Поводки и кольца

— Дазай-сан! — возмущается юноша, когда на него цепляют фиолетовую в блестках шляпу с широченными полями. — Это явно перебор для похода в магазин… — В магазин! — всплеснул руками высокий и одетый явно со вкусом мужчина. — Это лавка фамильяров, а не какой-то масс-маркет. На носу себе заруби! — Да, Дазай-сан, — Рюноске кивает, но всё равно снимает шляпу с головы, — но я бы предпочел свою чёрную, если вы не против… Дазай кривится, забирая фиолетовое нечто, и пожимает плечами, на которых лежит мерцающая мантия наставника. Сам он не хочет выглядеть клоуном, Акутагаве это очевидно, ведь Дазай всегда выглядит с иголочки — от лакированных ботинок до синего сверкающего камня на груди, изобличающего в нём ведьму. У Акутагавы у самого такой есть, только он ведьма ещё недостаточно сильная, а потому кристалл совсем небольшой и заключен в серебряное кольцо на среднем пальце. Чем сильнее становится владеющий магией, тем больше его камень, обретающий с течением времени и цвет, и грани. Самые сильные из ведьм к концу жизни носят с собой посохи, потому что их камни никуда больше не помещаются. — Ты собираешься встретиться с существом, которое будет сопровождать тебя всю жизнь. Защищать твою ценой собственной! И ты хочешь встретиться с ним в этом? — возмущается Дазай, собирая разбросанные по разным углам разноцветные шляпки. — Скукота! Позор! Профанация! Серость! — Лучше быть серостью, чем посмешищем. Акутагава оборачивается, радостно улыбаясь. Он узнает голос фамильяра Дазая из тысячи — молодой парень с перьями на руках и в пальто, напоминающем подол птичьего хвоста, сидел на подоконнике скромного дома Акутагавы. Его рыжие волосы трепались сами по себе, не нужен был даже какой-никакой ветерок. Это магия гуляла в опаленных солнцем прядях. Чуя покачивал одной ногой, не доставая той пола. Взгляд его был устремлен мимо Рюноске прямо на своего хозяина, на ведьму Дазая. — Я безумно жалею, что позволил тебе пройти обряд разделения, — ворчит Дазай, но сам он выглядит ужасно довольным тем, что Чуя наконец вернулся к нему. — Где тебя носило? Чуя спрыгивает с подоконника и в одно мгновение пересекает комнату, задевая в дружеском жесте плечо Акутагавы. — Летал на Яригатаке. — И что тебе надо было на горе, мой птенчик? Чуя шипит, как кошка. Если бы не перья, можно было бы подумать, что он из усатых. Но перышки на его руках дрожат, сам он приподнимается на носки, чтобы хотя бы капельку быть повыше нахального ведьмы, и ударяет того между глаз. Не больно, просто для профилактики. — Не твоё дело, ведьма! Теперь я не обязан тебе отчитываться. Начинается перебранка, в ходе которой Дазай жалуется Акутагаве на то, как плохо теперь ему живется с каким бестолковым и своевольным фамильяром, а Чуя торжествует, демонстрируя полное равнодушие ко всем претензиям бывшего хозяина. — Никогда, слышишь, Акутагава, никогда не разделяйся с фамильяром! Сядет на шею и спасибо не скажет! В него прилетает подушка, и всё начинается сначала. Отношения Дазая и Чуи — это то, к чему в идеале не желает прийти ни одна из ведьм во всем мире, но их эффективность поражает воображение. Особенно такое небогатое, как у Акутагавы. Вместе они могут разделять моря, как Моисей, заклинать погоду, как Зевс, и путать разум иллюзиями, как волшебники. Пусть Дазай и старше Акутагавы всего на четыре года, разница в развитии их способностей поразительна. Когда ведьме было тринадцать, Чуя откликнулся на зов Дазая, который занимался поиском фамильяра чуть ли не с пеленок. С того момента жизнь в городе перестала быть спокойной. Даже верховный волшебник города — Мори Огай — не был в силах сдержать их мощь и потенциал. И именно с его легкой руки Дазая познакомили с шестнадцатилетним Акутагавой, который ещё месяц