Глава 13
7 июня 2026 г., 15:59
Мюриэль осторожно вошла в комнату, делая маленькие неуверенные шаги, и почти перестала дышать. Она повернула голову и посмотрела в сторону кровати, испуганно отскочив назад и натыкаясь спиной на стену. Ей захотелось в ужасе закричать, но вместо этого, она широко распахнула глаза и зажала руками рот.
Кроули сидел на полу в рубашке и брюках, упираясь спиной в изножье кровати, а его голова безвольно запрокинулась назад, касаясь темного покрывала. Мюриэль вжималась в стену не в состоянии пошевелиться, но медленно осознавала, что ей нужно подойти к нему. Она зажмурилась, а из глаз потекли слезы. Мюриэль, часто всхлипывая, пыталась совладать с собой, в конце концов, как будущий врач, она просто должна… просто должна.
Мюриэль, вытирая слезы, которые непроизвольно текли по лицу, заставила себя оторваться от стены. Она продолжала неотрывно смотреть на Кроули и постепенно подходила ближе, чтобы оценить ситуацию, которая уже заведомо показалась ей безнадежной. Ее собственные руки были ледяными и тряслись, когда она, так и не заставив себя достаточно приблизиться, потянулась к его лицу и коснулась бледной кожи. Она ожидала, что столкнется с мертвенным холодом, но он был теплым.
— Мистер Кроули, — задушено прошептала Мюриэль, пересохшими от волнения губами и не услышала собственного голоса. — Мистер Кроули, — позвала она громче и, опустившись рядом на колени, осторожно прижала пальцы к его шее.
Она ощутила слабый толчок пульса и терпеливо дожидалась следующего, глядя на часы и засекая временной интервал. Вспоминая важные моменты своего обучения, она старалась подавить приступы паники. Мюриэль сжала его руку, но он никак не отреагировал и попыталась приподнять его голову, но она показалась ей до невозможного тяжелой. Мюриэль вскочила на ноги и, схватив с кровати подушку, с усилием подсунула ему под голову, чтобы выровнять ее положение и облегчить дыхание. Она посмотрела ему в лицо, впервые заметив, что на нем не было темных очков. Мюриэль взглянула в его открытые яркие глаза с расширенными необычными зрачками, и они казались застывшими, но не безжизненными. От него сильно пахло алкоголем, а тело было расслабленным до абсолютной беспомощности.
Неожиданно в тишине комнаты завибрировал телефон и Мюриэль резко вздрогнула. Она завертела головой, чтобы найти его, но в этот момент в дверь настойчиво позвонили. Мюриэль выбежала из комнаты в коридор и открыла дверь. На пороге стояла невысокая женщина в длинном пальто с телефоном в руках и раздраженным выражением лица. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
— Добрый день, — настороженно произнесла Мюриэль.
— Он здесь? — спросила женщина, взыскательно оглядев испуганную молодую девушку, но сомневаясь, что перед ней возможная элитная эскортница.
— Прошу прощения, но кто вы? — спросила Мюриэль, заметив на себе этот оценивающий взгляд.
— Вельзевул, — неохотно представилась она, уже собираясь войти, но Мюриэль не сдвинулась с места. — Я — работодатель человека, который проживает здесь, — с еще большим недовольством пояснила Вельзевул. — А кто вы?
— Меня зовут Мюриэль, и я домработница мистера Кроули, — ответила она и отступила, впуская женщину внутрь. — Проходите, но ему очень плохо, и я собиралась…
— Ну и где он? — нетерпеливо перебила Вельзевул, всплеснув руками и Мюриэль поняла, что в квартире она впервые.
— Идемте, — Мюриэль закрыла дверь и поспешила в спальню. Вельзевул в тяжелых ботинках проследовала за ней. — Ему нужно… — попыталась продолжить Мюриэль.
— Твою мать… — скривившись, протянула Вельзевул, как только они зашли в комнату, и бросила на Кроули беглый взгляд, — и что с ним?
— Я не знаю… — ответила Мюриэль, вновь подходя к Кроули и оценивая его состояние, — возможно сильная алкогольная интоксикация, хотя… — ее взгляд случайно упал на блестящий блистер среди пустых бутылок. Она подняла его с пола, быстро читая название — валиум, — возможно, еще и медикаментозная.
— Вы вызвали скорую? — спросила Вельзевул, оставаясь стоять у двери.
— Я еще не успела, я только нашла его и … — объяснила Мюриэль.
— Ясно, — коротко бросила Вельзевул, глядя в телефон и что-то набирая.
— Подождите, — вмешалась Мюриэль, — обычная скорая отвезет его в какую-нибудь местную больницу, где… — она нахмурила брови, вспоминая о летней практике. — Может быть у вас есть знакомые в частной клинике?
— А вот это, девочка, ты верно говоришь, — Вельзевул язвительно усмехнулась, — такая огласка мне совсем не нужна, — она, не отрывая взгляда от экрана телефона, вышла из комнаты.
Мюриэль снова посмотрела на Кроули, прислушиваясь к его дыханию и проверяя пульс. Он выглядел непривычно незащищенным. Его лицо всегда напряженное, а иногда хмурое сейчас было безмятежным, открытым и отрешенным. Он показался ей очень молодым, а от его необычных глаз было невозможно отвести взгляд. Она тихо вздохнула и подумала о том, что он сделал странный выбор, решив постоянно скрывать их за темными очками.
Мюриэль отвлеклась на блистер, который продолжала сжимать в руках, и осмотрелась вокруг, внезапно подумав о том, что если его сейчас заберут в клинику, то нужно найти его телефон, его темные очки и документы. Она осторожно поднялась, оставляя Кроули, и прошлась по спальне, переступая через пустые бутылки, пока не нашла телефон, экран которого неожиданно ожил. Мюриэль подняла его, заметив десятки сообщений о пропущенных вызовах от уже известной ей Вельзевул, а еще от Лигура, Шакс, Нины и тех, кого экран уже не смог вместить. Он погас и Мюриэль прошла в гардеробную, пытаясь отыскать документы, которые Кроули никогда не носил с собой, и она часто видела их на одной из полок.
Когда Мюриэль пришла на кухню — пахло свежесваренным кофе, а Вельзевул сидела на барном стуле с телефоном и чашкой в руках. Она подняла нахмуренный взгляд только тогда, когда Мюриэль положила перед ней паспорт, телефон, темные очки.
— Это понадобится, когда мистер Кроули придет в себя, — тихо произнесла она.
Вельзевул небрежно хмыкнула.
— Здесь есть запасной выход? — деловито спросила она.
— Да, я могу договориться с охраной, чтобы его открыли, — предложила Мюриэль.
— Буду признательна, — безразлично произнесла Вельзевул и сделала глоток кофе.
— Но его не следует оставлять одного, — Мюриэль сдержанно кивнула в сторону спальни.
— Вряд ли он встанет и совершит еще какой-нибудь идиотизм, — пренебрежительно бросила Вельзевул, но заметив, что Мюриэль продолжает стоять напротив и неожиданно настойчиво смотреть на нее, недовольно вздохнула и поднялась.
Бригада приехала достаточно быстро. Женщина-врач подробно опросила Мюриэль о случившемся, забирая из ее рук остатки валиума и обращая внимание на дозировку и количество таблеток. В скором времени квартира опустела и Мюриэль некоторое время просидела на кухне, глядя на большой город за окнами. Ей с грустью подумалось, что наверно Кроули также смотрел на него все эти дни, пока окончательно не отключился. Мюриэль снова тихо расплакалась от испытанного напряжения и страха при одной мысли о том, что могло бы произойти, если бы она все-таки струсила и так и не решилась войти. Ее покрасневший взгляд остановился на грязной чашке, оставленной Вельзевул и Мюриэль невольно нахмурилась, словно увидела что-то неприятное. Она поднялась и тщательно вымыла ее несколько раз, убирая на место и, немного успокоившись, решила вернуться в спальню, чтобы приняться за уборку.
