Шорох

— Ты уж извини, Антон, но у нас тут как обычно. Ребята держатся за места, как банные листы за зад, — Михаил Андреевич, мужчина лет сорока восьми с отпущенной чёрной бородой и добрыми, но заплывшими от водки глазами, развёл руки. Он был хозяином неприглядного кафе с мутными окнами и засаленным меню на барной стойке, где извилистой линией темнело пресловутое название «Сойка» — дела после похолодания шли плохо, столичные клиенты распрощались с бабушками и огородами и уехали обратно в родную суету, а потому тратиться на лишний персонал, когда кафешка, словно покинутый склеп, пылилась и чахла, никто не хотел. Антон был одним из первых, кто подал свое заявление на работу, когда начальство сменилось в начале лета, но город был маленьким, и слухи здесь гуляли сквозняком. Там где к середине осени еще были свободные места на него смотрели косо, чуть ли не под стол поглядывая, где точно лежало его черно-белое фото с вырезки давно уже просроченной газеты. Мужчина перед ним же, казалось, слухов, да возможно и бабок на лавочке, что их пускали, сторонился. В отличии от всех, он смотрел на него, как на парнишку-неудачника, в поисках лишнего четвертака посреди главной площади. От этого в груди всё ещё устало догорал последний уголёк надежды. Но, Антон не был глупым ребёнком, он знал, что и ему вскоре будет суждено смешаться с серым пеплом реальности. — всё битком, Петров. Михаил Андреевич тяжело вздохнул, когда Антон пораженно опустил голову. Мальчишке едва успел исполнится двадцать один год, в его возрасте люди бежали ближе к городским фанфарам, флиртовали с судьбой, надеясь сорвать куш побольше где-то в игривой суматохе столицы. Они упивались своей молодостью, сладкой и освежающей, как первый стакан воды ранним утром — Антона же удерживала своими пальцами-ветками глушь Тайги. Он появлялся в городке словно тень из леса дважды в неделю, помогал уже пожилой Маргарет в единственной в округе библиотеке и исчезал, стоило небу залиться огненным золотом заката. Мало кто помнил его имя, ещё меньше знало куда он уходит, исчезая в багряных тенях пихт и сосен. — Слушай, парень, ну что ты здесь всё торчишь? Шибко тут делать есь чё! Родных поди вообще нет? — спросил Михаил, наливая в кружку, терпкий даже на запах, кофе. Даже спустя два часа после того, как бумажка с «закрыто» превратилось в ярко-зеленое, дважды обеденное маркером «мы открыты!», зал продолжал пустовать, и только из задней каморки доносилась возня официанта. Антон отпил горячую жижу из кружки. Водянисто-горькая она осела на языке вкусом полным сожалений — бесплатный кофе всегда нес за собой окончательный, отрицательный, ответ. — Родители есть, сестра младшая…тоже, — он постучал пальцами по ободку чашки, натыкаясь на небольшой скол возле ручки. — в Саратове, — последний раз, больше трех лет назад, он видел их там. На Новый год, когда мама обмолвилась, почти незаметно, по-женски тонко намекнула ему: «У всех вас свои дела, не надо обо мне думать, Антон. Лучше подумай, где работать будешь.» После звонка он поспешно собрал вещи, пообещал Роме, что купит самый-самый лучший подарок в каком-нибудь заграничном бутике и сел на ближайший поезд. По приезду в обветшалую однушку его встретил запах стоялых тряпок и чистящих средств. В женщине, которая открыла ему дверь, свою мать Антон узнал не сразу: впалые глаза, обвисшая на веках кожа и выражение лица человека, погрязшего в усладе антидепрессантов. Единственная пара обуви в прихожей, кислый запах посудомойки и пластиковый одноразовый комплект приборов перед Антоном, где угрюмо лежала кучка белесого оливье. Бой курантов они слушали в полной тишине, пока на зубах хрустела яичная скорлупа. Уже утром, завязывая в коридоре шарф, он заметил россыпь фотографий над телевизором, любовно развешанные в витиеватом узоре. На всех был лишь один человек — Оля. Михаил присвистнул, в удивлении поднимая бровь. — Ончо, вот это тебя занесло, конечно, — он на секунду отвлёкся, когда дверь кофейни открылась, и в помещение зашёл первый за утро