назад не знал точно, что делать с камнем, дарованным Вышними. Мори верил, что руководство над способным учеником поможет Дазаю стать мудрее, но пока всё наставничество ограничивалось выбором шляп и мантий. Ну и Дазай любил тыкнуть Акутагаву в его слабо развитые способности. Его не интересовало, что Акутагава только собирается поступать учиться. В конце концов они добрались до лавки к закату. Чуя парил высоко в небе, в своей естественной соколиной форме, высматривая, вероятно, других фамильяров, которых отпустили полетать. Дазай неохотно слез с потрепанной временем метлы, которая по дороге ещё и петляла, а затем сдернул за шкирку Акутагаву, зацепившегося ногой за стремя. — Ты ведь в курсе, как делается призыв? — поинтересовался он очень вовремя, когда они уже вошли в магазинчик и оповестили продавца об этом звякнувшим колокольчиком. Лавка была просторной. Окна больше походили на витрины, внутри стоял приятный цветочный аромат и повсюду были расставлены горшки с растениями. Ботанический сад, не иначе. Рюноске внутренне сжался и выдавил очень неуверенно: — Ну… Мне нужно обратиться к ведьминскому кристаллу и попытаться воссоздать образ существа, что являлся мне во снах? — Ты что, цитируешь брошюру для начинающих ведьм? — обвиняюще кинул Дазай. — Вышние, что за ученик мне достался. — Он демонстративно соединил большие и средние пальцы на обеих руках и возвел их к небу. — Да ниспошлите мне тут же удар молнии, чтобы я избежал позора на ковене. Когда ничего не произошло, наставник опустил руки и воззрился с укором на Рюноске. — Тебе вообще являлся твой фамильяр во плоти? Как насчет нет? — Да, Дазай-сан, конечно, — протараторил Акутагава, пряча глаза за шляпой. Ему являлось что-то неопределенное: то синее, то белое, то часть круглого пушистого уха, то кончик хвоста… Сколько бы Акутагава не старался понять, кто это мог быть, в голову ничего не приходило. Размытие было такое, словно он нацепил очки и пытался сквозь них увидеть мелкий шрифт. Именно поэтому он так не хотел идти в лавку. Даже образ в своей голове он сложить нормально не может, а как без этого призывать неизвестное существо — совершенно непонятно. А ещё к тому же страшно, потому что окажись это какая-нибудь позорная крыса, то Дазай-сан на месте бы испарился, продемонстрировав чудесные возможности магии. Фамильяры не были отражением внутреннего зверя. Или спрятанной глубоко внутри жаждой свободы, как можно было подумать, глядя на счастливого обладателя пестрого рыжего сокола — Дазая Осаму. Часто они являлись полными противоположностями хозяевам, как чёрное — противоположность белого. Но при этом они были словно недостающие пазлы одной картинки. То, что не умел один, прекрасно делал другой. Взрывной характер Чуи уравновешивался спокойным пофигизмом Дазая. Относительно плохая физическая подготовка Осаму компенсировалась боевой мощью Чуи. Иногда создавалось впечатление, что Дазай ничего и не делает особо, однако он был тем, кто не давал Чуе перегнуть с тем же насилием. Однажды Акутагава стал свидетелем подобного, и этот день навсегда отпечатался в его памяти, как тот, когда он был ближе всего к смерти. Зная о своем слабом здоровье, Акутагава рассчитывал на кого-то сильного. Дураком он себя не считал, поэтому полагал, что фамильяр особым умом отличаться не будет. — Я думаю, что это горностай. Смотрел в книге фамильяров. Этот больше всего подходит. «Пожалуйста, только бы не мышь!» — молился внутренне Рюноске, сжимая край мантии. — Здравствуйте! — чей-то приятный баритон прерывает скептическое молчание, которым Дазай решил наказать Рюноске за подобный кошмарный выбор. — Меня зовут господин Фукудзава, я хранитель фамильяров и главный фамильярничий Салема. Могу я чем-то помочь вам, молодые люди? В