***
Вельзевул вынужденно сбрасывала все входящие звонки, переводя их на голосовую почту, пока администратор занимался процедурой оформления нового анонимного пациента в частную клинику Найтингейл в Мэрилебон. Она, так и оставаясь в пальто, металась по уютной зоне ожидания, пока приветливая девушка не принесла ей чашку горячего кофе. Вельзевул, подавляя раздражение, посмотрела на чашку и, бессильно вздохнув, села на диван. Эта была уже третья чашка с самого утра, пока она, еще находясь в агентстве пыталась дозвониться до Кроули, объяснялась с настойчивыми заказчиками изданий, звонки которых обрушились на нее в последнюю неделю словно ураган и разгребала текущие дела. Она была на взводе, мстительно желая только одного — выплеснуть всю свою ярость на виновника, который послужил причиной этого хаоса. Но была лишена даже этой малости, потому что, того, кому все это заслуженно предназначалось, увезли в реанимацию четверть часа назад. В коридоре послышались размеренные шаги, и из-за угла показалась Агнесса Псих. Она тихо обратилась к администратору и, получив от него в ответ легкий кивок, подошла к Вельзевул и с доброжелательной улыбкой обняла ее. — Привет, — радушно произнесла она. — Привет. Мне повезло застать тебя здесь, — быстро начала Вельзевул. — Ну, что с ним? — нетерпеливо спросила она, не скрывая своего раздражения перед подругой. — Давай пройдем в мой кабинет, — мягко предложила Агнесса. — У меня нет и жалких пяти минут из-за этого … — Вельзевул задержала дыхание, окинув взглядом холл. — Ну а когда, бывало, иначе, — Агнесса бережно сжала ее напряженное предплечье, — идем, — вежливо предложила она, отступая и пропуская вперед Вельзевул, которая коротко вздохнула. Они поднялись на второй этаж и оказались в небольшом кабинете Агнессы Псих, с высокими шкафами, заставленными книгами, удобным диваном около окна, картотекой и массивным столом, а подоконнике расположились несколько зеленых растений. Она работала штатным психотерапевтом-наркологом в этой клинике уже много лет, а также занималась частной практикой, как групповой, так и индивидуальной. — Хорошо, что ты привезла его к нам, — произнесла Агнесса, присаживаясь в удобное кресло. — А что мне оставалось, — Вельзевул шумно опустилась на диван, откладывая надоедливый телефон в сторону. — Скажи мне, что с ним и когда он сможет вернуться к работе? — Вельз, он поступил в кризисном состоянии и сейчас его наверно только интубировали и подключили к ИВЛ. А ты уже хочешь знать, когда он снова будет работоспособен? — Агнесса укоризненно покачала головой. — Для начала его нужно вывести из этого состояния, стабилизировать, а потом попытаться разобраться, что же все-таки с ним произошло и … — Да он просто снова обдолбался, — категорично прервала ее Вельзевул, — думаешь это в первый раз? — Согласно записям, на момент поступления у него тяжелая алкогольная интоксикация на фоне передозировки валиумом, который по сути является успокоительным, если не превышать дозу. Но в сочетании с алкоголем — это одна из самых опасных комбинаций. Такое употребление характерно для тех, кто хочет погрузиться в глубокий эмоциональный вакуум. И чаще всего это осознанная попытка выключить боль, которую уже не получается вынести. Это не может быть простой случайностью. Возможно, что-то личное спровоцировало этот срыв, — рассудила Агнесса, а ее задумчивый взгляд скользил по поверхности стола. — Да, брось, Агнес, — нахмурившись, отмахнулась Вельзевул, — он — наркоман! А с ними, уж поверь моему опыту, такое случается по несколько раз в год. И, ничего, полежат, прокапаются и как новенькие до следующего раза. Черт… я думала, что хотя бы психотерапия ему поможет, — она покачала головой, снова обращая внимание на разрывающийся телефон. — Вельз, я тебе говорила, что он отказывался идти на любой контакт, — с сожалением, произнесла Агнесса, — а в последнее время вообще перестал появляться. Я даже не могу ничего сказать о его эмоциональном состоянии на данный момент, так как не видела его очень давно. — Да, в последнее время мне удалось добиться того, чтобы он был максимально востребован, — закивала Вельзевул, нервозно прикусывая губы, — а теперь все летит к чертям! — Может быть он просто не справился с физическими и психическими перегрузками, — резонно предположила Агнесса. — Агнес, он что трейдер на финансовом рынке или специалист по кибербезопасности в крупной корпорации? — недоумевая, взвилась Вельзевул. — Он просто модель! Красивая картинка. Ладно, черт с ним — очень красивая картинка! Все, что от него требуется — это слушать, что говорят, а потом стоять и улыбаться! — Ну, если бы он был просто рядовой моделью, ты бы так не держалась за него, — Агнесса со значением приподняла брови и вопросительно посмотрела на Вельзевул. — Наверно, — она не стала спорить, коротко пожимая плечами, — я иногда, и сама не понимаю, какого черта всем нужен именно он. Ты бы только знала, какой он на самом деле мерзавец: наглый, самодовольный, безответственный и эгоистичный скандалист. Он за эти годы вымотал мне последние нервы, — Вельзевул тяжело вздохнула и откинулась на спинку дивана. — Скажи, хотя бы примерно, когда ты его починишь? — Вельз, ты говоришь так, словно он какой-то робот-пылесос или микроволновка, — Агнесса возмущенно нахмурилась. — Пойми, ему потребуется время, чтобы прийти в себя, а мне — чтобы оценить его состояние и начать с ним хоть какой-то диалог. Неделя, а скорее всего — две. — Две недели?! Агнес, две недели?! — Вельзевул резко подалась вперед и была готова вскочить с дивана. — Блять, заказчики похоронят меня и мое агентство. Особенно после того, что он сделал напоследок… — А что он сделал? — заинтересованно спросила Агнесса. — Он на съемках снял очки, — Вельзевул энергично всплеснула руками, — и теперь все, как с ума посходили! — Но ты же говорила, что он наверно даже спит в них, — в глазах Агнесса промелькнуло профессиональное любопытство. — Вот именно! — Вельзевул едва могла усидеть на краю дивана, — годами не снимал и вот… Конечно, он все равно сделал это так, чтобы никто ничего не увидел. Но за то ажиотаж вокруг этого провокационного жеста поднялся на такую высоту… — она картинно закатила глаза. — Вот поэтому, он мне нужен в рабочем состоянии и как можно скорее! Агнесса ничего не ответила, а лишь задумчиво отвела взгляд, словно о чем-то глубоко размышляя. — Прости, но, кажется, теперь мне точно пора, — Вельзевул быстро посмотрела на часы на экране несмолкающего телефона, — иначе оставшиеся демоны тоже побросают свою работу и разбегутся. И прошу, держи меня в курсе! — Конечно, — сосредоточенно отозвалась Агнесса, но ее взгляд выдавал оживленную работу разума. — Я провожу тебя, — быстро добавила она, поднимаясь и подходя к двери. Они дождались такси и простились. Пока Вельзевул спешила к подъехавшей машине, Агнесса смотрела ей в спину, снова погрузившись в раздумья относительно ситуации, произошедшей с Кроули. Она несколько минут неподвижно стояла, запустив руки в карманы белого врачебного халата, после чего неторопливо развернулась и направилась в сторону отделения реанимации.***
Этой холодной ночью Азирафеля снова мучила бессонница и он смог справиться с назойливыми, неприятными мыслями только под утро, которое встретил совершенно разбитым. Он добрался до работы и позавтракал в буфете у мадам Трейси. Но ни крепкий кофе, ни свежие шоколадные круассаны, ни даже долгие, занудные рассказы мистера Шедуэлла о ведьмах не смогли вывести его из сонной прострации, которая никак не способствовала продуктивной работе, особенно сейчас, когда ее значительно прибавилось по очень неожиданной причине. За два дня до Рождественских каникул Гавриил собрал внеочередное совещание, но совсем не для того, чтобы подвести итоги года или поздравить коллег с наступающими праздниками. Сначала он долго говорил о единстве и сплоченности их дружного коллектива, в котором найдется достойное место каждому, кто верен традициям и готов тщательно оберегать и поддерживать их. Потом плавно перешел к вопросам важности библиотечного делопроизводства, а закончил тем, что, учитывая новейшие тенденции развития и введение новых направлений, ему необходим заместитель, которого он видит в лице перспективной, амбициозной и компетентной — Уриил. Он представил ее коллегам, сияя удовлетворенной улыбкой. Присутствующие встретили назначение Уриил поздравлениями и скромными аплодисментами, но Азирафель не мог оторвать от поверхности стола шокированного взгляда, с ужасом оценивая грядущие последствия этого назначения лично для себя. Они же не заставили себя долго ждать, потому что в один день вся его работа стала подконтрольной не только Гавриилу, но и Уриил, которая то ли от желания проявить себя, то ли от более низменного желания — отомстить, взяла под свой придирчивый надзор всю его деятельность. Азирафель пребывал в состоянии уныния и морально готовился к тому, что после праздников ему предстоит погрузиться в настоящий ад бесконечных проверок, отчетов и новых поручений. Но никак не ожидал, что адские муки вполне способны настигнуть его и в доме тетушки Дороти. Он, поддерживая сложившиеся семейные традиции, приехал к ней на Рождество и, конечно же, был очень рад их встрече, если бы она вновь не уговорила его пойти с ней на вечернюю мессу в церковь, а после не пригласила на праздничный обед своих приятельниц с одной из дочерей, которая по-прежнему была не замужем. Все разговоры за столом сводились к