся сегодня, Муренко тебя обойдет, – буркнула Тася. Остатки кипятка из кружки выплеснула в сторону сосен. Туман отшатнулся, втягивая зыбкие щупальца между стволов. Закончив собирать рюкзак, Тася кинула его в общую кучу – к тому снаряжению, которое им сегодня не понадобится. На смуглой шее блеснул освященный крестик. Отразил свет налобных фонарей, блымнул, как крохотное зеркальце из полированного серебра, и погас. Цепочка утекла под воротник термокофты, потянув крест за собой. Тася запахнула куртку, застегнув молнию до подбородка. – Не облажаемся, – сказал Энко, тоже застегиваясь. Весь в черном, темноволосый, кареглазый, он готов был раствориться в ночной мгле, слиться с нею… и только плывущий во мраке овал лица его выдавал. – Но они… – Мы успеем, – отрезал Энко. И встал с поваленного непогодой, отполированного дождями ствола. Бузинную клетку несли они с Граем. Энко шел первым, похрустывая шишками и лапняком. Грай пыхтел за спиной. Пот стекал в его темную, с проседью бороду. Тася неслась между деревьями, бесстрашно ныряя в туман – и тот расступался, пропуская охотников, не имея ни малейшего желания с ними связываться. Ни потерченок, ни бесица, ни поветруля в платье из цветов не решились бы преградить им дорогу. Охотники умели убивать. Охотники умели ловить. Лес не был им рад, но научился уважать их силу. Из темноты выскользнула лента ручейка; зазмеилась, расширяясь, серебристым чешуйчатым телом устремляясь к озеру. В середине потока из воды вынырнул каменистый огрудок. На холодном булыжнике восседала водяница и разбирала длинные волосы гребнем из щучьего хребта. Завидев охотников, вскочила и нырнула в туман, как рыбешка в воду. – Нет, – пробормотал Энко. – Ты, крещеная, нам сегодня не нужна… Нам некрещеную подавай. Тася хмыкнула. Спустившись к озеру, они расставили силки и прикопали бузинную клетку в холодном, темно-сером, слежавшемся до гранитной гладкости песке. Налобные фонарики отключили, и берег погрузился во тьму. Какое-то время глаза привыкали. Ночь выбрали безлунную, чтобы нявку ничто не спугнуло. Начав различать силуэты, Энко расслабился, распустил петлями веревку, пропитанную отваром полыни и одолень-травы. Сам он в такой час пах для нявки особенно сладко. Живой, полнокровный, крещеный мужик… куда уж некрещеной твари удержаться! Грай и Тася залегли в зарослях чуть поодаль. Шли минуты. Мир, едва подсвеченный клубами серебристого тумана, постепенно проступал из темноты. Выпуклыми боками теснились прибрежные камни. Гибкими телами склонялись к воде деревца. Где-то зашумел камыш… И ближе. И ближе. Нявка вынырнула из темноты сплошным клубком рук, ног и волос, шлепая по воде босыми пятками и ладошками. Озеро держало ее, как жука-водомерку. Энко вскочил. В нескольких метрах от него нявка взвилась, развернулась из клубка и стала бледной, голой, плоскогрудой девицей. Волосы ее рассыпались по плечам; стекли за спину, пряча то, что не всякая нявка рискнет показать смертному. Больно они, эти смертные, ловки, больно опасны, чтобы подставлять им спину… Но как сладка их кровь! Как скор их пульс, когда они пугаются! Энко не испугался. Будь нявка старой и опытной, наверняка бы заметила, что его сердце не зачастило. Старых сложнее приманить. Они всегда отличат заплутавшего путника или рыбака от охотника на нечисть. Но эта была молодой. Ганна Мащенко девяностого года рождения. Утонула в Бочгаре некрещеной в возрасте тринадцати лет… Родители сочли, что ребенок должен выбирать религию и проводить обряд крещения осознанно. Решать-де за него неэтично и опасно для дальнейшей жизни… Э, нет, – подумал Энко. Опасно – это когда ты не крещен. Умрешь до того, как тебе стукнет семь зим – и сделаешься вечно одиноким, отирающимся на болотах, подсвечивающим себе путь лампадкой потерченком. Будешь охотиться на прохожих да испрашивать у них «креста, креста!». А если в первые семь годков не помер, то разница невелика. Крещеной девке, утонувшей в озере, прямая дорога в водяницы. Некрещеной – в нявки; а может, в майки, коли для нявки не вышла росточком. Эта вот – вышла. Дородная, спелая, красивая девка. Пожалуй, даже чрезмерно развитая для тринадцати годков. Пышной груди еще нет, зато круглы бедра, мягки бока, не умри она так рано – пацанам-однокашникам скоро было бы, за что подержаться. Лицо у нявки – белое, с поплывшими чертами. Даже сейчас, в кромешной тьме, Энко поразился тому, как не похожа Ганна Мащенко на свою прижизненную фотографию. Но в том, что это именно она, не было никаких сомнений. – Ну, давай, – пробормотал Энко. И сделал шаг. Глупая нявка раскрыла объятия, прельщая его гладеньким, как