Атараксия чувств

Горячая вода смывала толщу пены, сквозь которую прорезались золотистые пятна его волос — они прямые и густые, и сложно подобрать сравнение, когда прочесываешь тяжелую копну пальцами, зарываясь все глубже. Перед ними маленькое мутное зеркало, размытое разве что каплями, которые оставляли продольные следы и срывались вниз, гулко разбиваясь. В этом небольшом помещении, насквозь пропитанным парами, были только они и, пожалуй, их тяжелое дыхание, что отпечатывалось на коже партнера. Мягким касанием Сяо обогнул его шею и притянул за подбородок, накрывая поцелуем взволнованно прикусанные губы — жаркая капля канула в бездну организма и растворилась в ней примесью. Страх расползался с легкой дрожью желанности: Итэр цеплялся за шею и утягивал в объятия — болезнь всё же возымела эффект над ослабевшим телом. Однако никто противился сладостному порыву, и покуда они вдвоем в этом Богом забытом месте средь величественных горных пейзажей, они неразлучны. Пальцы неловко сплетаются, точно впервые, и Итэр зябко ежится на мерзлом кафеле, покуда они следуют на территорию открытых источников по длинному коридору. Здесь они вдвоем — слишком поздний час — правда, изначально Сяо наотрез отказались пускать из-за преступной метки, но мешок монет откупил. Обещали закрыться через час, но стоит подсыпать горсть, и процедуру любезно продлят, так что ночь казалась бесконечной. Слабо рассеивался над головой рыжеватый свет тётина, украшенного складным веером и кистью, а впереди высился клубами пар, стелился на прозрачной водной глади, обрамленной гладкими камнями. Вокруг пустовали голые деревья, и только в темном небе неустанно продолжали разгораться звезды — в последние дни рассеивалась непогода, и абажурное солнце неловко проглядывало из-за тяжелых туч. Морозный воздух окутал легкие, тела объяла прохлада — медленным движением он утянул за собой самурая в объятия горячих вод и нетерпеливо прижал к тесанным камням. Губы в паре сантиметров, а пальцы плелись, как и теплые взгляды, которыми они одаривали друг друга в порыве сладкой неги. Сердце разрывало грудь глухими ударами, горло сковывали тихие стоны, которые тянулись неспешно, когда Сяо целовал открытую шею и оставлял болезненно-красноватую метку. — Остановись… — шептал он бессвязно и более зарывался в темные волосы самурая. — Прости… — Теперь только дыхание скользило по шее и редкие поцелуи задерживались слабым касанием. — Я не хотел заходить далеко… пока не захочешь этого ты после… прошлого раза… — Всё в порядке, я знаю, ты не причинишь мне боли, — расслаблено шептал он, пока воды все более утягивали его тело в мирный покой. — Я бы хотел миллион раз выразить свои любовь к тебе, но слова… лишь брошенные на ветер россказни; действие, внимание — это показатель. По крайней мере для меня. — Он повернул голову в его сторону и одарил нежной улыбкой. — А что для тебя ценно? — Ты. — Откровенность сорвалась с губ, он не стал сдерживать её в груди. — Неважно, что будет это, мне важен только ты. — К слову, Сяо… Как все это время ты жил, скитаясь? — Он пальцами прошел по его груди и предплечью и спустился к татуировке, нанесенной выше локтя. — Больно ведь? — Ладонь крепко сжали, и самурай твердо взглянул на хрупкое тело перед ним, утягивая в жаркие объятия — пар не давал вздохнуть. — Больно, — мерно отчеканил он, спускаясь по выпирающим позвонкам к талии и замирая: Итэр невольно вздрогнул и пальцами вцепился в лопатки. — Прости, тебе все еще стоит привыкнуть. Больно, да, и страшно. Меня карали даже не на родине, а в знакомом мне лишь поверхностно городе, правда, я даже не знал за что. Тогда навязал себе, что это моя вина — не уследил, однако важные люди шептались иначе. Я скрылся в бедных селениях и остался там среди гадких улиц, как сбежавшее дикое животное, может, тогда им и был. В знойные дни покинул этот город и год просто бродил по стране в попытке отыскать временный приют — но все сторонились одного моего жалкого вида. Моей целью было родное княжество, но даже там крылатая весть была