Атараксия чувств

Сыроватый прибрежный воздух опутывал легкие липкой паутиной: хотелось сделать глубокий вдох и отдаться пенным волнам, разбивающимся о прибрежные каменные выступы. Незаметно пологой завесой на землю опустились сумерки и зажглись вдалеке, в маленькой деревушке у подножья Коя-сан, крытые мхом торо, а здесь светом отдавала только белобокая луна, беспорядочными мазками отражаясь в водной глади. Это казалось расписной картиной великого художника, сотворенного в порыве страстных чувств к природному искусству; доныне — мечтой. По щиколотку утопали в прохладном океане ступни, и оставленные на илистом песке следы размывались каскадом блестящих волн. Шум прибоя приятно опутывал порывы чувств в груди сладковатым примирением, и теперь мысли раздирала приятная пустота простора. Деревянные домики на крепленных опорах тянулись по линии берега стройной линией: ветхие, они принимали только особых гостей, местные жители только взимали плату за превосходный ночлег средь океанский пучин. Мягкий взгляд золотистых глаз в последний раз оглядел покоящуюся в колыбели волн тьму ночи и, парень с умиротворенной улыбкой, покачиваясь, медленным шагом отправился вглубь плетенных домиков. Зажглась расписанная цветочным орнаментом свеча, и постепенно первая восковая капля скатилась в глиняную подставку. Аромат лакового дерева впитался в легкие легким головокружением: обычно жгли на ритуалы при служении, сейчас — для атмосферы. Фитиль прогорал неспеша, и пламя игриво мерцало на стене тенями, когда парень перенес на небольшой котацу рядом. Тяжелый вздох прорезал безмолвие — рука спустилась ниже, к поясу, и он слабо потянул за оби-дзимэ, крепко сжимая плетенный шнур в руках. Тело казалось невесомой пушинкой, а внутри пробивались, подобно весеннему ростку, волнительная тревога и вместе с тем — сладостно-мучительное предвкушение. Сквозь непроглядную тьму ощущалось мягкое прикосновение: ладонь трепетно огибала подбородок и приподнимала, дыхание перехватывали нетерпеливые поцелуи. Скользнул по запястьям шнур оби-дзимэ, и он связал их воедино крепким узлом — тугость нитей расползалась покраснениями кожи, на ней же отразились его невесомые поцелуи. Беспомощность снедала изнутри, как мягкая кисть, она колебала душевное равновесие пятнами красок, расползающихся в груди страстным желанием. Поцелуи касались запястий и ниже, спускались беспорядочной дорожкой до шеи, где красным пятном расползался небольшой укус — порывы чувств бывают с примесью нетерпеливости: рванными. Он стягивал с плеч темные полотна кимоно и оголял ключицы, пройдясь по острым выступам кончиком носа. Тело под ним сдерживало тяжелое дыхание, что ограненным клубком сцепило горло — пыталось поддаться ласковым касаниям, но только бессильно под давлением припадало к стене. — Итэр…? — С тихим зовом дергался скромный огнь свечи, и вдвоем они замирали в бескрайней тишине. Бережно он огибал его губы и цеплялся за них в глубоком поцелуе, стараясь сорвать драгоценный стон, покуда спускалось с плеч и талии кимоно. Только белоснежные плетения фундоси прикрывали пах, и тонкими пальцами парень поддевал туго натянутые ткани. — Не надо… там… Мх. — Судорожный стон сорвался с губ под мягкую улыбку, и нетерпеливо поцелуи укрыли сквозь ткань эрогенную зону. — Это ведь не первый раз, правда? — Мне пришлось… — сухой смешок вырвался из глотки, и опустошенно он прикоснулся пальцами к губам. — Тебе не стоит делать этого, если подобное до сих пор тревожит, — сиплый голос резал слух и будоражил кровь, но парень старался сдерживать сладковатое нытье соблазна в груди. — Всё хорошо, просто расслабься, позволь мне сделать это… — Поцелуи