мгновение Дазай изменяется в лице и толкает Акутагаву вперед. — Да. Акутагаве шестнадцать исполнилось, пора бы и честь знать! Надо найти для него кого-то подходящего. Фукудзава спокойно оглядел худощавого юношу. Тот хоть и пытался скрыть, насколько сильно он отличается от приятно худого Дазая объемной мантией, однако его выдавали запястья. Внимание мужчины не было неприятным. Он осматривал с профессиональным интересом, как если бы Акутагава стоял перед врачом, а не перед фамильярничим. — Вы закончили, господин Фукудзава? Или, может, мне стоит удалиться, если вы захотите его ещё за ребра пощупать? — ввернул Дазай, уставший ждать, пока хоть кто-то из этих двоих начнет делать то, зачем он сюда притащился. Почти полтора часа пути по воздуху, между прочим, и это только в одну сторону. — Я закончил, господин Дазай, — вежливо ответил ему Фукудзава, и достал руки из рукавов кимоно. Дазая, похоже, ни капли не смутило, что его знают по имени, хотя он не представлялся. — Подойдите ко мне, Акутагава-сан. Где ваш кристалл? Акутагава подошел и вытянул руку с кольцом, испытывая сильное волнение. Он был как никогда близок к тому, чтобы стать полноценной ведьмой. Не только по праву рождения и по документам. С того момента, как за его спиной будет вышагивать его фамильяр, отношение других ведьм да и волшебников изменится. Никаких больше насмешек и тычков. Он будет таким же полноценным членом магического общества, как и всякий другой обладатель магического дара. Наверное. — Пожалуйста, дайте мне свои руки. Покосившись на невозмутимого Дазая, Акутагава сделал так, как ему велели. Горячие ладони, наполненные странными покалывающими волнами, обхватили тонкие и хрупкие кисти Рюноске и сжали. — Вы — ведьма или волшебник? — спросил Акутагава, ощущая, как по его телу начинает струиться незнакомая острая и сильная энергия. Ему хотелось снова очутиться под успокаивающей энергией уверенности Дазая. Тот хоть и был остер на язык, но за его спиной не было так тревожно. — Я волшебник. А теперь сосредоточьтесь на фамильяре. — Видя, как взгляд Акутагавы метается от одного предмета к другому, Фукудзава посоветовал. — Закройте глаза и расслабьтесь. Ещё раз: сосредоточьтесь. На тех чувствах, что вы испытываете, когда думаете о нем. Какой он? Это юноша или девушка? Это птица или животное? Рюноске закрыл глаза, погружаясь в собственные воспоминания. Да, фамильяр являлся ему не так часто и не полностью, но он был. Кто-то сильный, очень энергичный, подвижный и пружинистый. Он может быстро преодолевать большие расстояния, может наносить удары, от которых оправиться тяжелее, чем если приложить чистой магией. Движения его, несмотря на всю силу, по-кошачьи изящные. Акутагава зажмурился, вбивая этот образ в голове. Тот, кого он хотел на самом деле, хоть и понимал, что недостоин его и вряд ли когда-то будет. Усы, лапы и хвост. Поступь тихая, невидимая на белоснежном покрове. Акутагава рисовал в воображении свою мечту, не надеясь, что она осуществится. — Это юноша… — на выдохе слетело с его приоткрытых губ. — В своем естественном образе он большой и мягкий. Пушистый, как ковер… — Интересное сравнение, — улыбнулся Фукудзава. — Где он сейчас? Рюноске снова обращает свой взор внутрь своего сознания. Он искренне считает, что придумывает, когда говорит: — Идёт по снегу. Но он проваливается, снег тает от его тепла… — Попробуйте его позвать. Потяните его сюда, к вам, — тихо, так, чтобы только Акутагава услышал, шепчет Фукудзава. — Нащупайте вашу связь. Это будет нелегко, но вы справитесь. Я верю в ваши силы. Глаза сверкают плавленным золотом и лепестками налитых жизнью фиалок. Акутагава смотрит прямо в них своими серыми безднами, призывая, требуя, прося. Акутагава смотрит на фамильяра, а тот смотрит на