известна давно, и меня просто отвергли. На мой рассказ кивнули понимающе, обвинили тебя и послали официальный отчет, о собственной версии происшествия, а потом и вовсе уничтожили все имеющие сведения: сказали, распяли. Я лишился имени и фамилии, пристанища средь этих людей, и меня направили в Кодзусиму. Живописное место среди пенных волн, но относились к нам как к нелюдям, там мы не имели права ни говорить, ни делать что-либо против мнения главного. За вину одного платили пятеро, поэтому когда я сбежал… Возможно, их уже нет в живых. — Горестный вздох сорвался с его губ, и взгляд очертил изгиб в небе. — Я был как слепой котенок, бежал, а куда — неизвестно, и как именно — не помню. Меня безрадостно встретила провинция Овари — и именно оттуда я начала путь в Киото в попытке отплатить тебе за перенесённые мною пытки. Каково же рвение, но убить должен был лишь я себя… — Расслабленно он взглянул из-под ресниц на покоящегося в воде по грудь парня и мягко огладил его намокшую челку, зачесывая назад и склоняясь в поцелуе. — Но я рад, что всё вышло именно так. — Ты ненавидел меня, да? Все эти года, пока я терялся в чувствах, ты жил лишь одним. — Неловко Итэр отвел взгляд, и щеку окатила сорвавшаяся слеза, которую тот болезненно утёр мокрыми ладонями. — Просто минутный порыв слабости, не стоит обращать внимания. Мне тяжело бороться с тем, чему я всегда уязвимо подчинялся. Теперь мне, правда, чуть спокойнее… Всё хорошо. — Он вновь приник к его груди, вслушиваясь в размеренный стук сердца. — Когда ты рядом, мне гораздо спокойнее… Горячий пар уплывал клубами в небо, а вдали расплывались невысокие хребты снежных гор — трескались неслышно хромые ветви. Луна проглянула и скрылась за сизой тучей, и на небе рассеяно замерцали россыпью бриллианты звезд.

***

Рассеяно горели огни тётинов, покоящиеся на плетениях голых ветвей, освещая путь вглубь сада. Изображенный на них герб семьи тускло отбрасывал тень на истаявшие снежные ковры, и первые жухлые листья просачивались сквозь прогалины. На время празднества слугам было разрешено покинуть поместье, остались некоторые, названные более-менее честными в обращении с другими. В одиноких коридорах тянулся по полу морозный воздух распахнутых сёдзи, они таскали хвойные ветви и вплетали в них распустившие цветы слив, перевязывая толстой нитью — плели ситекубай. К торжеству приобретали и выставляли кадомацу — две молодые сосенки, между которыми была натянута симэнава с вплетенными неё яркими цветами. Обычаи твердили: это приносит благополучие и покой, и дом — священное место, под крышей которого собирается вся семья. Поэтому сколько ни гуляй по проселочным дорогам или районам шумного города, на наткнешься не только на соломенные украшения, но и богатые плетения ветвей вакадзари — декоративных связок из огромного оэби, листьев папоротника, комбу и дайдай. Всё охватывалось жгутом из пучка рисовой соломы и другими символами счастья и удачи — каждый отыскивал внутри себя миротворца, который сочинял очередную композицию заснеженной поры. Снег уже редел, и близился канун о-сёгацу, который в этом году выпадал на более поздние числа февраля — небо окрашивалось густыми темными красками, и звезды были все более частыми гостями, рассеивался мрак. Перед ветхими деревянными домишками теперь, не затухая, светился ночной фонарь, освещая путникам дорогу. Они следовали на главную площадь, место проведения обещанного торжества, откуда можно легко добраться до горного храма до мольбы Богам. Тянулись по вытоптанной тропе, крепко сцепив ладони, дыхание спирало от тяжелого воздуха или смущения, но у обоих играла легкая улыбка. Самурай не изменял обычаям, сколько бы Итэр не предлагал подобрать порядочного цвета одеяния, — носил привычные темные тона. Парень же отказался от привычно белоснежных красок и спокойного тона, и теперь ясеное кимоно подчеркивало его статный образ и выделяло золотистый цвет глаз. На запястье плетётся тонкий браслет и мягкая пушнина обрамляет чуть выше, и плечи, укрывая от прохлады. Они следуют