скорлупа яйца, слабо серебрящимся телом. Первая веревка легла наискось – через грудь, как школьницы вешают сумку на длинной ручке. Нявка рванулась, но на нее накинули еще две петли – Грай и Тася выскочили из засады, налегли на веревки, и нявка, не издав ни звука, вдруг скрючилась, грохнулась на берегу и забилась в истерике, шлепая по воде руками и ногами. Невелика сложность, – подумал Энко. Осталось дотащить ее до бузинной клетки и… Воздух задрожал. Энко ощутил, как от неприятной низкочастотной вибрации заныло в основании черепа, а к горлу подкатила тошнота. Вода, которая легко держала нявку – словно та ничего не весила! – вдруг подернулась рябью. Поверхность Бочгарова озера вспучилась, словно по ней ударили отвесные струи дождя. Послышались быстрые влажные шлепки; потом еще, и еще, и еще ближе. Десятки босых пяток и ладошек били по поверхности озера, и вода закипала, вздуваясь пузырями и лопаясь. – Вот черт, – сказал Грай. Только черта им сейчас не хватало… Энко, одной рукой держа веревку (нявка вертелась на берегу, словно ее било судорогой; бледные ноги выламывались коленями назад, а руки – локтями вперед), – другой включил налобный фонарик. Следом вспыхнули еще два фонаря. Масляно-желтые лучи выхватили из темноты клубки плоти и волос. Докатившись до берега, те развернулись в новых нявок, зашипели, выставляя наружу вострые зубы и сгнившие языки. – Какого!.. – крикнул Энко. Договорить не успел. Опутанная веревками нявка раскинула руки и ноги. Спина ее оторвалась от воды, и тварь выгнулась мостиком, подставляя небу недоразвитые грудки и живот. Упираясь в песок пятками и кулаками, подпрыгнула и затопала, заплясала, пытаясь скинуть веревки. Другие нявки, не дожидаясь освобождения товарки, перепрыгнули через нее и метнулись к охотникам. – Тут не может быть... – начала Тася и, бросив веревку, полоснула подскочившую нявку выдернутым из-за пояса серебряным ножом. – Просто не может!.. Всё так. Тут не было – просто не могло быть! – столько нявок. Энко, Грай и Тася изучали Бочгар не меньше недели, собирая данные по утопленницам из окрестных сел. По всему выходило, что такого числа погибших некрещеных женщин тут не наберется. Бочгар – удобное место для охоты; отдаленное озеро с одной-единственной нявкой… да, может, еще парочкой неучтенных. Но не двумя десятками же! Первую нявку Энко встретил ножом, погрузив серебряное острие под левую грудь. Вторая попала в расставленный на берегу силок. Третья впилась руками ему в волосы, четвертая вцепилась в ногу, и Энко понял: всё. Не защекочут. Не утащат. Разорвут на месте, ополоумевшие, жадные, озверевшие от своего численного превосходства. Лучи налобных фонариков метались. Свет мог отпугнуть нявку, будь она одиночкой. Теперь же, сбившись в стаю, они ничего не боялись. Даже случись вселенский катаклизм, выгляни в новолуние полный месяц – его молочно-белый свет бы их не спугнул. – Грай! – пискнула Тася. И все. Один вскрик. И их захлестнуло, затоптало, накрыло… Потом пришла музыка. Из леса, из мрака, из тумана – словно пела сама земля. В шелесте травы, в хрусте веток, в шуршании пересыпающихся песчинок родился пульс. Ветер наполнил пустые, высохшие стебли камыша, будто играя на сотнях свирелей. Это была не песня. Это было воспоминание о песне, как будто Энко слышал ее когда-то во сне, и впитал, и сохранил… и забыл. Верхнюю, самую наглую нявку с него сорвали и отбросили, словно та была мертвым пауком. Еще одна нявка отлетела на песок; прямо на нее плюхнулась другая, и волна ее черных волос разметалась, из-за чего стала видна навья спина – без кожи и мышц, из-за чего охотник мог сунуть руки прямо во внутренности. Кишки пульсировали. Их сизая поверхность бугрилась, словно нявка что-то переваривала. – Вот так-так, – сказал довольный мужской голос, и музыка ветра, песка и камыша прервалась. Энко покряхтел и уселся. Места укусов болели, но конечности исправно гнулись и не были ни оторваны, ни сломаны, ни прокушены насквозь. Энко оглянулся, отыскивая друзей. Грай стоял на четвереньках и тряс головой. Тася взвилась на ноги, упругая, готовая, кажется, сию секунду кинуться в лес. – Тоже мне, – сказал незнакомец, ухмыльнувшись, – горе-охотники… Нявки, разбросанные сильными руками, стонали и корчились на песке. Ганна Мащенко сбросила веревки и теперь стояла, пялясь на незнакомца огромными, как блюдца, глазами. – Это Бочгар, – прохрипел Энко, поднимаясь сперва на колени, а потом и на ноги. Качнуло. Он удержал равновесие. – Тут не могло быть… столько! Незнакомец улыбнулся шире. В первую секунду Энко принял его за древнего старца – из-за