покрыли кожу чуть выше паха, и он осторожно спускался ниже, наблюдая за тревожной реакций. Во тьме завязанных глаз касания ощущались томными прикосновениями, и мелкая дрожь расползалась со сладким вздохом, срывающимся с губ самурая. — Здесь хорошо? Зубами цеплялся он за плотно натянутые ткани и стягивал, пальцами обводил чувственную зону паха и огибал ствол члена, невесомыми поцелуями покрывая выпирающие вены. Аккуратными и точечными касаниями оставлял жженные следы губ и поднимался выше — до головки — кончиком носа очерчивая её контуры. Взгляд улавливал малейшие изменения: как поддавался он вперед с тяжелым дыханием и беспомощно пытался вырваться из крепких пут, как дергался уголок его губ и сжимались пальцы ладоней за простыни. Заведенные над головой руки ныли от обездвиживания, но это придавало пикантность ощущениям, что клубились внизу. Губы вбирали головку полностью и слабыми прикосновениями пальцы спускались до основания: он наслаждался процессом, сдерживаемыми стонами, которые разрывали грудь связанного самурая. Мысли путались у обоих, сосредоточиться получалось только на скребущих на сердце порывах жажды, что прорезали толстые стенки и рвались наружу с током крови. Непроизвольно брови поползли к переносице, и самурай напряженно вздрогнул: горячее дыхание не задержалось на коже головки, и теперь поцелуями парень украсил ствол и потом — вбирал до основания, плавными движениями пальцев скользя верх-вниз. Спазмами сковало горло, и урывками вырвалось дыхание Сяо — мешанина чувств затмила разум волнующим туманом страсти, сквозь который пробуждалось только рваное ощущение внизу. Оно таяло со временем в истлевший огарок, точно воск купленной свечи, который до ожогов прожигал пах, и Сяо задыхался от головокружения, словно обожженный пламенем. Он звал его по имени судорожным вздохом, и Итэр покрывал ствол глубокими поцелуями. Игра, безмерно пронизанная игольчатым наслаждением, искры которого остро впивались в онемевшие запястья. Покалывания внутри спускались к паху — язык срывал хриплый стон прикосновением к выступившему предэякуляту, старался обвести головку языком, довести до оргазма. Взгляду представала слишком манящая картина смущенной слабости самурая, а Итэр хотел большего — запечатлеть и запереть её, заковать цепями в помутневшем сознании. — Не сдерживай стоны, — пальцами он зажал уретру, не позволяя ему достичь пика. — Мне приятно слышать их. — Итэр… — Протяжный голос и спёртое дыхание, он поддавался вперед его пальцам, что оплели член, и судорожно шептал его имя с приторной сладостью: — Итэр… пожалуйста… — Попроси хорошо. Сяо. — Золотистым бегающим взглядом он обвел прикусанные от удовольствия губы, и со сдержанной улыбкой потянулся к нему. Переплелись только судорожные вздохи: он замер в паре сантиметров от его приоткрытого рта и с ласковым смешком приник, увлекая в глубокий продолжительный поцелуй. — Я всё ещё жду. — Беспорядочными касаниями он покрыл выгнутую шею, судорожно дернулся кадык. — Сяо. Сложно сдерживать чувства, когда они без остатка снедали сознание, смазанными ударами окропляли изнеженное прикосновениями тело, и сладкая волна возбуждения накрывала тело. Покуда свободная рука парня скользила вновь до основания и слабые касания пальцев отзывались болезненным громким стоном. — Я без ума от тебя, Сяо… Ты знаешь это? — Шёпот на теле; мурашки — по коже, он поддавался вперед и, путаясь в сладостной паутине тьмы, отзывался хрипло: — Солнце… Я… — Отрывисто вырывались слова, и горло спутывала приторная истома поцелуев. — Ещё чуть-чуть… пожалуйста. Мне непривычно… но… — Приятное чувство, да? — Кончиками пальцев он щекотливо прошелся