посетитель. Мужчина добродушно поздоровался с мрачной бабушкой, и та сразу проковыляла за дальний столик. — сколько не читаю про выделки молодёжи, до сих пор поражает. Это ж тебе сколько было, когда деру дал? — Я не сбегал. — И всё же? — Восемнадцать почти, — до сих пор он отчетливо, как вчера, помнил свои хаотичные, приправленные остринкой нарастающей истерики сборы, после очередного скандала. Он был твердо уверен ехать с полупустым рюкзаком, но продирающий до костей своей кусачей вьюгой декабрь строго и почти за руку потянул его назад, вынуждая собраться с мыслями. Мужчина покачал головой: — Может всё-таки звякнуть родным-то, а? Семья, всё-таки, ё-мое. Антон понял, что следует уходить, когда в хрипучем голосе заскользили отцовские нотки грядущей лекции, они присущи пожилым и людям с тяжёлым опытом на плечах, который в одиночку нести им уже не под силу. В такие моменты лица их раздувает от гордыни, грудь выкатывается колесом, а глаза блестят желанием наставить молодое поколение «прислушаться к мудрым людям, бывалым». Схожий блеск, скрытый под тяжестью мыслей, Антон увидел, когда на опознании автопортрета, лишь на долю секунды поднял взгляд на едва заметно улыбнувшегося милиционера. Плечи непроизвольно сжались в почти защитном спазме, и Антон поспешил подняться с табурета, пока к горлу не подполз слизистый ком. Но стул точно специально насмешливо качнулся, заставляя его позорно, с тихим «блин», споткнуться, зарабатывая очередной сочувствующий взгляд от мужчины и осуждающий от бабушки возле окна. Антон быстро попрощался, скомкивая слова в одно большое: «извините-я-забыл-у-меня-автобус-скоро», практически выбегая из кафе. Сразу же под ногами зашуршала гниющая в своих ярких красках листва — здесь её редко убирали, постоянно ссылаясь на больных и ленивых дворников, но на деле же всё просто понимали, насколько неблагодарное это дело — лес начинался всего в десяти метрах, и до нового беспорядка не прошло бы и пятнадцати минут. Сейчас светящийся цветом тыквы, лес навевал отголоски легкой меланхолии. Напоминал своим видом, что мир продолжает жить и без твоего непосредственного в нём участия: пока ты держался за корни деревьев, спасая себя от участи утопленника в выгребной яме своих внутренних демонов, всего меньше чем два месяца назад детишки пошли в первый класс, девятиклассники начали подготовку к новогодним экзаменам, а первокурсники открыли дверь в прекрасное будущее: Будешь прилежным мальчиком, получишь хорошие оценки, сдашь экзамены, из рук директора примешь красный, как сочащийся кровью порез, диплом. А там не за горой уже ждут любимая работа, квартира в Москве и, конечно, любящая семья с парой детишек, готовая выслушать тебя после тяжелого, но продуктивного рабочего дня на престижной должности — эталон удавшейся жизни успешного гражданина. Больная, но сладкая фантазия каждого второго в большом городе перспектив. Антон же…а что Антон? Он шёл по прозябшей, сырой земле, скромно проседающей под грязными дерматиновыми кроссовками. Через пятнадцать минут извилистая тропинка приведет его к узенькой дороге, где находится нужная ему автобусная остановка. Автобусы здесь ходят редко — каждые два-три часа, но чем ближе дело к холодам, тем шире и шире становится интервал ожидания. Да и едет он тоже не до конца, останавливаясь на конечной в двух километрах от деревни. Жизнь Антона была далека от общепринятой мечты. Но имел ли он право жаловаться? Кто-то ведь живет ещё хуже, чем он сейчас, кто-то страдает от голода и жажды, пока он вдыхает чуть прохладный, лишь слегка приперченный морозом воздух, переступает через поросль маленьких рыжих грибов, вслушиваясь в отдаленное тарахтение мотора старенькой Лады, что постепенно становился всё ближе и ближе. Если не давать мыслям ходу, и окунуться в настоящий момент, то Антон мог сказать, что любит свою жизнь. Это была жалкая иллюзия, готовая рухнуть как карточный домик в любую минуту, но он предпочел закрыть глаза, и словно слепой человек жить в мире своей хрупкой фантазии. У тебя все