него. И не покоряется. Дазай наблюдает без интереса, скучающе поглядывает на часы и в окно. Вот-вот должен догореть закат, а Акутагва все мучает себя и свою зверушку. С Чуей было проще. Тот отозвался, как только Дазай поймал его звериные зрачки. Во многом дело было в Дазае. Тот не отпускал, пока фамильяр не явился на порог его дома. Сердитый до чертиков. — Он не хочет. — Вам надо убедить его. Фамильяр — ваш, вы имеете над ним власть. — внушает Фукудзава, не давая впавшему в транс юноше выдернуть руки. — Он не хочет! Он не хочет иметь со мной ничего общего! «Вот всегда так с кошачьими», — досадливо думает Фукудзава, посылая в тело ведьмы очередной импульс. — Подчините. Это ваше право и ваша обязанность. Фамильяр скалится, показывая хозяину клыки. Живым не возьмешь. Свобода дороже жизни. Фамильяр сопротивляется, утягивая нить, что связывает его с Акутагавой, все дальше. До боли в груди она натягивается, Акутагава ахает. Становится тяжело дышать, тиски смыкаются на его легких, затягивается металлический узел. Ещё немного, и связь порвется. Никогда такого не было, чтобы фамильяр ещё не увидел вживую своего хозяина, а уже мечтал разорвать с ним узы. По крайней мере, Акутагава о таком не читал и не слышал. Он не сможет усмирить этого зверя, он слишком слаб! В голове происходит хаос, но Акутагава терпит, ждёт, пока паника схлынет, чтобы сосредоточиться. Ему требуется несколько минут, чтобы успокоиться, а затем замереть прямо напротив непослушного фамильяра. Ты будешь мой.

Я сам по себе. Я не нуждаюсь в ведьмах.

Я сказал, что будешь, значит, будешь. Зверь замирает, и Акутагава делает прыжок к нему навстречу, вцепляясь мертвой хваткой в шерсть у основания шеи. Фукудзава крепко держит юношу за руки, не позволяя тому упасть ничком. — Вы почти справились, — говорит он, но Рюноске не слышит. Борьба оказывается недолгой. Как зверь не бьется, пытаясь сбросить ведьму, тот держится. Зубами Акутагаву не достать, лапами не зацепить, он не отпускает. Словно клещ, жаждущий горячей крови. Он не позволит добыче ускользнуть раньше, чем сам не останется без головы или не напьется вдоволь. Попался. Когда Акутагаву прошибает импульсом чужеродной, животной энергии, Фукудзава отскакивает от него, отбрасывая руки. Соприкосновение с жизненными силами чужих фамильяров в момент соединения смертельно опасно для посторонних. Пока мальчик приходит в себя, фамильярничий тянется к комплекту одежды, спрятанном в шкафчике. Импульсы проходят по телу ведьмы. Акутагава запрокидывает голову, роняя случайно шляпу. В его слабое до этого тело будто проникает вторая сущность. Только кажущаяся чужой, а на деле родная, просто потерянная. Рюноске распахивает глаза и ведет рукой вправо, представляя рядом покрытую снежно-белой шерстью спину. И стоит ему подумать об этом, как яркий синий свет озаряет небольшое помещение лавки. Желая коснуться теплого подшерстка, Акутагава завороженно тянется к тому месту, где должен был появиться фамильяр. Пальцы его касаются мягких, но совсем не звериных волос. Медленно пелена от яркого света спадает и перед ведьмой появляется юноша с белоснежными лохмами. Кожа у него белая, почти что молочная, и лишенная какой-либо одежды вообще. Он обессилен, дышит тяжело, загнанно. — Мой, — говорит Акутагава, не веря своим глазам. И тогда мальчишка оживает, поднимает на счастливого Рюноске взгляд таких же ярких и необычных глаз, что и в своей истинной форме, в них плещется ненависть, дикая ярость. Фамильяр сжимает ладони и кидается на Акутагаву, замахиваясь для удара прямо по челюсти. Дазай хохочет, как безумный, а Фукудзава кидается разнимать. Фамильяр и ведьма дерутся так, словно слияние их душ можно отменить кулаками. Но всем в этой комнате прекрасно известно, что нельзя.