банальному сводничеству с недвусмысленными намеками и лукавыми улыбками. Азирафель едва сдерживался и продолжал вымученно улыбаться. Он изредка смотрел на телефон в надежде, что кто-нибудь из его новых знакомых отвлечет его хотя бы незатейливым поздравлением, но телефон предательски молчал. Когда же вечер подошел к концу тетушка вместе и пожилыми подругами настоятельно упрашивала его проводить Глорию до дома. Азирафель был крайне смущен и в еще большей степени возмущен столь неуместным предложением, но отказать так и не получилось, иначе уговоры бы только затянулись. Ему все же пришлось выйти на улицу и под мелким моросящим дождем, с раздражением ощущать, как навязчивая Глория тесно прижимается к нему, бесцеремонно взяв под руку. Азирафель старался идти быстрее обычного, не замечая ярких гирлянд на фасадах домов и забавных праздничных фигур во дворах, что совсем не походило на прогулку с девушкой. А Глория, не смолкая щебетала о популярных вечерних шоу по ТВ, которые смотрела вместе с матерью, о сплетнях про соседей, мимо домов которых они проходили и о прочей утомительной ерунде, которую Азирафель старался не слушать. Он был огорчен тем, что уже второй год подряд вместо уютного рождественского вечера в доме, в котором он вырос, ему приходится терпеть компанию малознакомых ему людей и молчать о том, что они бессовестно вмешиваются в его личную жизнь. Когда они все же добрались до конца улицы, то предприимчивая девушка открыто заявила о том, что дом в их полном распоряжении, пока ее мать в гостях у его тетушки. Она едва ли не силой старалась затащить Азирафеля на воображаемое чаепитие, но его возмущение только усилилось, когда он понял, что все это было весьма ловко подстроено. Азирафель выпутался из цепких рук Глории, быстро извинился и поспешил обратно в дом тетушки, но и там задерживаться больше не собирался. Он сослался на вымышленное срочное дело и вернулся домой в тот же вечер. Он так надеялся отдохнуть в праздники и переключиться с текущих проблем на что-то приятное, но из этого ничего не получилось, поэтому вновь оказавшись в стенах библиотеки, Азирафель не чувствовал ни бодрости, ни настроения, словно он и вовсе не покидал своего рабочего места. Он старался не показывать накопившееся раздражение, когда Уриил несколько раз за день приходила в его кабинет или находила его в архиве и бесцеремонно прерывала его налаженную работу и работу Анафемы новыми срочными поручениями или внезапными проверками. Она, совершенно не стараясь вникнуть во все нюансы, пыталась навязать свою точку зрения по улучшению того, что и так работало безупречно. И вместо того, чтобы потратить время на выполнение важных заданий, Азирафелю приходилось собирать остатки терпения и объяснять Уриил основы документооборота и архивного дела. Но при постоянно нарастающем недовольстве, Азирафелю ничего другого не оставалось, как подчиняться этой неквалифицированной выскочке и отчитываться перед ней еще более тщательно, чем перед Гавриилом. И главное, что обратиться со своим негодованием ему было абсолютно не к кому, разве что он мог обсудить его за обедом с Мэгги, которую, как и всех остальных, несчастье под названием «Уриил» тоже не обошло стороной. Даже проведение еженедельных утренних собраний стало обязанностью Уриил. Она взыскательно выслушивала отчеты, задавала бессмысленные вопросы, высказывала неуместные претензии и требовала повышения эффективности с молчаливого согласия Гавриила, которого такая ситуация, похоже, абсолютно устраивала. Когда же в середине января Гавриил поручил подготовить доклад для выступления на конференции, Азирафель несколько воспрял духом, увлеченно штудируя материал и с интересом вникая в каждую деталь. Он надеялся выступить лично, завести новые знакомства и на этот раз не пропустить книжную ярмарку, но и здесь его постигло разочарование, когда за несколько дней до запланированного выступления, Гавриил потребовал сменить докладчика. И если в прошлый раз Азирафель сумел отстоять право представлять свою работу, то сейчас, лишь попытавшись высказать несогласие, сразу был уличен в неуважении к начальству в лице Уриил, которая не без удовольствия заменила его. Волна обиды и беспомощности захлестнула его, заставляя покраснеть, и он смотрел в их торжествующие лица, но не мог ничего предпринять. Единственным человеком, с которым он мог поделиться своей болью, оказалась Мэгги. Она отнеслась к нему с сочувствием и пониманием, но это было слабым утешением, потому что она, как, впрочем, и он сам, не могла подсказать достойного выхода из сложившейся ситуации. Однако не только на работе Азирафеля подстерегали определенные трудности. Конечно же, обретя уверенность и некоторый опыт в построении отношений, Азирафель посещал публичные мероприятия, где находил новых знакомых, но и в этом, казалось совсем не сложном деле, он столкнулся с разочарованием от своих неоправданных ожиданий. Он и не заметил, как привык посещать дорогие рестораны, считая их вполне обычным местом для встреч. Он пригласил знакомого архитектора приятно провести вечер, но, когда в конце им принесли счет, Азирафель был несколько удивлен сумме, которую они хотя и разделили пополам, но она все же оказалась весьма ощутимой для его скромного бюджета. Он неожиданно понял, что достаточно давно не расплачивался за свой ужин самостоятельно. Азирафель принял неприятное для себя решение сократить количество встреч и выбирал места более тщательно, но иногда особо ловкие приятели и вовсе перекладывали на него эту ответственность, ссылаясь на то, что кто приглашал, тот и платит. В череде поиска новых знакомств Азирафель внезапно столкнулся и предвзятым к себе отношением со стороны девушек, которые удивлялись его вниманию и, как выяснилось, изначально воспринимая его, как гея. Он не до конца понимал, на чем основаны их поспешные выводы, но попытки построить нормальные, в его понимании отношения, пришлось прекратить. Азирафель вновь сфокусировался на представителях мужского пола, заводя случайные разговоры на выставках, в музеях и театрах, но удивленно осознал, что многие слушали его с нескрываемой скукой. Он недоумевал, почему его истории о редких книгах и исторических казусах, всегда казавшиеся ему увлекательными, встречали такое откровенное равнодушие. Хотя он старался знакомиться с людьми своего круга и общих интересов, но они после нескольких встреч просто исчезали, переставая отвечать на сообщения, вероятно, не обнаружив в его лице интересного собеседника. Еще одним, но важным неудобством стало то, что после последнего весьма шумного инцидента с Кроули, хозяин квартиры Р.П. Тайлер встретил Азирафеля на лестнице и высказал ему прямо в лицо претензии о нарушении установленного порядка, тишины и приличия. Азирафелю пришлось унизительно оправдываться за свой ненадлежащий моральный облик и обещать, что подобное больше не повториться. Хозяин холодно принял извинения и стал пристально наблюдать за ним и за тем, как, когда и в каком состоянии он приходит домой. По этой причине Азирафель стыдился приглашать к себе гостей, тем более мужского пола, у которых в свою очередь тоже были проблемы со съемным жильем. Он подумывал о том, чтобы найти новую квартиру, но, увидев цены, лишь вздыхал, просматривая одно объявление за другим и понимая, что нечто выше среднего он просто не может себе позволить. Его очередная попытка развить отношения случилась две недели назад, когда он провел ночь в неуютной дешевой гостинице с неприятным запахом и несвежем постельным бельем в компании незадачливого искусствоведа Чарли Брюера, с которым познакомился в одной из публичных галерей в Ист-Энде. Несколько раз до этого они встречались и мило общались в кофейнях, но на утро Азирафель оказался настолько удручен и окружающей обстановкой и всем произошедшим, что сам принял решение прекратить это знакомство и, быстро одевшись, незаметно покинул номер. Азирафель отчаянно не понимал, когда и почему в его размеренной жизни все пошло не так. Он тщетно пытался искать ответы и сейчас, измученный бессонницей, с безразличием наблюдал, как Ньют, надев белые перчатки, бережно сканирует страницы старинного издания. Азирафель печально вздохнул, отгоняя нахлынувшие воспоминания об этих нескольких месяцах своей новой жизни, на которую возлагал немалые надежды. Но все обрушилось на него в одночасье и теперь он словно тонул в рутине собственного бессилия. И сегодня это ощущалось как-то особенно остро. Словно в его жизни больше не осталось радости, а только бесконечная вереница неразрешенных проблем.***