хорошо, соберись, приговаривал раздраженный мужской голос. Вон, сестра твоя, в школу еще не пошла, а уже драмы меньше, чем от тебя. Ты мужик или кто, Антон? Подошва жестко ударилась о твердую поверхность асфальта. — Але, очкарик, сколько ещё до Томска? — раздалось из стоявшей перед ним чёрной «девятки». — Мне к братанам на утренник. — Километров семьдесят в обратном направлении, — прикинув на пальцах, ответил Антон. Над головой постепенно собирались тёмные облака — в деревне поливало каждый день, иногда так, что и окно открыть было страшно. Он прискорбно выдохнул — ещё одного ливня его поношенная обувка точно не переживёт. — Бля, серьёзно? Схуяли так далеко? Из окна машины на него выглянул удивленный Ромка. Он нередко вечером забирал его из города, но иногда работы в мастерской было «по горло и до жопы», как говорил сам Пятифан, так что оставалось лишь мерзнуть на остановке, чтобы дома его встретила дымящаяся ароматом мелиссы ванна и долгие, горячие извинения под убаюкивающий аккомпанемент монотонного жужжания крана. А ради этого можно было подождать на оплёванной остановке. — Ты думал до него минут пятнадцать пешком? — он подавил смешок, когда державшее в страхе всю школу, вплоть до самого выпускного, лицо исказилось в возмущении. Но не успел Антон перевести тему, когда дверца распахнулась, почти впечатываясь глухим хлопком ему в лоб, и из полумрака салона, словно чёрная змея, вытянулась рука, облачённая в дешевую, потёртую временем кожанку. Она бесцеремонно сгребла его пальто в охапку, и через мгновение Антона уже втягивали вовнутрь пропахшего сигаретами и дешевым ароматизатором «елочка» салона. Рома прижался почти вплотную, так, что Антон даже почувствовал упирающийся ему в щеку кончик носа. Но Пятифан замер в нескольких миллиметрах от прохладного поцелуя, оставляя последний голос за Антоном. Костлявые пальцы в пластырях гладили его открытую шею, тёплое дыхание щекотало замёрзшую кожу. Прикрытые глаза блестели в лучах солнца, они смотрели как два осколка расплавленного стекла, туманно, почти насквозь, но Антон ощущал каждое передвижение взгляда на его лице. — Был в городе? — Антон оставил легкий поцелуй «целомудренной девицы», чем не избежал насмешливо-прищуренного взгляда в его сторону. — У Бяши днюха, — выдохнул Ромка, последний раз проводя указательным пальцем вниз по косточкам его шеи, — по моей части закупка наиболее важного, как сам видишь, — Пятифан подмигнул и отсел обратно к рулю. Только сейчас Антон и правда заметил два полных шитых пакета на заднем сидении, доверху набитых алкоголем. Рома обычно не пил ничего крепче пива, если того «не обязывала ситуация», но под тонким слоем ткани виднелся и дешевый коньяк, и пара бутылок «Стандарта». Страшно было представить, что творилось с печенью людей это пьющих. — Эй, глазеньки на меня, там одна бурда, Тох, будешь всю ночь с толчком обниматься, если яица вдруг отрастут попробовать, — начал уже возмущаться парень, но внезапно что-то словно бы вспомнил — Тебя, кстать, тоже звали, вообще, но я так понимаю, что… Не? Ну вот я так и сказал, что сори, пацаны, но эт вряд ли. Ботанику надо почитать свои романы...там, не знаю, про камасутру слышал? Занятное чтиво, отвечаю, такая концовка, даже меня пробрало, — на дороге они были одни, и на мгновение Рома прикрыл глаза, притворно шмыгая носом — Ты так редко вылазишь, что там все меня уже в пиздаболы записали, типа уже я белочку словил: «какой Антон? Никто никакого Антона не видел.» — он чувствовал, как мозг его медленно затихает, под непрерывную речь Пятифана, Антон вскользь следил за его отражением в окне, пока снаружи пролетал оранжево-красный пейзаж. Прошла минута, две, а он так и смотрел на стремительно сменяющие друг друга деревья, что словно пытались догнать задыхающееся авто. — Да ладно шучу, я, Тошик, чего ты, — Рома неловко усмехнулся, поглядывая на него косым взглядом. — Естесна знания лучше бухла, да и нельзя тебе такое дерьмо пить. Руки откушу. И еще, меня если заносит, ты, это, сказал бы, я же не