длинной, седой, неухоженной шевелюры. Тонкие волоски, похожие на нити паутины, выбивались из густой гривы и спутывались в причудливое кружево. Глаза незнакомца были светлы и бельмасты. Надбровные дуги выпирали, и все его лицо, массивное, непропорциональное, с тонкими чертами, пойманными в ловушку между широким подбородком и огромным лбом, Энко счел удивительно непривлекательным. Но, что важнее, лицо это оказалось молодым! Не было мешков под глазами. Не было сетки морщин и обвисших брылей у рта. Тело незнакомца дышало прытью и звериной силой. Руки его были обнажены до плеч, по белой коже ползли стебли цветов; бутоны крепли, раскрывались у локтей, а дальше стебли ныряли под кожу, словно зеленые толстые вены. Из одежды на незнакомце были грубые штаны да белая душегрейка из длинного, гладкого, похожего на козий меха. С плеч стекал плащ, сотканный из сухой листвы. То и дело какой-то лист разламывался, осыпался на землю, а на его месте возникал новый, еще желтее и краше. Штаны были подкатаны; из-под них виднелись бледные щиколотки да босые ступни. Этими ступнями незнакомец дважды ударил по песку – одной ногой, потом другой, разводя руками и улыбаясь. – Станцуй со мной! – крикнул он. Взгляд его был направлен на сбросившую путы нявку. Та затряслась, как кленовый листок. Попробовала увернуться, ускользнуть, склубочиться да уползти под воду… Не успела. Незнакомец подскочил ближе, ударил в серый песок левой пяткой, потом правой, поводя руками, и нявка, простонав, повторила каждое его движение. Ее белые пятки ударились об воду, руки шевельнулись, и Энко ощутил невыносимое желание тоже притопнуть да помахать руками. Незнакомец, пожирая нявку взглядом и не прекращая улыбаться, отбил пятками лихую дробь; потом схватил нявку за запястья, смеясь, втягивая её в разбитной танец. Энко пробрало мурашками. Нявки на берегу зашевелились, принялись ползти, переваливаясь друг через друга, впиваясь кривыми пальцами в черные волосы, в спины без кожи, то и дело хватая товарок за кишки. Музыки не было. Молчали песчинки. Молчали ветки. Молчал даже камыш. В этой звенящей, невероятной тишине слышались только стенания побитых нявок – да стук чужих ног, словно незнакомец плясал не босым на песке, а в сапогах на деревянном помосте. Нявка, некогда бывшая тринадцатилетней Ганной, плясала вместе с ним и тяжело стонала, словно каждое движение причиняло ей боль. Ноги ее сперва ступали по воде, а потом она вылетела на берег и пустилась вскачь, вскидывая коленки, блестя гладкими, как камушки, пятками, визжа сперва тоненько, а потом все громче и громче. Другие нявки бежали. Отступали. Соскакивали с холодного песка на воду, ползли по ней, как мухи по стеклу, подволакивая переломанные ноги, вывалившиеся наружу почки и кишки. Вода смешалась с навьей кровью. Незнакомец откинул плащ из листвы, отбил ногами причудливый ритм – и закружил нявку так, что та заверещала. Потом руки ее с отвратительным чваканьем оборвались, ноги подогнулись и белое тело рухнуло, взметнув песок. Незнакомец разжал пальцы и отбросил то, что осталось от нявкиных конечностей – изломанное, искореженное его танцем. Маленькие ладошки перетекали в предплечья, дальше – в локотки, а еще выше расцветали уродливые алые цветки из разорванной плоти. Незнакомец приблизился к стонущей нявке и, не прерывая пляску ни на миг, вскочил на нее. Наступил на белый живот, на плоскую грудь… Там, где его ноги касались навьего тела, оно проваливалось, как подтаявший сугроб под сапогом. Чвак, чвак – и незнакомец соскочил с мертвой твари. Ноги его по щиколотку были в крови. – Убегают! – крикнул он. Энко ждал эха над водой – убегают! убегают! убегают!.. – но эхо молчало. Ему сделалось так холодно, что встали дыбом волоски на руках. Изо рта вырвался пар. Даже если бы Энко не знал, кто в горах так охоч до плясок… даже если бы не ведал, кто убивает нявок и русалий голыми руками… то сейчас бы точно догадался. Эхо – голоса лесных духов, которые тебя передразнивают. Но нет в лесу никого настолько глупого, чтобы дразнить чугайстра. – Потанцуйте со мной! Взметнулся белый мех душегрейки. Взметнулся золотой листвяной плащ. Взметнулись колени, засверкали пятки, когда чугайстр пустился в перепляс по воде – и та подернулась рябью, а потом закаменела, обращаясь под его ногами в лед. Нявки убегали, но недостаточно быстро. Чугайстр ловил их и топтал, или хватал за ноги и разрывал пополам, швыряя в озеро ошметки белых тел. Когда ползущих нявок сковывал лед, пятки чугайстра приземлялись на их склоненные головы – и те взрывались алым, словно тот прыгал по бахче и топтал спелые арбузы. – Потанцуйте!..