внутренней части бедра. — Я знаю… хорошо это знаю, Сяо. Я представлял тебя каждый раз, когда делал это сам… — Звучало смущающе, но когда захватывает эйфория, проглатывать слова — невозможно; покуда состояние тревожит его — или вовсе нет — нужно подчиняться во всем. Белесая сперма перепачкала ладонь, и поступательными движениями вверх-вниз он растер её по стволу, пристальным взглядом наблюдая за вздымающейся прерывисто грудью: скованным дыханием. Опьяняющее наслаждение — высший его пик — укрыл тонким занавесом сознание и спутал мысли; ощущения и только они распирали грудь, сладостно укутывая в тумане соблазна. От кончиков пальцев туго связанных ладоней до низа распространялось ласкающее онемение, и чуть рьянее выжигали грудь тяжелые вздохи. Головокружение не сравнить с алкоголем, немая дрожь натянутой струны чувств расползалась по телу ровным строем мурашек — Итэр покрыл поцелуями нетерпеливо. «Господин не может подчиняться — вассал не имеет права доминировать» Скользнул внутрь палец — тянуться было неудобно — и сладостная усталость липко опутала тело. Купленное специально масло отдавало приторно-нежным ароматом, и узкая комната наполнилась жженным запахом цветов, возможно, догорала свеча. Неяркое пламя плясало, бросая размытые тени сплетенных тел на противоположную стену, завешенную всевозможными рванными тканями. Надрывный стон разбавил закостенелую тишину комнаты — Итэр слабо упал на грудь самурая, пальцем скользя внутри. — Это неправильно… — Дрогнул сипло голос, и телом Сяо безуспешно дернулся: руки надежно были связаны, взгляд прикован к кромешной тьме. Обострились только чувства, внутри натянутые подобно струне. — Итэр… Ты не должен… так унижаться передо мной. — Сяо… — Мягко отдернул парень слабым прикосновением к губам, совсем невесомым и тонким. — Что правильно, а что нет — судить только нам, некто свыше не полезет в кровать. — Это… — Спертое дыхание всё ещё кружило голову. — Солнце… не надо. — Прости, — слабый смех мешался с судорожным стоном — второй палец скользнул внутрь. — Я не смогу исполнить данную тобой роль, я больше не хочу играть кого-либо… позволь мне оставаться собой? Хотя бы здесь, рядом с тобой… — Губы сплелись вновь — обездвиженный, он даже не имел сил притянуть его к себе и удержать. — Расслабься, хорошо? — Я не могу… — хрипло тянул он; прикосновения к талии и чуть ниже — шуршало в груди сердце, от спертого дыхания давило. — Ты можешь. — Отозвался он тягучим голосом, нежным и бархатистым, ещё таким сладким — слух обострился до легкого шепота, который порождал приятные мурашки. — Итэр… — Звучало будто бы жалко, и немое смущение отразилось легким комом в горле. — М-м-м? — Потянул он в ответ, любезно касаясь губами острого выступа подбородка. — Я люблю тебя. Масло стекало по внутренней стороне бедра, свечной огарок трепетал непослушно и прощально, и душная комната, переполненная благовонным ароматом, погружалась во тьму. Точно прикрытая пыльная книга, законченная пьеса и оставленная игрушка — все они покоились в забытье ночного мгновения, но воспоминания о них продолжали жить. Отзываться тягучей негой ностальгии по ушедшему, храниться в памяти — в пыльной коробке её отдела. Вздох тягостно вырывался из груди — больше похожий на болезненный стон, — он тонкими иглами пронзал кожу и током расползался по ней. Тленность чувств — догорало сердце, сожженное томительными предчувствиями; внутри скомкано оплетала густая сеть их плетений. Учащенное биение — звенящий шум в ушах, только слабые вздохи просачивались сквозь помутневшее сознание и поглощала карательная темнота из-под ресниц. Замыленным взглядом впивался парень во мрак терпкой