В течении дня Агнесса Псих несколько раз заходила в отделение реанимации, всякий раз тихо переговариваясь с дежурными врачами и уточняя детали о состоянии Кроули. Прогнозы звучали крайне осторожно: все сходились во мнении, что стабилизация — это вопрос ближайших сорока восьми часов. Когда ее рабочий день закончился, Кроули все еще оставался под постоянным контролем реаниматологов, которые пока не решались перевести его в отдельную палату. На следующий день с самого утра Агнесса была занята приемом других пациентами, но в минуты коротких передышек мысленно возвращалась в стерильную тишину реанимации, куда сразу же поспешила прийти после обеда. Она надела маску и осторожно зашла в индивидуальный бокс, быстрым клиническим взглядом оценивая ситуацию. Кардиомонитор размеренно пищал, а на дисплее отображались показатели давления и пульса — наконец приведенные в относительную норму. В прохладном воздухе пахло антисептиком, а чтобы привыкнуть к яркому свету неоновых ламп глазам требовалось время. Агнесса медленно приблизилась к больничной койке и посмотрела на Кроули. Она никогда не смогла бы узнать в этом бледном, осунувшимся лице, лишенном эмоций того саркастичного, насмешливого и заносчивого человека, за которым с профессиональным интересом и личным любопытством наблюдала на сеансах психотерапии. Он словно постоянно бросал вызов своим отвязным, циничным поведением и шокирующими, намеренно провокационными, высказываниями — не только ей и окружающим, но и всему миру. Но сейчас от той брони не осталось и следа. Агнесса смотрела на его беззащитное лицо с тягостной грустью, пытаясь разглядеть за его извечной маской те истинные, глубоко запрятанные причины, которые привели его к такому отчаянному поступку. Тонкие, обычно столь выразительные черты его лица сейчас словно замерли. И только грудь с липкими пластинками ЭКГ-электродов размеренно поднималась и опускалась, свидетельствуя о том, что он все еще жив. Агнесса Псих посмотрела на время. Критические первые двадцать четыре часа его пребывания в клинике уже истекли, и теперь он мог прийти в себя в любую минуту. Она предпочла бы оказаться рядом, когда это случиться, чтобы проконтролировать ситуацию и первой оценить психологическое состояние. Агнесса бесшумно опустилась в кресло и достала телефон, увидев несколько новых сообщений от Вельзевул. Она, читая их, лишь покачала головой и осуждающе вздохнула, несколько раздосадованная нетерпеливостью подруги, но ответила ей сдержанно и лаконично. Прошло почти два часа. Агнессу несколько раз вызывали к пациентам в соседних боксах, но она неизменно возвращалась к Кроули. В очередной раз она зашла с новым номером журнала по психиатрии, бросила взгляд на монитор и увидела, что медсестра недавно сменила капельницу. Она уже собиралась устроиться в кресле, когда заметила, как темные ресницы на бледном лице внезапно затрепетали. В следующее мгновение Кроули открыл глаза. Он медленно заморгал, рассеянно глядя в потолок, и фыркнул, пытаясь помотать головой, словно желая избавиться от давящего дискомфорта на лице. — Мистер Кроули, — ее спокойный, ровный голос заставил его дезориентированный взгляд медленно сфокусироваться на ней. — Мистер Кроули, все в порядке. Я — Агнесса Псих, ваш психотерапевт. Вы в больнице, — она бережно опустила ладонь на его теплый лоб и убрала мешающие волосы. — С вами все хорошо, — размеренно продолжила она и мягко улыбнулась. — Очки, — хрипло выговорил он и сухо закашлялся, отводя взгляд. — Очки? — с легким удивлением повторила Агнесса Псих, внимательно глядя на него. — Первое, что обычно просят — это стакан воды. — Она отошла и быстро вернулась с пластиковым стаканчиком и трубочкой. Кроули сделал несколько коротких глотков, ощущая обжигающую сухость во рту и горле, но так и не посмотрел на нее. Он передернул плечами и нахмурился. — Вам мешает назальный катетер, — негромко объяснила она. — Через него подается кислород, и пока его нельзя снимать. Так, что прошу прощения, но надеть на вас очки будет физически невозможно. Кроули уязвлено вздохнул, прикрывая глаза. Он пошевелил кистью, стараясь изменить неудобное положение руки, но почувствовал сковывающее напряжение и неохотно повернул голову, чтобы увидеть причину. — Мистер Кроули, — доброжелательно произнесла Агнесса Псих, — вы зафиксированы, пока полностью не придете в себя. Это стандартная процедура, чтобы предотвратить случайное отсоединение датчиков, которые отслеживают ваше сердцебиение, давление и сатурацию. Вы находитесь в отделение интенсивной терапии, и вы в безопасности. Вы можете чувствовать легкую тянущую боль в месте установки катетера на тыльной стороне кисти. Через него подключена капельница, которая помогает вам восстановить силы. Вы меня понимаете? — спросила она, осторожно взглянув ему в лицо. Кроули слабо кивнул, глядя в сторону и облизал пересохшие губы. Агнесса вновь предложила ему воды. — Очень хорошо, — она сделала небольшую паузу, но уверенно продолжила, — мне необходимо оценить состояние базовых реакций. Это не займет много времени. Можете ли вы посмотреть на меня? Агнесса заметила, как напряглись мышцы его шеи, выдавая почти осязаемую неловкость и возможное раздражение. Она терпеливо ждала. Кроули медленно повернулся и посмотрел на нее, но не в глаза, а скорее сквозь нее, в пространство за ее плечом. Она впервые увидела его глаза: яркие, глубокого янтарного цвета с необычной вертикальной формой зрачков, реагирующими на свет ее офтальмоскопа. В первую секунду Агнесса замерла от удивления, едва удержавшись от неуместных расспросов, но быстро справившись с эмоциями, сохранила профессиональный врачебный этикет. — Спасибо, мистер Кроули, — выдержанным тоном, произнесла она, — на сегодня это все. Вам необходим полноценный покой и отдых. У вас под правой рукой находится кнопка вызова медсестры. Просто нажмите, если что-нибудь будет необходимо. Мы продолжим завтра утром, — Агнесса с осторожностью и утешением сжала его предплечье. Кроули промолчал. Он остался один, ощущая слабость, легкую тошноту, а его бессмысленный взгляд заторможенно скользил по стенам и потолку. Вокруг раздражающе пахло стерильной чистотой, а во рту снова чувствовалась сухость, но Кроули вновь прикрыл глаза, когда услышал шаги медсестры. Она приглушила свет и передвинула штатив капельницы, вводя через катетер точную дозу успокоительного, которую назначила Агнесса Псих и, закончив необходимые манипуляции, бесшумно вышла. Кроули устало вздохнул и вскоре почувствовал, как тяжелеют веки, медленно погружаясь в сон. Агнесса завершила вечерний обход и заполняла электронные карты пациентов, когда дошла до карты Кроули. Она с неподдельным интересом задумалась над тем, что следует написать — частичная гетерохромия, аномалия развития зрачков, последствия травмы или просто контактные линзы? Агнесса остановилась на стандартном описании состояния и решила пока не упоминать о необычности его глаз, но внутри ее одолевало не только научное, но чисто человеческое любопытство. Она провела в размышлениях несколько минут и пришла к выводу, что утром попытается тщательнее присмотреться и заново оценить увиденное. На следующий день Агнесса Псих пришла в отделение реанимации раньше обычного, в связи с поступлением новой пациентки с подозрением на суицид, на этот раз дочери богатого владельца сети отелей в Лондоне. Она закончила первичный осмотр, сделала несколько назначений и обратилась к дежурному врачу: — Как наш пациент из третьего бокса? — Стабилен, но неразговорчив. Только попросил у Кэтрин воды, когда она снимала назальный катетер. На вопросы о самочувствии отвечать не стал, — коротко объяснил врач. — Я смотрю ты совсем не удивлена? — Не удивлена, — Агнесса сдержанно кивнула. — Я проведу диагностику и оценю его психическое состояние. Возможно, он больше не нуждается в фиксации, и мы сможем избавить его от физического унижения. Так ему станет гораздо легче. Дежурный, соглашаясь, кивнул и Агнесса Псих направилась к боксу. — Доброе утро, мистер Кроули, — негромко обратилась она, подойдя к койке и глядя на его все еще бледное лицо, сухие, обескровленные губы и приоткрытые глаза. — Как вы себя чувствуете? — Он не ответил и не повернулся, игнорируя ее присутствие. Агнесса Псих посмотрела на дисплей монитора, проверяя показатели и снова взглянула на Кроули. Она почти год наблюдала за ним три раза в неделю на групповых сеансах и у нее успело сформироваться предположение о том, каким должно быть сейчас его поведение. Она ожидала увидеть его недовольство, раздражение или даже агрессию от испытываемой беспомощности, но видела лишь апатию, боль и отстраненность в выражении его лица. И это было тревожнее. Агрессия — это энергия, попытка отстоять свои границы. А то, что она видела сейчас, больше походило на полное опустошение, на последствия тяжелой психологической травмы, которая заставила саму суть его личности отступить вглубь себя. Его показная уверенность на сеансах всегда казалось ей лишь щитом, который сейчас словно пошел глубокими трещинами, обнажая внутреннюю боль. Агнесса медленно потянулась к руке, ощутив физическое тепло его кожи, и отстегнула фиксатор. — Вы можете принять удобное положение, но не забывайте, что датчики кардиомонитора и внутривенный катетер все еще подключены, — она обошла койку, снимая фиксацию полностью. — Вы хотите пить? — сохраняя участие и доброжелательность спросила Агнесса. Кроули неохотно кивнул и зашевелился, пытаясь приподняться. Его руки заметно дрожали, когда Агнесса передала ему стакан воды. Он сделал глоток, не поднимая взгляда. — Вы можете все еще ощущать тремор, головокружение, тошноту и тахикардию. Это нормально для вашего состояния, но это скоро пройдет, — заверила она, принимая его молчание и неловкость ситуации, в которой он оказался. — Мистер Кроули, мне необходимо задать вам несколько вопросов и провести короткий осмотр, чтобы сделать заключение о вашем состоянии. Поверьте, это совсем не из праздного любопытства, а лишь для того, чтобы вас, как можно скорее, перевели из реанимации в палату с более комфортными условиями. Вы поможете мне? — располагающим тоном спросила Агнесса. Кроули отпил из стакана, стараясь, чтобы его руки не дрожали так сильно. — Мои очки, — бесцветно произнес он. — Я должна еще раз извиниться, мистер Кроули, но находясь в отделении реанимации, лицо пациента должно оставаться