* * *

Чугайстр, конечно же, знать не знал никакой газовой горелки. Даже не глянул в ее сторону – сразу потребовал живого огня. Грай и Энко сложили ватру. Пока Энко переживал, что отсыревшие бревна не разгорятся – пламя вспыхнуло само собой, потянувшись оранжевыми языками к простертым рукам чугайстра. Белые цветы на его предплечьях наполнились цветом и зарозовели. – Хорошо-о-о-о-о… – протянул тот. Энко, Тася и Грай устроились вокруг костра. Теперь, когда чугайстр не дрыгал ногами, не подскакивал и не плясал, можно было разглядеть его получше. Возраст угадать не получалось. Тело его дышало силой и юностью. Затянутые бельмами глаза – стариковской немощью и концом жизни. Седые волосы от танца растрепались, клубками паутины упали на выпуклый лоб. Цвета они были ровно того же, что и чугайстрова меховая жилетка. Выдержав паузу, Энко открыл рот. – Откуда?.. Чугайстр засмеялся. Лес вокруг него оживал: громче трещал костер, ярче светили искры, смелее ухали совы и свиристели сверчки. – В Диковце жили безбожники, – сказал он. – Сколько девок оттуда за несколько столетий потонуло – не счесть! И все некрещеные. – Диковец, – пробормотал Энко, – на севере, у Мшаны. А вовсе не… – Диковец, – перебил его чугайстр, – был на месте Копыта. А когда здешний староста присмотрел местечко почище на той стороне горы, то и переехал, и слободу перевез. Нечисти они боялись, парень. Нечисти боялись, переехали, хаты побросали… а хаты, знаешь ли, всегда кому-нибудь, да сподобятся. Под ложечкой неприятно заныло. Они неделю изучали карты местности и похоронные справки… Кто ж знал, что заглядывать нужно не на четыреста лет назад, а еще дальше! – И что, – насмешливо спросил чугайстр, – много вы наохотили, охотники? Али вас каждый раз спасают мои братья? Тася засмеялась, ничуть не уязвленная его словами. Грай и Энко нахмурились. – Много, – процедил сквозь зубы Энко. … много, много. У Энко, Грая и Таси была славная коллекция. Одноглазый, синекожий, воющий вепрем верлоок. Похожее на голую костлявую старуху лихо. Прельстивые бесицы. Крошечные потерчата с вросшими в ладошки лампадками. Коварные повитрули, своими крыльями и цветочными платьями (и тем, что под платьями…) совращающие молодых чабанов. Была в их коллекции молодая лесница, мотавшая головой и страсть как не любившая сказок. Так не любившая, что сказкой ее можно было насмерть заболтать. Была прыгучая, шальная самовила… Глянешь – девчонка в белом платье! Но задери то платье, и станут видны увенчанные копытцами козлиные ножки. Кого они только не ловили… – … и вот – майка кидается в дом! А мы куклу-мотанку на порог, да и дверь захлопнули! – Так и поймали? – А как еще их ловить? Сам знаешь, майку ничем кроме мотанки не испугаешь… Тася смеялась. Грай спорил с чугайстром о тонкостях охоты на маленьких, коварных, всезнающих маек. Чугайстр грел бока у костра, и желтые блики скакали по его меховой душегрейке, стекали по белым рукам, освещая крупные раскрытые бутоны на его предплечьях. Плащ чугайстра весь рассыпался, устлав листвой землю вокруг полыхающей ватры. – Значит, вы справные охотники, – хмыкнул он. Перевел на Энко взгляд бельмастых глаз. – Как же вышло, что сегодня ваш вожак так опростался? Энко стиснул зубы, но смолчал. – Мы все опростались, – ответил Грай, вздохнув в бороду. – Не нашли упоминаний, что на месте Копыта раньше была другая слобода. Поспешили… – Отчего же вы спешили? – медленно проговорил чугайстр. Его внимательный взгляд причинил Энко слабую, едва ощутимую боль. Словно в груди вдруг сдавило. – Нечисть не прощает спешки. Справным охотникам дóлжно об этом знать. – Не было времени, – сквозь зубы процедил Энко. – Либо так, либо… – Либо у него уведут звание лучшего охотника, – легкомысленно сказала Тася. Хоть она и была Энко подругой детства, их разборки с Сашкой Муренко всерьез не воспринимала. Чугайстр наклонился. Протянул увитую цветами руку, сдавил ею плечо Энко. От сильной ладони растеклось медовое тепло. Резко запахло скошенной травой. – Вот оно как, – сказал чугайстр. Глаза его были