ночи и прикрывал в удовольствии — головка и целиком член — он вбирал его до основания, глотая ртом воздух. — Сол-лнце… — слабо шептали губы, покуда Итэр насаживался глубже, пытался двигать тазом и опускаться — чуть глубже и рьянее, как стоны, срывающиеся сипло и сдержанно. — Я… Однако он сковывал его долгими томительными поцелуями, пальцами зарывался во взлохмаченные пряди волос и тянулся к связанным запястьям. От онемения кожа отдавала болезненной синевой, стянутая плетенным шнуром, — прикосновения — шорох и бархат любви, оплетающий наручами. Искусно пальцы вплетались в натянутые скрепы: тугой узел поддавался и скованные ладони на ощупь оплетали его пальцы. Телодвижение отдавалось скупой болью, контрастно внизу разгоралось пламя трепетного удовлетворения. — Только не снимай ткань, хорошо? — Вплетался он губами и увлекал в истомленный поцелуй. Расползалась по телу волнительным приливом жажда, и все рьянее становились толчки внутри — пальцы самурая впивались в талию. Неудобство скрашивали только утопические ощущения, странные и головокружительные, до слабого онемения тела. Один большой котёл чувств: страсть и нежность, порочность и сладкая желанность — перемешанное томными касаниями, оно выжигало на сердце клеймо этих отношений. В плену плетений терялся рассудок — пальцы самурая он тянул и целовал с приторной нежностью, утягивая в рот. — Итэр… — Голос слишком хриплый, и это возбуждало более. Он прикусывал пальцы несильно, оставляя исчерченный ободок зубов. Телодвижения все более не подвластны: они разобщенно действуют вопреки здравому смыслу — всё более истовыми движениями он насаживался до основания, всё более сладострастные стоны срывались с губ и бережным шёпотом он звал по имени: — Сяо… Сяо… мх… — Пальцы впивались в напряженные лопатки его спины, исчерчивали незаметные следы-царапины. Бесчувственную боль красило только безбашенное удовольствие. Подушечками пальцев он прикасался к себе нежно: скользил по головке члена и спускался до основания — знал, где услада кружит голову и захлестывает эмоции до пика. Ещё немного — и слабо тело водрузилось на грудь самурая; внутри все, как натянутая до предела тетива, трепетало от истомной неги. Стоны вырывались уже непроизвольно; хаотичные движения и жалкие порывы — всё смещалось в единообразную кляксу их томного поцелуя. Бескрайний всплеск эмоций переплелся в единую нить — всё глубже захватывала страсть, тяжелее удары сердца и интенсивнее толчки. Хлюпанье и сиплое дыхание: в густой тьме срывался с петель занавес бесчувственных кошмаров и обреченных расставаний. Густая сперма перепачкала сплетенные в объятии тела, и сиплый стон скрасил прощальное безмолвие комнаты; выгоревший огарок покоился на деревянной подложке, маслянистый запах впивался в сбитое дыхание. Итэр бессильно припал к груди самурая, отдышка вырывалась наружу, спертая и тяжелая, грудь раздирало громкое сердцебиение. В ушах пронзительно отдавал звенящий шум, хотелось безучастно повалиться на смятые покрывала и устало прикрыть глаза. — Сяо. — звал нежно и отрешенно, дыханием лаская мочку уха. — Прости… — слабые поцелуи сковали горло самурая, и тот податливо выгнул шею, безвольно падая в объятия теплых одеял и утягивая за собой Итэра. Бескрайняя пустота взора наконец отступила — теперь перед ним узкая комната и обрывки тканей, погасший огарок и хрупкое тело, погрязшее в сладости порочности. — За что? — Медленно он оглаживал его по макушке и спускался до вздрагивающих плеч, тело горело и спутано было сознание. — Я ни в чем не виню тебя… — Сяо… — Что такое, солнце? — невнятно и сонно вторил он, пригретый объятиями смятых одеял. — Я тоже люблю тебя.