привык еще, ну, фильтровать базар. А то я же тебя знаю, — он чертыхнулся, спотыкаясь на бурном потоке мыслей. Антон непроизвольно улыбнулся и смущенно, чувствуя как краснеют кончики ушей, опустил свою ладонь поверх Роминой на переключателе коробки передач. — Мне нравится твой голос, так что перестань волноваться, и уж тем-более фильтровать ничего не надо. Это новый? — он едва ощутимо коснулся воспалённой кожи на костяшке, где поверх красного пятна заботливо, но неумело нацепили кусочек марли. Оставшиеся десять минут Рома во всех красках описывал «попутавшего берега» панка, или рокера, который чуть не пробил ему правый бок на светофоре, вылетев из ниоткуда на новеньком байке: — Нафигачат волосы хамелеоньи, блять, а потом глаза в разные стороны. Но мы сошлись на компромиссе, твоём любимом этом, так что больше так не будет, убьет еще кого. Антон сначала кивал, а после все силы уходили на поддержание его в сознании. Глаза слипались, а голос внутри, тоненький, звонкий как колокольчик на ветру, повторял, что у него всё прекрасно. Прекрасно всё — его жизнь похожа на настоящую сказку для многих. Но почему-то он начал чаще задумываться о том, что будет дальше: всё шли по вытоптанной дороге, пока Антон плелся через поросший соснами лес, надеясь, что выбрал правильное направление. Как бы хорошо он не обманывал себя, Рома сидел рядом, он прекрасно всё видел. Видел и, словно бы слышал, нарастающие помехи в его мозгу. Они шипели громче самих мыслей, громче собственного голоса, но тише заевшей мелодии некогда знакомых сердцу «Тоша, всё хорошо.» — таблетки могли помочь, но дело было не в них. Антон метался, не зная куда ему податься, готовый сорваться в любое мгновение он ненавидел и презирал себя за эти чувства. Рома же продолжал говорить про самые обычные, бытовые вещи, давая ему время успокоиться, послушать и, наконец, не быть центром внимания тысячи осуждающих глаз. Всё три года он лишь ждал, готовый поймать, стоит Антону наконец-таки сорваться со своего хрупкого равновесия. А когда это случится, что будет после? Конец? Ведь неужели ему, первому парню на деревне, мастеру на всё руки, прекрасному другу и поддержке не станет тошно?..Да, Рома мог бы быть тем самым, кто срывает куш, Антона здесь быть не должно, как лишнего кусочка излишне пестрого пазла в идеально-белой мозаики. Но отец всегда учил наслаждаться чаем, пока он ещё горячий и не покрылся мерзким осадком горечи, даже если сам не мог придерживаться своего совета, день за днем глотая чистую заварку развалившегося брака. — Знаешь, — Антон сказал внезапно довольно тихо, прекрасно зная, что Рома услышит его шёпот даже на рок-концерте — я наверное пойду с тобой. К Бяше, в смысле. Мы давно не виделись, даже интересно, насколько он изменился, — он смотрел на приближающиеся крыши домов, но громкая тишина заставила обернуться. Глазам предстал готовый вот-вот засмеяться Рома, он стискивал зубы, нарочито усердно высматривая место для парковки. — Ну что на этот раз? — Да ничего, — с плохо скрываемым весельем проговорил ему в ответ Ромка, останавливаясь поперёк дороги. — Ты, эт, шуруй давай, мне ещё тут заехать надо. По делам. И словно по команде Антон в одно движение выпорхнул из машины, под немой вопрос парня внутри. Отцу не нравилось, когда он долго думал, но с чего бы старым привычкам лезть к нему сейчас? Спустя столько лет? — Ты же ещё приедешь? — он понимал глупость вопроса, — Ну, до вечера? — но язык был быстрее. Но Пятифан лишь вновь забрался на пассажирское и облокотился на опущенное окно, опуская подбородок на согнутую в локте руку. В такие моменты Антон избегал его глаз, считая ворон на электрических кабелях — ведь так люди смотрят на щенят, четно пытающихся поймать свой убегающий хвост. Так мечтательно, умилённо, что Антон был готов провалиться под землю красным раком и сжаться в самом дальнем уголочке планеты, лишь бы никто не видел его налившихся цветом щёк. — Куда я денусь-то, Тошка? Уж явно не в Томск. Двигатель вновь завёлся, и Антона смог облегчённо вдохнуть