подернуты белой, непроницаемой пленкой. Только угадывались затемнения в местах, где раньше находились зрачки. – Значит, лучший охотник… Помогаешь нам с братцами делать нашу работу? Какое-то время Энко молчал. Потом разлепил ссохшиеся губы: – Если бы вы с братцами… делали свою работу хорошо, то такие люди, как мы с Муренко, вообще не появлялись бы. Чугайстр ухмыльнулся. Рот его был тонок и весел. Губы – поразительно бледны. – Такие тщеславные? – спросил он. – Такие одержимые, – ответил Энко. И сбросил его руку с плеча. Хотел сказать: знаешь, как это – когда ты человек? Когда тебе пять, и весь твой мир – свод бесконечных правил. Не ходи туда, не делай то, не снимай крест, чтобы не украла бесица, не убирай с порога куклу-мотанку, чтобы ночью не пришла майка, не давай имени потерченку, чтобы тот не упорхнул в рай, а Нечистый не предъявил тебе претензий за сбежавшую душу… Не ходи. Не говори. Не делай. Не снимай. Не ходи. Не говори. Не делай… Энко хотел сказать: знаешь, как это – нарушить одно из этой тысячи правил? И трястись потом всю ночь, потому что у страха глаза велики. Ветерок, едва шевельнувший занавески, покажется ураганом. Осенний холод, просочившийся в оконную щель – дыханием потусторонней твари. Много ли надо ребенку, чтобы навоображать себе изморозь на одеяле и вырывающиеся изо рта клубы пара? Каждый шорох, каждый шелест, каждый стук будут сигналом: случилась беда! Ты умрешь! А может, умрут твои близкие! Пьяный бедовый отец. Вкалывающая на трех работах мать. Это из-за нее ты остаешься ночами под присмотром отца (а значит, все равно что один). Никому из них ты не желаешь смерти, ведь они, так или иначе, делают для тебя очень много. Но кто же, кто же их защитит?! Никто. Как бы страшно тебе ни было под одеялом – лихой чугайстр не придет. Не раздерет руками нявку, не оторвет голову майке, не придушит бесицу… Чугайстры – они где-то там. Далеко. Не с тобой. Энко хотел сказать: где были твои братцы, когда я, пятилетний, проплакав под одеялом всю ночь, утром встал и решил больше не бояться? У Сашки Муренко – его старого соперника, – были свои причины. У Грая и Таси – свои. Но все они, так или иначе, пришли к единому выводу: нечисть нужно убивать, и чем больше – тем лучше. Пусть уж лучше это будет забавой. Пусть это будет вечным соперничеством, вечным спором, вечной погоней за трофеями – тем больше тварей они найдут и убьют! Энко хотел сказать чугайстру так много… Не сказал. Заглянул в бледное, с тяжелым лбом и мощным подбородком лицо. И отчетливо понял: чугайстр и так все знает. Оттого и улыбается так загадочно. Из Энко разом вышла вся злость, и он вдруг прямо, простодушно сказал: – Помоги мне. Тася глянула на него, как на безумца. – Помоги, – страстно повторил Энко, наклоняясь к чугайстру, – найти новую нявку! Нам некогда копаться в архивах… Просто найди её. Дальше мы сами разберемся. Давай, помоги, что тебе стоит… Помоги мне – тщеславному! Помоги мне – одержимому! Помоги мне – человеку! От тебя не убудет! Чугайстр молчал, и улыбка его медленно затухала. Потом глянул на Энко странным, нечитаемым взглядом: – И чем ты заплатишь за помощь? Энко ухмыльнулся. – А чего ты хочешь? – спросил он, ощущая странную легкость в теле. Он давно уже не тот мальчик, который трясся под одеялом и воображал себе невесть что. Он – охотник. Каждая его мышца, каждое волоконце дрожат от предвкушения, от готовности кинуться, вцепиться чудовищу в глотку… или порвать голыми руками, как это делает чугайстр. Лесной человек встал. Длинный мех на его душегрейке колыхнулся. Ватра вспыхнула сильнее, пламя взметнулось столбом, стонущее, жадное, вознамерившееся спалить небеса дотла. – Я хочу… – протянул чугайстр. Потом усмехнулся. – Хочу танцевать. Ощущая, как засосало под ложечкой, Энко поднялся. Повинуясь голосу чугайстра, его взгляду, улыбке его бледных губ, встали со своих мест Грай и Тася. Мир провалился в глухую, мертвенную тишину. Энко замотал головой, решив, что ему заложило уши. Дрова, лопающиеся от жара в центре ватры, больше не трещали. Не