полностью открытым, чтобы врачи всегда имели возможность оценить состояние не только по мониторам, но и по выражению, движению глаз и мимике. Ваши очки принесут в палату вместе с вашими личными вещами. И как только перевод будет разрешен, вы сможете надеть их, — ровным тоном ответила Агнесса Псих. Она внимательно смотрела на него, все еще ожидая проявления его эмоциональной реакции, но он лишь нахмурился, плотно сжав губы, и снова сделал глоток воды. — Мне нужно прояснить некоторые моменты, — осторожно начала Агнесса, воспринимая его сдержанное молчание, как согласие ответить ей. — Вы знаете какой сегодня день? Кроули отрицательно покачал головой. — Вы помните, как здесь оказались? — продолжила она, но его ответ вновь был отрицательным. — Что последнее вы помните? — Серое небо за окном, — неохотно ответил Кроули, но, ощутив ее пристальный взгляд, сухо добавил. — Я не помню, где я находился и какой был день, — он устало вздохнул. — Да, я понимаю. У вас временная амнезия, но это абсолютно нормально для данной ситуации и память вскоре восстановится, — успокаивающе произнесла Агнесса и Кроули отчетливо хмыкнул. — Мой голос, вы слышите его как обычно? — уточнила Агнесса и Кроули, не поднимая глаз, вопросительно изогнул бровь. — Я имею в виду, вы слышите меня отчетливо или слегка приглушенно? — Достаточно, чтобы понять смысл, — ответил Кроули, глядя в пустой стакан. — Хорошо, — кивнула Агнесса и добавила, стараясь, чтобы ее просьба прозвучала, как можно деликатнее. — Необходимо оценить реакцию зрачков на внешнее раздражение. Пожалуйста, посмотрите на меня. Кроули бесшумно, но глубоко вздохнул. Его темные ресницы дрогнули, и он повернул голову, на этот раз глядя ей прямо в глаза. Агнесса собиралась пристально рассмотреть необычную патологию, задать уточняющие вопросы об остроте зрения и других медицинских факторах, но вместо этого ошеломленно замерла, натолкнувшись на то, что выражал его взгляд. Открытый, печальный, надломленный. Она увидела перед собой не просто глаза — она увидела внутреннее состояние. То самое состояние, в котором пребывал Кроули, и оно не имело ничего общего с физической болью, а лишь обнажало глубочайшее душевное страдание. Оно прорывалось наружу против его воли — в тот миг, когда организм был больше не способен на защиту. И это было поистине откровенно. Повисла напряженная пауза, которая длилась какие-то секунды, пока они смотрели друг на друга. Агнесса сжимала в руках офтальмоскоп, которым так и не воспользовалась, потому что, как психотерапевт, увидела намного больше, чем просто опытный диагност. Она заметила, как по его лицу пробежала мрачная тень стыда, усталости и бессильного раздражения. Кроули первым разорвал зрительный контакт, болезненно нахмурившись, и опуская взгляд на смятый в руке бумажный стакан. — Спасибо, — тихо произнесла Агнесса, стараясь за своим непроницаемым взглядом не выдать тех мыслей, которые мгновенно закрутились в ее голове, — думаю, что ближе к вечеру вас смогут перевести в палату, а пока я попрошу медсестру заменить капельницу, — она бегло посмотрела на штатив и отступила на шаг назад. — Я сегодня еще зайду, чтобы проверить вас перед переводом, а пока отдыхайте. Агнесса Псих еще раз коротко взглянула на Кроули и вышла, закрывая за собой дверь. Она сделала запись в карте и дала медсестре подробные указания относительно своих назначений. Уже собираясь направиться в свой кабинет, она обратила внимание на новое сообщение, в котором Вельзевул написала, что ждет ее в холле клиники. Агнесса продолжительно выдохнула, но ей ничего не оставалось, как спуститься вниз. Вельзевул, запустив руки в карманы пальто, мерила нервными шагами пространство вдоль длинного ряда кресел. — Привет, я оказалась поблизости и решила заглянуть, — начала она без предисловий. — Ну, что там? Он в адеквате? Я хотела поговорить. — Привет, — сдержанно улыбнулась Агнесса и жестом пригласила Вельзевул в более уединенный угол холла, подальше от посторонних. — Как я и писала, он все еще в реанимации, а туда не пускают никого, кроме лечащих врачей. Его физические показатели почти в норме, а вот над психологическими придется поработать. И я бы просила воздержаться от посещений. — Это еще почему? — Вельзевул резко вскинула брови. — Потому что я догадываюсь о содержании вашего разговора, а точнее обвинительного монолога с твоей стороны. Я понимаю, что тебя переполняет от накопившихся проблем, причиной которых он стал. Да, он виноват, но твои бурные излияния — это последнее, что ему сейчас нужно для полноценного восстановления, — терпеливо, но уверенно пояснила Агнесса. — А мне кажется, что подобная встряска пошла бы ему на пользу, — Вельзевул вызывающе сложила руки на груди. — Поверь мне как психотерапевту: подобная эмоциональная перегрузка только усугубит его душевное состояние, — настаивала Агнесса, — которое и без того … — Душевное состояние? — перебила Вельзевул, повышая голос, но Агнесса укоризненно посмотрела на нее. — Ты бы знала мое состояние, после того, что этот мудак… — Вельз, прошу, прекрати, — тихо произнесла Агнесса, но в ее тоне чувствовалась непререкаемая твердость. — Ты доставила его ко мне в клинику, а значит под мою ответственность и теперь он мой пациент. Поэтому я прошу не игнорировать мои рекомендации. Так что на ближайшие две недели необходимо оставить его в покое, пока я способствую его психологической реабилитации. Поверь его состояние очень хрупкое и оно требует поддержки. Любая триггерная ситуация может откатить процесс к острой фазе. Ты просила меня вернуть его работоспособность. Именно этим я и занимаюсь, и прошу только одного — не мешать мне во всем разобраться, — она с долей непоколебимого спокойствия смотрела на Вельзевул, которая, казалось, не могла устоять на месте, нервно покачиваясь. — А как, черт возьми, мне разобраться со всем этим дерьмом… — сквозь зубы процедила Вельзевул и раздраженно вплеснула руками. — Я готова оказать тебе любую помощь, — примирительно предложила Агнесса, — выбирай время и мы встретимся там, где будет удобно поговорить о наболевшем. Вспомни, мы так уже делали и тебе всегда становилось легче. Я же не только психотерапевт, но и твоя подруга, в конце концов. Вельзевул отрывисто выдохнула и достала из кармана телефон. — Что ж, мне пора, Агнесс, и я подумаю над твоим предложением, обещаю, — она устало усмехнулась, — мне действительно нужно выговориться, но не жди, что я буду выбирать выражения. — Это не проблема, ты же знаешь, — Агнесса располагающе улыбнулась. Попрощавшись с Вельзевул, Агнесса Псих торопливо поднялась к себе в кабинет. Она достала из ящика стола стопку блокнотов с записями, которые были сделаны во время сеансов и педантично разложила их по порядку, погружаясь в сравнительный анализ. Следующие несколько часов ушли на то, чтобы, сверяя ключевые маркеры состояния Кроули из разных периодов, выстроить хронологию, выявить причинно-следственные связи и поэтапно восстановить события. Каждая запись, пометка, итоговое резюме после сеанса пробуждали конкретные воспоминания. Ситуация медленно прояснялась, давая ей некую уверенность в понимании того, что с ним происходило. Агнесса так глубоко задумалась, что не заметила, как ручка в ее пальцах выводила витиеватые узоры на полях блокнота, пока там не вырос целый лес из переплетенных линий. В ее голове сложилась лишь рабочая гипотеза, основанная на клинической проницательности и наблюдательности и Агнесса решила, что попытается подкрепить ее более очевидными подтверждениями, когда будет снова беседовать с Кроули. Ведь его терапия в рамках запланированной стабилизации предполагает и ежедневные встречи с ней, поэтому в голове Агнессы Псих сложился определенный план их дальнейшего взаимодействия. Она тезисно зафиксировала этот план на чистой странице блокнота, первые пункты которого были направлены на мягкое установление контакта, и задумчиво откинулась на спинку кресла.***
Кроули перевели в отдельную палату ближе к вечеру. В небольшой комнате с мягким светом и тишиной он впервые за эти дни принял сидячее положение и медленно осмотрелся. Здесь не было яркого неонового освещения, постоянного писка мониторов и неприятного запаха стерильности. Окно с плотно закрытыми жалюзи, прикроватная тумбочка, а на ней бутилированная вода, стол, кресло, шкаф и темный прямоугольник плазмы на стене. Кроули устало вздохнул, потер глаза и заросшую щетиной щеку, случайно задевая катетер, закрепленный на тыльной стороне кисти, как напоминание о том месте, в котором он все еще находился. Он несколько раз обвел взглядом палату, заметив на столе свою черную кожаную сумку, которую обычно брал в поездки, и слабо усмехнулся, подумав о Мюриэль. Скорее всего, именно она собрала необходимые ему вещи и привезла сюда. Кроули поднялся слишком резко и сразу же почувствовал небольшое головокружение, но совладал с собой, забирая сумку на кровать. Он расстегнул молнию, методично извлекая содержимое, пока не обнаружил внутри помимо вещей телефон и темные очки, которые сразу же положил на тумбочку. Экран телефона ожил, как только он коснулся его и десятки сообщений о пропущенных вызовах и непрочитанных смс всплывали одно за другим. Кроули пролистал ленту до конца, так и не прочитав ни одного из них. На вежливые ответы о случившемся у него не было сейчас ни сил, ни желания. Так же как не было их на болезненную рефлексию воспоминаний, которые постепенно наполняли сознание, как следствие отступающей