за веселой толпой: всюду сеет запах сладковатое масло хвои, ими усыпан меховой ковер снега чуть поодаль. Густой свет пленяет взгляд путников, и кучкой они глазеют по сторонам, пока встречают их городские с поклоном и пожеланиями. Они ветвятся подобно тучному дереву, что высится у императорского замка, украшенного фигурными колобками. Расписной линией тянутся ятай по главной улице, и проскакивает по воздуху ёкаем сладковатый запах моти — отбивают где-то вдалеке рисовое тесто, и тянутся руки торговцев с любезными пожеланиями. Всюду рдеют вывески, а потом исчезают, остаются вдалеке, забытые людским сознанием. Дорога к Киёмидзу-дера занимала достаточно времени, и горные хребты уже расплывались в ночном покрове, и только торо достаточно освещали каменные выступы лестницы. Любопытными глазами взирали на них смольные птицы и уносились в обратно в чащу, гулко хлопая крыльями. Поговаривали, это ёкаи, и озирались лица теперь боязно и всё равно плелись бесконечным потоком в ворота огромного храма. Здесь собиралась вся знать и нынешняя верхушка, им в этом празднестве была отделена особая роль и предназначена речь. Он знал, что встретит ее именно здесь. — Всё хорошо? — Самурай вопросил шепотом на ухо, крепче сплетая пальцы. — Здесь всюду снуют представители главной семьи и твои дальние родственники. После того инцидента, ты уверен, что нам стоило подниматься именно сюда? — Всё будет хорошо, я пообещал ей увидеться вновь и поблагодарить. — Мягкая улыбка расплылась на его лице, и легкий изгиб губы показался Сяо слегка волнительно-натянутым. — И ведь ты защитишь меня, правда? — Я не смог однажды, так почему именно этот раз особенный? — Он притянул его чуть ближе и в безликой толпе масок оставил на макушке Итэра сдержанный поцелуй. — Сейчас я путник, даже без катаны. — Это не играет роли, ты защитишь даже голыми руками, — убедительно прошептал, и из-под ресниц проглянул его томный взгляд. — Человек, что познал утрату, будет отчаянно сопротивляться новой. Впереди загорались, казалось, бесконечно тусклые огни, что парили, но лишь весели, прицепленные за тонкую нить. На ветру качались слабо, и трепетало внутри тепло света, что осыпало мягкими бликами лицо. Задерживать взгляд на огненных отблесках, как смотреть на звезды: они где-то вдалеке, но повсюду, и стоит только протянуть руку, быть может, сожмешь это трепещущее пламя в ладони, вдохнешь в него новую жизнь. Здесь твердый красный забор очерчивал изгиб холма, чуть поодаль алели массивные ворота — они наконец поднялись на раскинувшееся горное плато, и морозный ветер порывом обдал щеки. Ближе Итэр прижался к самураю, пристально вглядываясь в округу и тут же тяжело выдыхая: — Нам нужно будет затеряться, здесь есть некто из двора. — Меня все терзает вопрос, — он обдал дыханием ухо, склонившись к нему и прижав за талию, укрывая собой от стороннего взгляда. — Тебе ведь некуда было идти, кроме родного поместья, почему они не послали за тобой людей? Они знали где ты, они могли… Но губы его накрыл нетерпеливый поцелуй: Итэр оторвался только после первого удара колокола, что растянулся по округе тяжелым звоном. Его тело смиренно поддалось давлению, и покорно опустилась голова: громкие удары пробирались по спине, казалось, плетью, но это избавление от грехопадения. — Это не имело более смысла: отец с самого начала понимал мои намерения, он знал, что рано или поздно я нарушу данную клятву, нарушу закон. Неутвердившийся император — разве им нужен я? — Горечь разъела легкие, и он неустойчиво упал прямо в объятия самурая. — Я отрекся от семьи… Меня вычеркнут из всех пыльных свитков, словно мое существование — вымысел. Так скажи, правда ли я существую или…? Теперь мне не пристанет до ночи цепляться за бумажную волокиту, не нужно присутствовать на официальных мероприятиях. Я больше не чужая кукла — я человек. — Пальцы плотно вцепились в теплые рукава Сяо: он сжал ткань ногтями, судорожно зарываясь в грудь. — Но свобода слишком сдавливает в грудь. — Мы с тобой полные противоположности, но так похожи… — Он