ухали совы. Не журчали сверчки. Мир замолчал, словно единственным звуком в нем должно было стать топанье чугайстра. Энко опустил взгляд на бледные, обнаженные до колен ноги. Вспомнил, как головы нявок лопались и расплескивались алым. Вспомнил, как с омерзительным чваканьем оторвались руки Ганны, а сама она беспомощной куклой отлетела в песок. Вспомнил, как говорили старшие охотники: чугайстр не навредит человеку. Он ваш помощник! Лесной человек, покровитель, охранник… Не бойтесь его! Не бойтесь его! Оторванные руки расцветали алыми бутонами окровавленной плоти. Черепа взрывались, будто спелые арбузы. Разлетались брызги и ошметки мозгов… Энко замутило. Не дожидаясь согласия, чугайстр сплел свою левую руку с его правой, положив ладонь на обтянутое черной курткой плечо. Касание обожгло. Правую руку чугайстр положил на плечо Грая, а четвертой в их тесный кружок встала Тася. Лицо у нее было обмякшее, как у спящей. Несколько секунд они стояли, облитые огненными всполохами, облепленные ватной, тошнотворной тишиной. Потом чугайстр притопнул ногами. Это был простой ритм; Энко без единой мысли повторил его. Они двинулись по кругу, то сплетаясь руками, то расплетаясь, отдаляясь настолько, что едва соприкасались кончиками пальцев. Потом сходились, наклоняясь вперед и упираясь лоб в лоб, стискивая друг друга в грубом объятии. Дробь, которую отбивали их ноги, становилась все причудливее. Заныли пятки. Застонали икроножные мышцы. Энко ощутил себя так, будто прошел много километров, и с каждой секундой это чувство становилось все сильнее. Онемение разлилось от пяток вверх. Закололо в икрах, онемели мышцы бедер. Сердце пустилось вскачь; Энко хватанул ртом воздух, стараясь выровнять дыхание. Потом сцепил зубы, глядя перед собой, не видя ни Грая, ни полыхающей ватры за его спиной. В полной тишине их ноги отбивали дробь – словно град стучал по деревянной крыше, – и Энко вдруг понял, что не только не может, но и не хочет останавливаться. Вторя его мыслям, чугайстр крикнул: – Хочу танцевать! Подскакивая и выкидывая дикие коленца, они кружились по часовой стрелке. Это не было похоже на кругляк. Как и на коломыйку, на гопак, на метелицу… Это вообще, кажется, не было танцем. Их ноги двигались, как части механизма, как детали прялки или станка – вверх, вниз, вверх, вниз, дробно, быстро, бесконечно; словно этими ногами они пряли историю. Словно могли ими выткать весь мир ниточка за ниточкой. Сердце колотилось с такой силой, что грозило проломить ребра. Ботинки Энко – бесконечно крепкие, истоптавшие столько гор, степей и болот! – болтались на его ногах, как будто готовы были вот-вот развалиться. Боль в пятках стала нестерпимой. Какое-то время Энко ее игнорировал, задыхаясь, ослепленный, не видящий и не воспринимающий ничего вокруг себя. Потом ноги онемели. Когда к Энко вернулось зрение, он увидел, что земля под ним потемнела от сочащейся из башмаков крови. Казалось, в ступнях не осталось ни одной целой косточки. Все они разбиты, размозжены дикой пляской, и когда он остановится… Смуглая до черноты Тася резко побледнела. Ноги ее подогнулись, руки соскользнули с плеч Энко и Грая, и она упала в пышную, бог знает откуда взявшуюся траву. То была дивная мурава: сладко пахнущая, сочная, высокая – до колен! Уже до бедер! Только в том месте, где сходились их руки да приземлялись ноги, трава была вытоптана. Запах ее стал невыносимым и отдавался внутри черепа. Когда Грай упал, у Энко уже не было сил, чтобы испугаться. Он не знал, был ли Грай покалечен и текла ли из его башмаков кровь. Он не видел, поднялась ли Тася, или так и лежала в мягкой, как перина, траве. Он видел только чугайстра: светлые бельмастые глаза и растрепавшиеся, белые как паутина волосы. Из груди Энко вырвался звонкий, истеричный смех. Чугайстр даже не вспотел. Мех на его душегрейке подскакивал, вздымались колени, сверкали крепкие босые ноги, а руки жгли плечи Энко… и ползли к его шее… и хватали за затылок… Губы у чугайстра были тоже горячие. Совсем как его пальцы. Энко задержал дыхание; сердце