полной грудью. — Пиздуй уже, а то ушки отморозишь, — всё-таки заржал Рома, очевидно не в силах больше сдерживаться. — Аста ла виста! — выкрикнул он напоследок, прежде, чем шины двинулись с места, и Лада скрылась за деревьями. Вскоре все посторонние звуки затихли, оставляя Антона одного, наедине с дыханием дома за спиной. Тёмные окна смотрели ему в затылок, половицы тихо скрипели, приглашая зайти. С каждым разом, с каждым новым днем, это место привыкало к нему всё больше, шаг за шагом начиная превращаться из ловушки без шансов выбраться во что-то более уютное и защищённое. Когда-то этот дом впустил в себя слишком много тьмы, и Антон всё ещё ощущал её присутствие в чернеющих проемах под дверьми, в излишне громком шуршании занавесок в спокойную ночь. Проходя мимо пролёта кухни, изредка он замечал кривую тень на самой периферии зрения, тёмное и болезненно скорчившееся за столом, но каждый раз, оборачиваясь, видел лишь пустоту. Из комнаты на втором этаже, из её комнаты, не редко он, или даже Рома, мог почувствовать холодный ветер, просачивающийся сквозь проём под дверью, будто холодной змеей обвивающийся вверх по ногам, но стоило распахнуть дверь — и вновь ничего. Такая же комната, какой она была каждое утро и каждый вечер. Тихая. Тёплая. Пустая. Дальше её порога Антон проходить себе не разрешал. Она всё ещё не принадлежала ему, пусть ключи и ждали покорно на общей связке, выделяясь маленькой наклейкой «Hello Kitty», которые дала ему одна из третьеклашек в деревне, когда он проводил её до дома. Антон по заученному маршруту проходил дом, заглядывал в каждый угол, даже смотрел под кровати, пока колени больно вжимались в деревянный пол. Ни одного тёмного угла не должно было оставаться, пока Антон был здесь один. Даже днём в чулане включался свет и горел там до тех пор, пока домой не возвращался Рома. Он боялся не тьмы, а своей беспомощности перед ней в те моменты, когда стены дома будто бы начинали двигаться и меняться, перестраиваясь хитрым лабиринтом, где вот-вот его догонит изломанное нечто. Сейчас же было достаточно светло, и Антон мог со спокойной душой сесть в столовой. Он замечал, как всё чаще неосознанно садится туда, где привык завтракать, когда они только переехали, девять лет назад, в далёком пятом классе. Оля бы хихикала напротив, рассказывая ему о «новой» для неё серии «Ну, Погоди!», которую Антон успел пересмотреть за свою жизнь с десяток раз, а он бы заинтересованно кивал, ковыряясь ложкой в полезном, но абсолютно несъедобном завтраке. Сестрёнка бы обязательно попросила его рассказать ей о его школьном дне, когда Антон вернётся домой, и они бы вместе решали глупые задачки по математике. Домашняя работа казалась бременем здесь, но стоило им вернуться назад в город, как она превратилась в настоящую каторгу. Бессмысленный, ни к чему не приводящий, труд, который всё равно окончился сострадательным «Спасибо за вашу кандидатуру, но…». Это было почти смешно, и он бы мог рассмеяться, если бы не материнские слезы, жалостливые и сочувствующие, но Антон чувствовал в них разочарование. Тогда он не заметил, как ниточка лопнула, и, казалось, он действительно засмеялся. Стоило задуматься сейчас, и он понимал, как мало мог вспомнить о своём времени вне деревни: прошлые друзья, старые учителя, знакомые отца, встретившие их и помогшие в первое, самое сложное, время — всё скрутилось в один ком, как мамины украшения раньше постоянно путались в узелки. Его мозг словно и не хотел задерживаться на окружении, как на скучном параграфе по истории. Какой смысл был в чужих людях, если все они в конечном счете просто исчезали в истории его существования? Вот вы друзья навек, а вот твое имя уже не помнят. Теперь ты не Антон, ты «одноклассник из третьего класса», ты «не помню, очки носил вроде», ты «ой, нет, у меня вообще два ребёнка, но старший весь в отца, сама понимаешь, нормально с ним нельзя поговорить». Антон поднял глаза на стул напротив. Был ли он для Оли таким же пустым местом? Столь мрачные метания мыслей были скоропостижно