Сука

За следующий месяц Хана узнаёт несколько фундаментально важных вещей о новой жизни. Во первых, её мать, это сила природы снабженная при этом крайне своеобразным характером, в котором любовь проявляется чаще через подзатыльники чем поцелуи. Но тем не менее любовь чувствуется да. (Все что говорит Цуме Хана пропускает через внутренний фильтр, плюс через переводчик с гопнического цундере и получается вполне заботливая мать). Она мало похожа на ее маму, но есть в них обеих что-то неуловимо схожее, что-то отчего принять и полюбить Цуме получается гораздо проще неотвратимо. Наверное это открытая готовность порвать за своего ребенка глотки без раздумий и выяснения причин. Ну и любовь к щенячьей возне с покусываниями и визгом (если бы мама родилась в этом мире, она была бы Инузукой возможно так для неё было бы гораздо лучше) Во вторых, Хана начинает серьезно сомневаться, на сколько Инузука люди. Когда Хана впервые выходит на улицу из защитного покоя дома логова ее ошеломляет реальность. Оказывается это не Цуме отличается. Это просто клановое. Инузука шумные. Инузука дикие. Инузука похожи на зверей. Инузука рычат, это рычание совсем не звучит как пародия и Хана на 80% процентов уверена, что человеческое горло не должно быть способно издавать такие звуки. Инузука двигаются как их соба… Нинкены, как одно целое. Инузука смеются, дурачатся, сорятся, скалят клыки (ебанные настоящие клыки), перелаиваются, устраивают кучи малы — вместе. Как свора. Как одна стая. Хана держит жесткую и горячую ладонь матери, прогуливаясь по улицам комплекса, смотрит снизу вверх на море диких людей с едиными кровотощащими клыками на разных лицах (и ее лицо такое же, она одна из них) и думает О. У меня такая большая семья И впервые улыбается искренне.

***

В Третьих, идет война. Хана смотрит, как собираетая мать — каждый дюйм опасности, готовности сражаться и не отступать ни пред чертом, ни пред богом, лицо — застывшая в оскале маска, рядом с ней Куромару ее команда — стая, точные отражения их Главы. Цуме — Вожак, она ведет их, и ее люди, ее Клан умрет за нее, зная, что она сделает тоже самое. Хана сглатывает слезы и жмется к присевшей матери, чувствуя как со спины прижимается защитное тепло Куромару. На затылок ложится большая ладонь, ероша волосы: — Пригляди за всем, пока меня не будет. И чтоб от учебы не отлынивала! Узнаю, уши надеру! Ясно, щенок? Хана кивает головой, не доверяя голосу, и вдыхает полные легкие материнского запаха, пытаясь запомнить, запечатать его в себе навсегда. Пахнет мехом, пряной кожей, лесом, кровью и ещё почему то сладким молоком. Пахнет любовью. Затылок лижет шершавый горячий язык и Куромару фырчит ей в затылок: — Тихо щенок, не бойся. Хана не боится. Хана в последний раз обнимает мать и отстраняется, вырываясь из защитного мира ее объятий — будто кусок сердца добровольно отрывая. Она скалит пока ещё молочные клыки: — Удачной охоты Инузука, все двадцать пять ликующе рычат под одобрительный лай их пар, со всех сторон от Клана слышатся напутствия: — Славной охоты! — Покажите им! — Щедрой добычи! — Быстрее ветра! — За Вожака! — За Клан! — За Коноху! Хана воет, подхваченная волнением толпы, дикая среди диких, своя среди своих. Наблюдать, как удаляется отряд ее матери все ещё больно.