мягко обвел его макушку и замер, вслушиваясь в рьяное дыхание парня. — Ты уверен, что сможешь прожить такую жизнь, отказавшись от всего? Ты уверен, что это не импульсивное действие — не акт протеста? Судьба человека предрешена, говорил мне ты, однако же сам всегда идешь против неё, что за человек… Свобода — самая большая ответственность. — Я ни в чем уже не уверен… Но это всяко лучше, чем осознавать, что семье абсолютно плевать на твое существование — я просто фигура сёги в руках жадной власти отца. — Колокол продолжал отсчитывать громогласные удары, а они — жаться к красным строганным доскам забора, вслушиваясь в размытые строки душевных мук. — Всё будет хорошо, так? Ведь все беспокойства исчезнут, меня будут меньше волновать проблемы со здоровьем… — Итэр, послушай… — Мягкий голос коснулся его уха, но он точно бесследно затерялся в терньях мыслей. — Итэр, солнце, — вновь окликнул самурай, однако в этот колокол отсчитал сотню — послышался гулкий звон. Парень оторвался от иллюзорного мира тревог и бережно переплел пальцы их рук, пытаясь протиснуться сквозь спины толпы. Впереди уже виднелся просвет — за ним созерцала красоту величественного колокола молодая императрица, покорно сложив руки перед собой. Он увидел её только полубоком, однако отчетливо девочка ощутила на себе пронзительный чужой взгляд и резко обернулась. «Ты правда пришел» — Невинная и сдержанная улыбка легко коснулась её губ, и нога её очертила легкий изгиб — голова склонилась немного, но этого было предостаточно. Итэр вглядывался в её утонченный образ молодой особы и следом за ней одарил благодарственным поклоном. «Спасибо» — Он крепче сцепил ладонь самурая, тенью возвышающегося над ним, и тут же затерялся в толпе: чувствовался только пристальный взгляд двух немигающих глаз в спину, а потом и он исчез. Они двигались по мощенной тропе к неспящим храмам-исполинам, изогнутые крыши которого ветвились бликами фонарей: желтоватые, они освещали путь огненным проблеском. Тревожный порыв ветра прошелся по кончикам переплетенных пальцев, но оба ощущали только желанное тепло, ласковое и жадное одновременно. Перед ними — узкий проход к храму, выложенному белоснежным камнем, а чуть далее на деревянных плетениях качались эма. Дощечки тихим стуком повествовали друг другу сокровенные желания, и разрисованные на них картинки так и радовали любопытный взор. Он купил две — одну передал Сяо — и тот задумчиво взглянул на деревянную табличку с красной нитью, отрицательно покачивая головой. — Мне нечего желать, — голос его с незаметной хрипотцой, морозный воздух обжигал легкие. — У меня есть все, что дорого сердцу, главное — его счастье. Мягкая улыбка растягивала губы, и легкий румянец проскакивал на щеках Итэра — он бережно приглаживал растрепанные ветром пряди челки и оставлял поцелуй на лбу. Пальцы его легко зажали кисть, которая находилась рядом со служителем, и маленькие крючковатые иероглифы покрыли деревянную дощечку. Желание выводилось с искренней верой: он знал, это обязательно исполнится, это исполнилось уже. Ещё на тандзаку чувства его в легкой стихотворной форме красовались на ветвях бамбукового дерева, сейчас неизменно чернила слов выжигаются на эма. «Не прогореть любви» — Поэтично, — заметил из-за спины самурай, огибая нежным касанием его плечи и перехватывая кисть. Его пальцы скользнули по толстой дощечке — провели чернила первый штрих. «Не истлеть чувствам» Кисть легко опустилась на стол, и самурай бережно перевязал за нить деревянную дощечку на креплении вместе со всеми желаниями, что пестрели в темных глазах. Наблюдала за ним пара золотистых глаз, как-то по-особому, но только ему был понятен этот сладостный взгляд, который до услады тянул в сердце струну желания. В груди болезненно заныло — он желал притянуть его в толпе и скрыть от людских глаз, однако Итэр одним касанием вывел его из мечтательных сомнений. — Наш вечер еще не подошел к концу… Плетенная тропа поднималась выше и вела к небольшому храму, где совершенно пусто глядела в них тишина — празднество тянулось песенным перезвоном внизу, сюда поднимаются чуть позже, когда проглянет из-за туч лик луны. Это событие случалось редко, тяжелый занавес облаков всегда загораживал белоснежный проблеск, однако сегодня обещали этот особый вечер. Здесь, в украшенном неспящими огнями храме, совершался обмен омамори — вышитыми с пожеланиями мешочками; старые подвергались сожжению. Совершенно различных цветов ассортимент был представлен их взгляду молодым служителем, и вдвоем сошлись на единственном выборе — фиолетовом энмусуби с двумя переплетенными кои. — Пусть он скрепляет супружескую пару в счастье и благословении. — Пожелал служитель и поклонился в знак прощания, вглядываясь в черты лица парня кристально-черными глазами. — Осталось только приобрести омикудзи — листок с предсказаниями, — пояснил Итэр, утягивая его на илистые дорожки близ водопада и небольшого храма в лесном театре. — Помнишь это место? — шепотом поинтересовался, ощущая слабое дыхание в затылок. — Здесь случилось многое… Я пытался переосмыслить мое пребывание рядом с тобой — имело ли оно смысл? Почему моё воспоминание о тебе было неправильным и несопоставимым с реальным тобой? Всё это ложь, игра — я не понимал? — Тяжелое дыхание сдавило грудь. — Время столь быстротечно… Дорога изгибом вела вглубь крытой зимним шепотом лесистой прослойки, небольшого водопада, что извитым потоком проникал в мороженный грунт — где-то перестукивала бамбуковая плашка. Чуть выше пошли каменные ступени, тесанные и серые от наледей, они утопали в рассеянном тумане, который стелился на высоте. Там красными бликами расплывались величественные тории — туда шагали они, аккуратно ступая на скользкие тропы. — Будь осторожен. — Заботливо перехватывал он его чуть выше запястья и тянул. — Я не всегда способен так быстро среагировать. Впереди уже просачивались сквозь туманную завесу небольшие храмовые комплексы и казалось деревянное ограждение, увешанное по бокам тётинами. Показалась над ними изогнутая крыша, и вдоль укрепленного забора она последовали к ларьку с омикудзи. Серебряная монетка протянулась хозяину лавки, и перед ними уже разбегались несколько коробочек с предсказаниями, в каждой из которой достать удачу — большая лотерея. Деревянные цилиндры встряхивают, затем вынимают бумажку — неудача или удача — но кроме это существуют и дополнения: путешествия, споры, болезнь или даже свадьба. Что предначертала судьбоносная плашка Итэр скрыл, и только смиренная улыбка заиграла на губах и взгляд медленно прошелся по изгибам лунного серпа, проглянувшего сквозь мрачные покои туч. — Идём, — вполоборота позвал он и лукаво склонил голову, когда самурай вытащил пожелание и спрятал его кармане широких хакама. — Скоро из-за туч проглянет свет и толпой люди устремятся сюда. — Тенистые тернии деревьев мягко укрывали его взор, спрятанный под пологом золотистых ресниц. — Сяо? — Звал он нежно, и голос кружил голову приятными нотами услады. — Ты меня слушаешь? — Пальцы скользнули нежно меж его и сплелись в замок — он тянул его ближе к деревянной ограде, где расцветала полуночная тьма и где распускался живописный серп, вырисовывая изгибы на небосводе. — За несколько лет прожженного одиночества я впервые с кем-то стою здесь… — Он облокотился на перила и с долей нежности взглянул на самурая, что покорно взирал на раскинувшееся полотно небес. — Спасибо. — За что? — Ладонь бережно легла поверх золотистых, и он трепетно взглянул на него сверху вниз. — За подаренное счастье? За то, что ты существуешь. — Ласковым голосом одарил он его, зарываясь в объятия его и ночи, что укрывала несметные желания. — Я принес тебе муки и терзания, это не может выражаться благодарностью… — Тяжелый вздох не успел сорваться, и мягкий поцелуй коснулся его губ. — Ты подарил мне надежду жить дальше, это дороже чего-либо. — Губы коснулись сорвавшейся с его глаз слезы — он сказал это из-за морозной колкости — Итэр мягко объял его за плечи и прикрыл глаза, касаясь кончиком носа. — Этот год будет лучше, да? — Определенно, моё солнце.