***

Солёность океана щипала грудь, дуновение ночного ветра укачивало, как колыбель, и напевало непонятную мелодию, доподлинно известную только ему. Продолговатая дорожка следов тянулась вдоль линии берега, утопали в илистом песке ступни, промёрзшие от холода размытых вод. Впереди серебром размывалась водная гладь: на неё ложились отпечатки лунного света кристально-чистого небосвода. На нем, как на темном полотне, искусно вышитые золотистыми нитями вкрапления, переливающиеся разными цветами, мерцающие. Разлитые из невидимого кувшина воды тумана покрывали местами мерно качающуюся гладь океана, окутывающую продрогшие до щиколоток ноги. Легко он приподнимал одеяния, что согревали тело от закостенелого холода, и шагал по невидимой линии вдоль берега. Ночная мгла опутывала тело слабыми вервиями: он зябко ступал по исчерченному направлению волн, и неслышно в грудной клетке билось сердце. Движения слегка болезненные: он спотыкался не раз и ноги будто не держали, тряслись, но неустанно продолжал следовать вперед, в ночи — время точно таяло в сознании. Замереть и всмотреться: внутри от масштабности спирало дыхание, и легкие сжимались, ластились к стенкам груди, словно ватные листы. На губах — смиренно-умиротворенная улыбка, глаза прищурены слегка, и золотистые ресницы мягко укутывают истомленные зрачки. Взгляд утопал во тьме: картины страшные и приятные мелькали, и самые значимые отрывки, и что-то ценное и дорогое — мимо проносилась целая жизнь, наполненная цветовой гаммой чувств. А сейчас было спокойно, точно все смылось приливом огромной волны, что окатила щиколотки. — А здесь и правда красиво… — рядом непреклонно возвышался мальчишка в расписном красном кимоно — он, как цветок, распускался в ночной красе. — Мама ведь любила бескрайние просторы морей? — Да… Любила, и правда, — сиплым голосом согласился он. — Теперь я понимаю почему. Океан… Море — на самом деле не играет роль, какие просторы простираются перед нами, всё это захватывает масштабностью нас, маленьких людей. Знаешь, я вспомнил, какое звучное имя она имела. — Правда? — Её звали Мюриэль — «море» и «яркость». Ей подходит. — Почему ты вспоминаешь об этом сейчас? — вопросительно склонила голову на бок тень, размыто вглядываясь в потертый волнами блик луны. — Не знаю, возможно, припоминаю её рвение в эти бесконечные просторы свободы, теперь и понимаю, насколько велики эти горизонты, насколько величественны… Она говорила, в них кроется ее счастье… — А твоё? — Несмело задал он вопрос, пальцами вплетаясь в рукава кимоно — привычка осталась неизменной. — Моё? Наверное, я тоже нашел его, счастье… В самом близком мне человеке… — Легкий взгляд задержался на изгибах маленького тела, и тень расплывчато улыбнулась в ответ. — Тебя всегда беспокоили чувства: терзания от одиночества были невыносимы, любовь слишком больна и редка… А сейчас? — Сейчас жизнь меняется… — Он присел рядом и поравнялась с невидимым взглядом малыша. — Все те чувства, знаешь, беспричинного волнения, тревоги и страха, глубоко сидящие внутри и укрытые маской — это всё распалось, покинуло мою грудь. Теперь я ощущаю только спокойствие, такую прилежную умиротворенность и покой. — Ресницы дрогнули, и пальцы легко скользнули по одежде в области груди, ощущая внутри ревностное сердцебиение. — Это вроде называют атараксией? Но след его уже покоился в бескрайнем океане чувств — мальчик шел, не оборачиваясь, и только когда плечи его погрязли в водной пучине, взглянул прощально, склонившись учтиво. Его омыли волны памяти, грёзы сладких снов — он исчез с прояснившийся улыбкой на лице. Только дуновение прилива донесло немые слова прощания — они были последними. Он не заметил и не услышал шагов — не увидел, замечтавшись, тень поверх песочных тканей, которая скользила плавно и мерно, точно плыла. На голову водрузилась легкая адзирогаса, плетенная из тонких бамбуковых ветвей, и рядом в безмолвии присел самурай — теперь единственный его человек — накрывая промерзшую ладонь своей, ещё теплой. На кристально-чистом полотне небосвода расплывался бессмертный лунный лик, не очерненный грузными тучами. Глубоким взглядом сидевший рядом Сяо всматривался в исчерченную волнами гладь горизонта и мечтательно-мягко улыбался. Сейчас спокойно, — тепло.