амнезии. Кроули отложил телефон и некоторое время неподвижно просидел на кровати, глядя пустым взглядом в стену напротив, пока не почувствовал, как сон медленно накрывает его. Агнесса Псих негромко постучала в его палату около одиннадцати утра и осторожно приоткрыла дверь. Кроули сидел на кровати, поджав одну ногу под себя — в черной футболке с длинным рукавом и мягких домашних штанах того же цвета. Его глаза снова скрывали темные очки, когда он повернул голову, реагируя на ее появление. — Доброе утро, мистер Кроули, — доброжелательно поприветствовала Агнесса, проходя в палату и располагаясь в кресле около окна, за которым пасмурное зимнее небо нависло над крышами домов. — Доброе утро, — сдержанно отозвался Кроули, медленно расправляя плечи. — Как ваше самочувствие сегодня? — участливо спросила она. — Вы выглядите лучше. — От ее привычно-проницательного взгляда не ускользнули некоторые детали: его лицо было гладко выбрито, а кончики огненных волос оставались немного влажными после душа. Пальцы больше не дрожали. — Спасибо, здесь… неплохо, — произнес он негромко, откладывая телефон в сторону, и вновь неловко задевая катетер на руке. — Всего пара дней, и его снимут, — мягко пояснила Агнесса, заметив, как Кроули потирает место крепления, заклеенное пластырем, и невольно хмурится. — При условии хорошего аппетита в капельницах не будет необходимости, — добавила она. — Вас все устраивает или есть какие-нибудь пожелания? — Кофе, — слабо усмехнувшись, ответил Кроули. — Какой вы предпочитаете? — спросила она, улыбаясь. — Черный без сахара, если можно — двойной. — Конечно, — кивнула Агнесса. — Наши ежедневные встречи, начиная с завтрашнего дня, будут проходить в моем кабинете, а там есть кофемашина. Так что считайте, что вы приглашены. — Спасибо, буду признателен, — Кроули вежливо улыбнулся, опуская взгляд. В короткой паузе их любезного диалога, Агнесса внезапно поймала себя на странной мысли: наличие темных очков на лице Кроули утратило для нее всякий смысл. Они больше не являлись преградой для более точного восприятия его состояния. Он предсказуемо надел их, пытаясь вернуть себе защиту и контроль, но теперь они не мешали ей видеть и понимать то, о чем целый год на групповых сеансах она могла лишь предполагать. — Мне необходимо задать вам несколько вопросов о том, что произошло, — Агнесса осторожно прервала тишину, продолжая смотреть на Кроули. Его тонкие губы на мгновение дрогнули. — Не для того, чтобы судить, а для того, чтобы прояснить некоторые моменты и понять, как нам двигаться дальше, — ровным тоном продолжила она. — Они могут показаться вам неприятными, и все же постарайтесь ответить на них честно. — Хорошо, — приглушенно отозвался Кроули. — Что вы помните о том дне или днях перед тем, как вы оказались здесь? — спросила Агнесса, ее блокнот лежал на столе, но она не спешила открывать его. — Я был дома. Один, — ответил Кроули, сухо добавляя после короткого молчания. — Я устал, пытался расслабиться после съемок. — Как именно? — спросила Агнесса, понимая, что ей придется продвигать разговор самой. — Я выпивал, — уточнил он. — Как долго? — Не помню… наверно несколько дней, — Кроули пожал плечами. — Вам это помогало? — ее взгляд был полон внимания. — Вероятно, — неопределенно хмыкнул Кроули и замолчал, глядя в сторону окна без намерения продолжить. — Вы приняли валиум, потому что алкоголь не смог дать вам желаемого расслабления? — Агнесса чувствовала его отстраненность, но не могла допустить, чтобы он окончательно закрылся. — Я не рассчитал дозу, — после долгого молчания неохотно произнес Кроули, гулко сглатывая и скрещивая руки на груди. — Люди часто принимают валиум, когда пытаются отключить невыносимые чувства, — вдумчиво произнесла Агнесса и от ее опытного взгляда не ускользнуло то, как на мгновение лицо Кроули исказило уже знакомое ей выражение боли. — А после они просто больше не приходят в сознание. — Это не было суицидом, — напряженно выдохнул Кроули, опуская голову и подпирая подбородок костяшками пальцев, сжатыми в кулак. — А чем это было? — Агнесса предчувствовала, что он может выйти из себя в любую минуту, но намеренно добавила. — Что вы так отчаянно пытались заглушить в себе? Кроули молчал слишком долго, выдерживая тягостное давление ее пристального взгляда. — Я хотел… — он наконец заговорил, но нахмурившись прервался, стараясь продолжить ровно, без надрыва, — просто хотел оказаться в тишине. — Тишина для вас — это отсутствие боли? — спросила Агнесса после паузы, терпеливо подводя его к признанию. Он так и не ответил. Тем самым, еще более красноречиво подтверждая ее предположение о своем состоянии и о том, что его боль не имеет ничего общего с физической усталостью, выгоранием на работе или другими внешними факторами, озвученными Вельзевул. — Мистер Кроули, — тихо обратилась Агнесса и он нехотя посмотрел на нее, — только душевная боль способна причинять мучения, которые невозможно ничем заглушить. И она всегда возвращается снова. Но ее можно озвучить, можно разделить, проработать и пережить. Именно для этого я здесь. И я всегда готова выслушать, если вы сможете довериться мне. Агнесса замолчала, но продолжала видеть, как он скован этой болью и насколько не готов сейчас даже приблизиться к тому, чтобы заговорить о ней. Кроули не казался безразличным, скорее болезненно надломленным, как человек, который пережил острый кризис, но еще не собрал себя заново. Именно с этим ей и предстояло работать и постараться, чтобы для него эта ситуация не повторилась в дальнейшем. — Спасибо за честность, — признательно произнесла она, забирая со стола блокнот. — У нас еще будет время. Две недели. Мой кабинет на втором этаже. В конце коридора серая дверь с табличкой. Встретимся завтра в одиннадцать и выпьем кофе? — Агнесса радушно улыбнулась. — Хорошо, — сдержанно произнес Кроули, отвечая слабой улыбкой. Он оставался сидеть на кровати до тех пор, пока за ней не закрылась входная дверь, а после поднялся и подошел к окну, глубоко запуская руки в карманы. На улице потемнело и низкие сизые тучи уже предвещали приближающийся дождь.***
Ритм жизни в клинике был подчинен строгому распорядку, который включал в себя осмотры лечащим врачом и психиатром, групповую терапию по психообразованию, когнитивно-поведенческой терапии, рецидив-профилактике, а также группы взаимопомощи, медикаментозную поддержку в случаях проблем со сном и выборочные тесты на алкоголь и наркотики. Агнесса знала и не была удивлена тому факту, что Кроули не посещал ни одной групповой терапии и не принимал назначенные препараты. Она не пыталась настаивать, понимая, что излишнее давление может только усугубить его состояние. Он не стремился к общению с медперсоналом, оставаясь отстраненно вежливым, но чаще просто молчаливым, не высказывая никаких просьб, претензий или недовольства. Следующим утром Кроули пришел в ее кабинет вовремя в узких джинсах и водолазке, привычный черный цвет которых сейчас только подчеркивал его бледность. Он неторопливо осмотрелся, замечая книги в высоких шкафах, большое окно и диван, на котором расположился с самого края, закинув ногу на ногу и опуская руку на широкий подлокотник. В его движениях не было ни неловкости, ни расслабленности, лишь сдержанность, обусловленная необходимостью своего присутствия здесь. Агнесса, как и обещала, сварила кофе — черный, крепкий, двойной и они пили его в тишине, пока она не заговорила на отвлеченные темы, которые Кроули поддерживал, но не развивал. Агнесса внимательно наблюдала за ним и каждое его движение, выражение лица или ответ дополняли картину его состояния. Второй и последующие сеансы проходили в той же атмосфере немногословности со стороны Кроули. Постепенно Агнесса отметила показательную составляющую их разговоров — он ровно говорил о фактах, без напряжения уточнял детали, когда она просила более развернутого ответа, но стоило ей хотя бы косвенно затронуть тему его чувств, боли, ощущений или прошлого, то его ответы становились общими, расплывчатыми и уклончивыми. Кроули делал это мастерски, без намека на раздражение, сарказм или иронию, но паузы становились длиннее, а его внимание все чаще концентрировалась на чашке кофе. Агнесса не злилась и не давила. Она понимающе улыбалась и меняла тему, лишь мысленно фиксируя и внутренне ощущая глухую профессиональную усталость: все ее слова и действия были выверены до мелочей, но к окончанию первой недели результат их взаимодействия пока так и оставался нулевым. Окно ее кабинета выходило в небольшой больничный дворик, который пациенты клиники использовали для прогулок, отдыха и курения в часы свободные от терапии. После очередного сеанса Агнесса, обдумывая все услышанное, подошла и выглянула в окно, увидев привычно прогуливающихся и беседующих на лавочках пациентов. Она обвела взглядом пространство, заметив присутствие Кроули. Он курил в одиночестве в самом отдаленном углу дворика, остановившись напротив высоких зарослей сирени, которые уже предчувствуя скорое наступление весны, набрали тугие почки. Кроули неторопливо затягивался, ровно выдыхая сигаретный дым. Казалось, что он внимательно рассматривал вытянувшиеся побеги, еще не покрытые листвой, но уже ожившие после зимы. Он вальяжно прошелся вдоль длинного ряда кустарников, изредка задерживаясь и осторожным движением отгибая и поглаживая гибкие ветки. Агнесса улыбнулась, наблюдая за ним. Когда они встретились на следующий день, она вновь попыталась медленно подвести