расшиблось о грудную клетку изнутри, затрепыхалось, измученное, не способное больше ни секунды выдерживать эту безумную пляску. Мир совершил оборот. Не было больше ни Таси, ни Грая. Не было ватры и стоящего столбом голодного, слепящего огня. Не было поляны, не было тумана – только резко пахнущая свежая трава, золотые сосны, мачтами вздымающиеся в темное небо, да белый мех под ладонями. То была не душегрейка. Вовсе нет… Когда Энко рванул ее кулаками, оказалось, что белый мех растет прямо из кожи. Чугайстр засмеялся. Его надбровные дуги стали еще тяжелее. Розовые бутоны на руках налились алым цветом. От их душного сладкого аромата у Энко закружилась голова. – Значит, ты ловил лесниц! – воскликнул чугайстр, перекрикивая грохот их поступи. На белых щеках затеплился слабый румянец. Энко засмотрелся бы… если бы пот, стекающий по лбу и вискам, не выедал ему глаза. – И поветруль… Руки чугайстра – невыносимо горячие. От каждого прикосновения Энко хотелось кричать. – И русалий… Одежда Энко расползалась под руками чугайстра, словно тот ее рвал. – Ты танцуешь почти как чугайстр… Такие горячие руки. – Ты упрям почти как чугайстр… Такой горячий рот. – Может, тебе просто нужно стать чугайстром? Такой горячий язык… нежный, и влажный, и ловкий… От того, что он делает там, внизу, Энко отрывисто стонал и кусал кулак. – Тогда тебе не понадобится моя помощь… – пробормотал чугайстр, поднимая лохматую голову от его бедер. Глянул из-под блеклых ресниц и ухмыльнулся. – Ты сам найдешь себе нявку… сам станешь величайшим из охотников… ты сам… сам… сам… ты сам… ты уже почти чугайстр… уже чугайстр, уже, уже, уже чугайстр… Кажется, это не слова. Это ритм, который пульсирует у Энко в висках. Это набат, под который они танцуют, а после – целуются, а после – падают в высокую траву. Чужие губы скользят по вздыбленной плоти. Чугайстр вбирает его член играючи, с бесстыдной легкостью, ритмично двигая лохматой башкой. Энко кусает губы, томясь в сладком, непонятном предвкушении. Особенно непонятном еще и потому, что не раз и не два получал такие услуги от красивых девчонок. Но это... совсем... другое. Это – как будто само небо к нему снизошло. Будто он соткал своим танцем особую нитку – ту, какой не было в полотне его жизни и быть не могло. Томимый смущением и стыдной плотской жадностью, Энко приподнялся на локтях. Уставился на чужую макушку, быстро дыша, ощущая, как скользит по шее и ключицам цепочка с освященным крестиком. Как холодит кожу и напоминает о богопротивности, неправильности этого... всего! Всего! Энко зажмурился, словно запрещая себе смотреть… но будучи не в силах запретить что-то своему члену, уже окрепшему, обласканному глубокой, тесной чужой глоткой. Когда губы чугайстра соскользнули прочь, Энко разочарованно втянул воздух сквозь зубы. Даже не вздохнул... нет, нет, нельзя показывать, как возбужден на самом деле, как очарован процессом, – но выразил толику своего истинного недовольства. Содрогнулся и чуть раздвинул бедра, чувствуя упругой, болезненно-нежной кожей каждое движение языка, каждое касание тонких, раскрасневшихся губ. Откинулся затылком на траву, пряча лицо, предъявляя его пунцовый румянец разве что небу – и больше не закрывая глаза. Какое-то время пялился перед собой пустым, бестолковым взглядом, кусая губы и ощущая, как заходится сердце. Ощутимо заерзал, напрягся бедрами и животом – и впервые едва слышно простонал. И еще, и еще... откликаясь на волнительную ловкость губ, на безумную, змеиную гуттаперчевость глотки. С размаху захлопнул рот ладонью, впился зубами в кулак – и несколько раз дернул бедрами, скривившись, как от боли, но даже сейчас не закрыв глаза. Продолжая смотреть, смотреть, смотреть... в небо. Не на проклятого чугайстра, вынудившего ощутить такое... такое... неправильное, такое тягучее, сладкое, затопившее мозг приятным колким удовольствием. Что-то лопнуло с бесшумным «дзинь». Внутри стало так воздушно, так легко и стеклянно, словно Энко – не человек вовсе, а отраженный от тысячи зеркал солнечный зайчик.