Кроули к разговору об отношениях, взаимодействию и чувствах между людьми. Но, как и прежде, натолкнулась на непробиваемую стену, как только речь зашла о нем самом. Он не позволил себе эмоций, только отвел взгляд в сторону окна, но сразу перевел обратно, словно увидев там что-то неподобающее. Агнесса не сдержала улыбки и тихо рассмеялась. Кроули слегка нахмурился, не понимая, что могло ее развеселить. — Я уже несколько дней замечаю, как вы смотрите на окно. И каждый раз отворачиваетесь, словно увиденное задевает вас, — Агнесса располагающе улыбнулась, окинув взглядом сначала Кроули, а потом собственный подоконник. — Ваши растения просто кричат о помощи, — сказал Кроули после недолгой паузы, сделав небрежный жест кистью, и нахмурился чуть сильнее. — Вы так отчетливо их слышите? — спросила Агнесса, пронизывая его взглядом. Кроули бесшумно вздохнул и не ответил, вновь обращая свой взгляд к чашке недопитого кофе. — Что ж, тогда прошу вас помочь им, — Агнесса тепло улыбнулась, смещаясь на кресле чуть в сторону и открывая ящик стола. Она перекладывала внутри какие-то вещи пока не положила на столешницу канцелярские ножницы. — Я буду вам благодарна, потому что совсем в этом не разбираюсь. Кроули удивленно приподнял брови, совершенно не ожидая нечто подобного и вновь посмотрел на растения, скептически скривив губы, но все равно поднялся, оставляя на столе чашку и забирая ножницы. Он неспешно подошел к окну и, склонив голову набок, внимательно осмотрел горшки, потрогал почву, прикоснулся к листьям и повернулся к Агнессе: — Зачем они здесь? — спросил он тихо, но неожиданно серьезно. — Э-ммм, — Агнесса поняла, что выглядит растерянной, затягивая с ответом, — для создания благоприятной атмосферы, я полагаю, — произнесла она, с любопытством глядя на него и неуверенно добавляя. — Кажется, они способствуют улучшению воздуха. Кроули выразительно хмыкнул и отвернулся. Он методично перенес горшки на рабочий стол Агнессы, оставив на подоконнике лишь тот, которым решил заняться в первую очередь. Сухие листья и вытянувшиеся побеги он обрезал с поразительной ловкостью и точностью, отодвигая на другой край длинного подоконника. Агнесса, оставаясь сидеть на своем месте, наблюдала за спокойными, уверенными движениями его рук. Его лицо оставалось непроницаемым, но даже сквозь темные очки она видела выражение его взгляда, направленного на растения, — теплого, увлеченного, почти нежного. Она неожиданно осознала то, о чем говорила Вельзевул, — и, что сама Вельзевул, никак не могла понять, озвучивая в их разговоре свое усталое недоумение: какого черта именно он нужен всем на этих глянцевых обложках? Кроули был красив. И эта красота в нем выходила далеко за рамки стандартов модных изданий. Его тонкий профиль, его изящная пластика тела, его осанка и взгляд были наполнены каким-то необъяснимым, загадочным трагизмом. И это делало его по-настоящему уникальным и неотразимым даже в таком простом деле, как обрезка растений. Такое невозможно сыграть. Такое можно было только пережить и продолжать носить глубоко в себе. И теперь Агнесса это понимала. Кроули, заметив на себе чуткий, пристальный взгляд, посмотрел на нее немного растерянно поднимая брови. — Вам нужна помощь? — мягко спросила Агнесса. В ответ он молчаливо кивнул. Она поднялась, обогнула стол, и остановилась рядом с Кроули. Он осторожно передал ей ветвистые, но сильно укороченные побеги растения, а сам занялся перестановкой и укреплением опоры. — Это какой-то плющ? — спросила Агнесса, впервые обращая внимание на листья и стебли. — Нет, это — клеродендрум. Лиана, — пояснил Кроули, — ей требуется пространство, но нельзя давать вытягиваться. — Хорошо, я запомню, — Агнесса, улыбаясь, кивнула. Кроули слабо усмехнулся и бережно обвил побегами часть вертикальной опоры. Он занялся следующим растением с пестрыми сложными листьями, а Агнесса, оставаясь рядом, принесла бутылку с водой для полива и собрала в пакет уже обрезанные сухие листья. Она продолжала осторожно наблюдать за ним, не вмешиваясь в процесс, но и не отстраняясь. — Я недавно снова вела группу в том помещении, где вы ухаживали за цветами. Помните? — после некоторого молчания произнесла Агнесса. Она стояла лицом к Кроули, прислонившись к подоконнику. Он сдержанно кивнул. — Тот цветок в большой кадке, я не знаю названия… — Олеандр, — подсказал Кроули, не глядя на нее, и продолжая формировать следующее растение. — Да, очевидно, он, — Агнесса улыбнулась и добавила. — Он расцвел. Я за столько лет никогда не видела его цветущим и это выглядит потрясающе, — в ее голосе звучало восхищение. — Какого он цвета? — спросил Кроули, не отвлекаясь от душистых перистых листьев, которые растер в руке. — Он — ослепительно белый, с тонким приятным ароматом, — ответила Агнесса, со значением отмечая. — Я слышала, что белые цветы — это символ чистой, искренней любви. Кроули замер. Его пальцы непроизвольно сжали ножницы сильнее, чем требовалось. Он опустил голову чуть ниже, коротко сглотнув, и Агнесса отчетливо увидела его неловкое смущение. — Вы тогда обратили на него внимание, проявили участие, дали ему шанс, — ровно продолжала она, доверительно улыбаясь, — и у него появились силы, чтобы зацвести. Это произошло благодаря вам. Кроули молчал. Медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, он разжал пальцы, отложил ножницы и развернул цветок ближе к свету. В каждом его движении чувствовалась напряженная скованность. Агнесса стояла рядом, но он не смотрел на нее. А ее слова повисли в воздухе — нежные, белые, словно невозможные. Он не знал, как принять их и как на них ответить. Она тихо вздохнула, отвела взгляд от его печального профиля и посмотрела на растения. Теперь они стояли на подоконнике аккуратные и ухоженные, как молчаливое свидетельство его заботы. — Наверно, мне нужно принести пульверизатор? — негромко спросила Агнесса, заметив остатки пыли на поверхности листьев. — Да… можно, — несколько рассеянно отозвался Кроули, подавив отрывистый вздох, — … это будет полезно, но только не для пеларгонии. Ее не опрыскивают. Когда последние процедуры по уходу были завершены, Кроули вновь расположился на диване, а Агнесса в знак благодарности сварила еще кофе. Они вновь пили его в молчании, пока она не попросила Кроули подсказать ей названия цветов, чтобы иметь хоть какое-то представление о том, что растет на ее подоконнике. Он деликатно согласился, но все еще казался несколько эмоционально отдаленным. После окончания сеанса Агнесса задумчиво склонилась над блокнотом, делая на полях новые заметки на этот раз еще более развернутые и подробные. Вторая неделя запланированной психотерапии медленно подходила к концу и в один из вечеров Агнесса засиделась в своем кабинете допоздна. Она, перечитывая все свои записи за год групповой терапии и почти за две недели индивидуальной, ощущала профессиональное бессилие, но не была готова принять профессиональное поражение. Кроули оставался на удивление последовательным в своем поведении, сохраняя сдержанную, вежливую отстраненность в течение всего этого времени. Он не дал ей ничего, кроме того, что она видела в нем каждый день. И в то же время дал ей все для того, чтобы она решилась сделать тот шаг, к которому сейчас так тщательно готовилась. Этот сеанс был их предпоследней встречей и перед ним Агнесса, ожидая Кроули к назначенному времени, ознакомилась с врачебным заключением о его физическом состоянии. Оно не вызывало никаких вопросов — все медицинские показатели пришли в норму. И сегодня ей предстояло дополнить эту картину своим психиатрическим заключением, чтобы уже завтра Кроули смогли выписать. Он постучал в дверь ее кабинета ровно в одиннадцать, и Агнесса доброжелательно отозвалась, приглашая его пройти. Пока она варила крепкий кофе, Кроули подошел к растениям на окне, с интересом осматривая их состояние. Теперь он делал это каждое утро, а после занимал свое место на диване и неторопливо пил кофе, пока Агнесса не начинала терапевтический сеанс. Но сегодня эта пауза непривычно затягивалась. — Мистер Кроули, — ровным тоном обратилась Агнесса, — вам удалось за эти две недели отдохнуть и хотя бы немного побыть в тишине? Кроули вопросительно изогнул бровь, потому что привык к тому, что их беседы обычно начиналась иначе. — Да вполне, — настороженно произнес он, — настолько — насколько это было возможно. — Хорошо, — Агнесса улыбнулась. — Мне хотелось бы верить, что вы смогли получить хотя бы чисто символическую помощь с моей стороны. Кроули внимательно посмотрел на нее и отставил чашку в сторону. — Я собираюсь кое-что сказать вам, мистер Кроули, — начала Агнесса, а ее голос звучал глубоко и спокойно. — Вы не обязаны отвечать. Вы не обязаны даже слушать. В любой момент вы можете подняться и уйти. И я приму это. Но я буду говорить, потому что… это, возможно, мой последний шанс, — она смотрела на него прямым, открытым взглядом. — Я слушаю, — тихо произнес Кроули. — Я наблюдала за вами почти год на групповых сеансах и две недели — здесь. Я вижу, как вы держите дистанцию, не позволяя себе сказать ни единого лишнего слова. И как виртуозно возводите стены. Если раньше это были стены из сарказма и иронии, то теперь это стены из подчеркнутой вежливости. — Агнесса обратила внимание на то, как он невольно выпрямился и его поза утратила даже минимальную расслабленность, которую она стала замечать в последнее время. — Но что за этими стенами? — спросила она, пронизывая его испытующим взглядом. Кроули предсказуемо промолчал, всего лишь беспокойно качнув ногой. — Я вижу за этими стенами — боль, — прямо произнесла она, а ее взгляд стал понимающим и мягким, почти гипнотическим. — Много боли: глубокой, пронзительной, порой нестерпимой, но главное — невысказанной. И это боль очень сильного человека. Несломленного. Волевого. Талантливого. Но подавляющего ее существование и отрицающего ее причины. Агнесса заметила, как Кроули опустил глаза. Даже его темные очки не помешали ей увидеть это короткое защитное движение, но она продолжала говорить: — Иногда вместо промывания мозгов нужна всего лишь любовь, мистер Кроули, — ее пристальный взгляд был всецело направлен на него. — Да, вот так просто — всего лишь любовь. И человек… который не станет лечить или менять, а просто будет рядом. Тот, кто примет вашу боль без осуждения и будет просто любить. Потому что только любовь способна исцелить такую боль, как ваша — давнюю и разрушающую. Его взгляд, исполненный горечи застыл, челюсти плотно сжались, а маска вежливого спокойствия невольно дрогнула. Агнесса была уверена, что сейчас Кроули резко поднимется и уйдет, но он оставался неподвижен. Только его пальцы на мгновение нервно задрожали, и он с силой сжал подлокотник дивана. Агнесса глубоко вздохнула, словно собираясь озвучить нечто очень личное и от того особенно значимое. — Но мистер Фелл не смог… — тихо произнесла она. Кроули внезапно вздрогнул, резко поднимая на нее шокированный взгляд, — но не потому что слаб или неопытен, а потому что он не сможет принять вас и ваши отношения, пока не примет себя. — Откуда вам… — задушено выдавил Кроули, но осекся, отворачиваясь и напряженно выдыхая. — Я видела, — спокойно произнесла Агнесса, — как он смотрел на вас, а вы смотрели на него. Как он неловко краснел, когда с восхищением осторожно наблюдал за вами. Как смущался, отвечая на вопросы об отношениях, понимая, что вы слушаете. Как ревновал, поддаваясь на ваши милые провокации. Вы тоже это видели и привязывались с каждым разом все сильнее, почувствовав в нем — свет, чистоту и искренность, которую так долго искали. Кроули тяжело молчал, до боли прикусывая губы и уязвленно глядя в пол. — Но он ушел, — с неподдельной горечью продолжала говорить Агнесса, — потому что хотел изменить вас, но не попытался понять. Он так и будет продолжать ходить по кругу: приближаться, пугаться, отступать. И снова… каждый раз разбивая ваше нежное сердце. — У меня нет нежного сердца, — болезненно вырвалось у Кроули. — Нет — оно есть: нежное, хрупкое и ранимое, — мягко, но решительно произнесла Агнесса, — иначе бы вы здесь не оказались. Иначе бы вы не пытались заглушить мучения алкоголем и не приняли бы валиум, чтобы перестать чувствовать то, что так сильно его терзало. Вы бы просто смогли забыть и жить дальше, позируя в свете софитов и наслаждаясь заслуженным признанием. Кроули судорожно сглотнул и шумно выдохнул. Он машинально потянулся к карману брюк, вытащил пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. Белый удушливый дым поднялся вверх в небольшом пространстве кабинета. — Извините… — опомнился он после нескольких глубоких затяжек, когда осознал, где находится и затушил сигарету в чашке недопитого кофе. — Ничего страшного, — успокаивающе произнесла Агнесса. — Я всего лишь хотела, чтобы вы поняли, что я вижу вашу боль. И для этого мне было необходимо сказать вам правду. Кроули напряженно смотрел в сторону окна, сжимая в руке пачку сигарет. Агнесса несколько минут молчала, а ее взгляд, блуждая по поверхности стола, остановился на часах. Время сеанса почти истекло. — Единственное, что я бы хотела знать, потому что у меня на это нет ответа — почему вы так отчаянно нуждаетесь в любви? — Агнесса осторожно посмотрела на Кроули, негромко добавляя. — Все дело именно в этом. И, возможно, вы могли бы ответить… Она молчаливо отвела взгляд и поднесла к губам чашку, делая глоток давно остывшего кофе. Кроули поднялся, и не произнеся ни слова, покинул ее кабинет. Агнесса медленно откинулась на спинку кресла и развернулась спиной к входной двери. Она какое-то время незряче смотрела на пустую стену, а после устало прикрыла глаза. Кроули невыносимо хотелось закурить, как только он закрыл за собой дверь. Он спустился вниз и вышел во двор, стремительно направляясь в самую отдаленную его часть. Кроули глубоко затянулся, нетерпеливо выдыхая и затягиваясь снова. Внутри все продолжало дрожать и его грудь резко поднималась и опускалась от прерывистого, сбивчивого дыхания. Он старался не думать. Не слышать в своей голове ее голос и не фиксировать в памяти ее слова. Но это происходило против его воли. Кроули пропустил обед, предпочитая оставаться в палате, а за ужином выпил лишь чашку чая. Когда за окном стемнело, он попытался уснуть, но разум, словно издеваясь над ним, наполнял сознание мучительными образами. Кроули закрывал глаза и отворачивался к стене, но все попытки забыться заканчивались тем, что он снова ложился на спину и обессиленно смотрел в потолок. Это напоминало ему состояние ломки после кокаина, только без дезориентации и галлюцинаций. И от это было еще страшнее. Несколько раз посреди ночи он выходил курить и подолгу мерил шагами внутренний двор клиники, прикуривая одну сигарету от другой. Он переступал через лужи и смотрел в темную высь. Звезд не было. И после дождя по небу плыла рваная серая мгла. Только под утро непрерывный калейдоскоп мыслей иссяк и Кроули уснул прямо в одежде, устроившись поверх одеяла. Время неизбежно приближало начало сеанса, и Агнесса поймала себя на том, что уже несколько раз за последние десять минут посмотрела на часы. Она получила утренний отчет о состоянии своих пациентов за прошедшую ночь и тревожное ощущение, касательно одного из них, вызывало у нее настороженность. Он не спал. Он провел большую часть ночи во дворе с сигаретой. И это могло означать только одно — нестандартный шаг, который она предприняла накануне, отступив от профессиональной этики, дал ему повод для размышлений. Когда в одиннадцать раздался глухой стук в дверь, Агнесса, сама того не ожидая, непроизвольно вздрогнула, словно уже решила для себя, что Кроули не придет. — Доброе утро, — приглушенно произнес он, медленно заходя в кабинет. — Доброе утро, — ответила она, доброжелательно улыбаясь. Он выглядел излишне собранным, но уставшим, привычно присев на диван и закинув ногу на ногу. — Кофе? Как всегда двойной? — спросила она, отодвигаясь от стола и собираясь подняться. — Да, спасибо. Сегодня с одной ложкой сахара, если можно, — попросил он. — Конечно, — Агнесса с пониманием кивнула. В этот раз тишина между ними была почти осязаемой и Кроули понимал, что Агнесса не станет ее прерывать, даже если они проведут в ней все время, отведенное для сеанса. Вчера она сказала все, что могла, а возможно даже больше, чем было положено. Он видел, что она не ждет от него ответа и примет его молчание, как принимала его все эти две недели. Но Кроули, сделав несколько глотков горячего кофе, поставил чашку на стол. Его взгляд смущенный, слегка растерянный беспокойно блуждал по кабинету пока не остановился на Агнессе, которая смотрела на него, как и всегда — терпеливо, проницательно и радушно. — Наверно, это самая ужасная из банальностей… которые вы слышите изо дня в день, — произнес Кроули со слабой усмешкой и неловкостью, — но я благодарен вам за поддержку, — он тонко улыбнулся, продолжая говорить немного сбивчиво. — Вы были рядом в этот сложный момент… — он скривил губы, прикусывая щеку изнутри. — Ваше присутствие, ваши слова и… ваше понимание, — он сделал вынужденную паузу. — Это много значит для меня… И это искренне… поверьте. — Напрасно вы так о банальности, — Агнесса тепло улыбнулась, — это совсем не похоже на то, что я обычно слышу. Мне приятно, что наше совместное время не осталось вами незамеченным. Кроули сдержанно улыбнулся и опустил глаза. — Я понимаю, что вы хотели бы услышать совсем иное… — он коротко сглотнул и прерывисто выдохнул сквозь приоткрытые губы, — вы хотели, чтобы я ответил… — он нервозно провел рукой по волосам и, тягостно нахмурившись, покачал головой, — но… я … я не могу об этом говорить. Агнесса некоторое время молчала, продолжая сопереживающе смотреть на него, а после тихо произнесла: — Ничего, значит вы еще не совсем готовы, — Кроули медленно закивал, не поднимая глаз, — но если вы когда-нибудь решитесь, то я буду рада вас принять и выслушать, — она положила на стол и пододвинула ближе к Кроули свою визитку. — Надеюсь, что ее не постигнет участь предыдущей, — Агнесса лукаво улыбнулась. Кроули тихо усмехнулся, забирая визитку со стола и на этот раз убирая в карман. Они простились. И в душе Агнессы все-таки оставалась маленькая надежда на то, что если она снова и увидит Кроули, то это будет при других обстоятельствах, когда его жизни больше не будет ничего угрожать. Спустя неделю Агнесса Псих утром зашла в свой кабинет, обнаружив на столе нечто необычное. Растение в горшке. Его крупные махровые цветы были нежно-рыжего цвета с тонкими красноватыми прожилками. К цветку прилагалась короткая записка: «Гибискус. Поставьте ближе к солнцу. Опрыскивать можно. Вы точно справитесь». Агнесса едва не рассмеялась, непроизвольно вспомнив слова Вельзевул: «Ты бы только знала, какой он на самом деле мерзавец: наглый, самодовольный, безответственный и эгоистичный скандалист». Она улыбнулась и покачала головой, мысленно дополняя уже от себя: «Даже не близко».