* * *

Темное небо озарилось сиянием. Когда Энко подмял чугайстра под себя, целуя занавешенную волосами шею, тот рассмеялся. – Неужели наших танцев тебе не хватило? – спросил он. – Ненасытный! Похоже, мой братец ошибся… Нужно было забрать тебя еще в детстве. Тогда бы ты уже был одним из нас. Ты и так – один из нас! Просто шел к нам так долго, так долго, так долго… Энко дернулся, словно его ударили под дых. Слабое сияние сменилось глухой чернотой. Ни единая звездочка не взирала на них из мертвого неба. – Что?.. От душного аромата цветов заныла голова. От чудовищной пляски – стертые, разбитые, натруженные ноги. – Один чугайстр всегда увидит след другого чугайстра, – сказал спокойный чужой голос. – К тебе приходили… … маленький Энко проснулся оттого, что по дому пронесся ураган. Холодный ветер подхватил с пола сор, закружил кошачью шерсть и выпавшие из веника соломинки. Взмыли в воздух пожелтевшие, уродливо скрюченные кленовые листья… откуда листьям взяться в доме? Почему Энко об этом никогда не думал? – Нет, – сказал он. – Нет. Мне приснилось! Чугайстры не боялись кукол-мотанок. Чугайстры вообще, пожалуй, ничего не боялись. Они могли войти в любой дом, если там было плохо ребенку. Если родители о нем не заботились и не кормили. Не следили за открытым огнем. Допускали, чтобы оберег над дверью был снят, из-за чего дом с ребенком становился уязвим для нечисти… – Я сам себе все придумал! – выкрикнул Энко. – Ничего не было! Я просто испугался сквозняка! Это Энко, глупый маленький Энко убрал куклу-мотанку. Родители были не виноваты! Он сам! Он все сам! Сглупил, не подумал, подверг себя смертельной опасности… И чугайстр пришел. Принес с собой ветер, который рвал занавески и швырял по комнате исписанную закорючками бумагу. Принес с собой плащ из кленовых листов, и те вертелись в воздухе, хлестали Энко по лицу, ярко-желтые, большие, уродливо изогнутые… – Если чугайстр видит, что с ребенком обходятся плохо, то забирает его у родителей, – сказал чужой голос. – Если чугайстр видит, что о ребенке заботятся – уходит ни с чем… О нем заботились. Как бы редко мать ни появлялась дома; как бы часто ни припадал к бутылке отец – они любили Энко и делали для него всё, что могли. Чугайстр это понял. И отступил, сделавшись страшным сном, липким воспоминанием о кружащейся листве и вырывающихся изо рта клубах пара. – Но если человеку суждено стать чугайстром, то он станет, – сказал чужой голос. – Пойдем со мной, пойдем, пойдем, пойдем со мной… Энко отпрянул. Высокая трава захлестывала его колени и руки, мешая отползти. Чугайстр засмеялся, и глаза его были белыми, как чистая речная галька. Седые волосы спутались, прилипли ко лбу и щекам. – Разве ты не этого хотел? – спросил он. – Выиграть соревнование? Быть великим охотником? Рвать нявок голыми руками? – Нет! – простонал Энко. – Нет! Губы чугайстра, его руки, его белая гладкая шерсть – все завертелось. Энко ощутил, что проваливается в беспамятство. Волглая тьма проглотила его. Совсем как Грай заглатывал рис и сублимированное мясо: раз – и всё. Мрак сомкнулся, заполнив все пространство от земли до небес. В нем не нашлось места ни единому звуку. Ни намеку на запах, цвет, тактильное ощущение. Энко уж было решил, что это смерть. А потом услышал: – Пойдем со мной! И проснулся.

* * *

Болела голова. Ныли истоптанные ноги. Охотничьи ботинки, сшитые из лучшей кожи, истрепались, едва не разъехались по швам… но на них не было ни капельки крови. Энко был обут. И одет. И лежал у догоревшего костра, в котором едва теплились угольки. Слева от него, обнявшись, спали Тася и Грай. Энко повертел головой. Потом встал, пошатнувшись. Отойдя за деревья, расстегнул штаны и отлил. Потом, не удержавшись, спустил штаны и трусы до колен. Его тело было абсолютно здоровым. Даже укусы нявок на ноге… да где же они?! «Пойдем со мной». Все пропало. Ни единой царапины. Искренне недоумевая, Энко расстегнул куртку. «Пойдем со мной, пойдем, пойдем…» Сбросил ее на траву. Стянул через голову термокофту. Скользнул руками по груди – и слева, под грудной мышцей, обнаружил растущий из тела густой черный клок.