прерваны стуком в окно, таким внезапным, что Антон слегка подпрыгнул на стуле. Он отодвинул полупрозрачную занавеску в сторону, и в проеме показалось улыбающееся лицо Кати. Она помахала рукой и тонким пальчиком указала в сторону входной двери, — должно быть, Антон вновь не услышал стука — вопросительно изгибая брови. Антон стремительно закивал, жестом показывая ей немного подождать, пока он почти галопом в три шага доходит до коридора. Замок податливо щелкает, и не успевает дверь полностью открыться, как Катя со змеиной грацией проскальзывает вовнутрь — слегка раскрасневшаяся от прохлады, она сразу же приглаживает аккуратно уложенное каре и только после поворачиваете к Антону. — Глухомань, — голос её звучит обиженно, но отсутствуют в нем те избалованные нотки «королевы школы», которые он некогда привык слышать ежедневно. Должно быть девушка и сама понимала, что её партия в шахматы закончилась, и на почетной клетке, сейчас ждет своей участи новая ферзь. Шах и мат, королевская казнь, визг гильотины, и голова катиться в металлическое ведро. Ни одна королева не может править вечно. — Виноват, прости, просто задумался о всяком, — и прежде, чем Катя успела сделать это за него, произнёс: — Как обычно, в целом. Она сначала скривилась, но вскоре в изгибе губ отчетливо читалось одобрение, как если бы её собачка наконец дала лапу по команде. Антон бы мог как и раньше на это оскорбиться, назвать гадюкой, чем до сих пор не гнушался Рома, но понимал — есть вещи, с которыми просто стоит смириться — они есть, были и будут, как небо над головой — такие же неотъемлемые и постоянные. И как, поднимая голову наверх, Антон ожидал увидеть там голубую гладь, усеянную облаками, так и смотря на Смирнову, ожидал стервозности в ответном взгляде. Может он даже был этому рад: хоть что-то с течением жизни осталось стабильным, когда вокруг всё менялось, даже такая маленькая деталь за столько лет не потрескавшаяся от коррозии времени казалась глотком свежего воздуха. — Чай будешь? Может даже печенье завалялось, Рома покупал недавно. Катя коротко кивнула и в одно движение оказалась у него за спиной, уже направляясь в сторону кухни. Она не раз заходила к нему — Антон мысленно выругался. Теперь это не только его дом, теперь он их. Может неофициально, но называть его своим казалось кощунством — и знала, как найти дорогу самой. Пятифана подобное доводило до белого каления, стоило девушке открыть холодильник или накинуть себе на плечи одну из его кофт, всегда висящую на стуле возле стены. Изорванная в нескольких местах и явно ему большая, она словно была чем-то более значимым, чем обычным предметом гардероба. На шее выступали яростные вены, пусть он никогда и не позволял себе действительно нагрубить девушке и «популярно объяснить понятия», как делал с многими знакомыми. Но даже так настойчиво просил снять рубашку, сразу же после скидывая на голову их гостье плед или и вовсе тяжеленное пуховое одеяло, оседавшее свалившимся с крыши сугробом на аккуратную блондинистую макушку. Не раз Антон порывался узнать предысторию этого, на вид самого обычного куска зеленой поношенной тряпки, но тихий шёпот, раз за разом подсказывал держать язык за зубами. Что действительно удивляло, так то, что этот голос теперь принадлежал ему самому. Тихий, зашуганный шепот зайчика из далёкого прошлого. В последний раз он слышал его на заснеженной дороге в школу, когда мертвенно-холодный ветер дышал ему в затылок. Но если тогда голос просил идти прямо, не смотреть и просто идти, то сейчас словно хотел, чтобы Антон обернулся. Обернулся, но заставил себя поверить, что там ничего нет, даже если бы лицо обдало гнилостное дыхание мёртвых. Там никого нет. Нет ничего и никого, просто закрой глаза. Подожми хвост и заставь себя поверить. — Я понимаю, что главное это внимание, но пластинки? Да ими уже весь чердак у нас забит, ну куда мне ещё? Он будто пытается превратить мой дом в барахолку паршивую, а если там блохи заведутся?! — Катя говорила быстро и громко, словно «Полёт шмеля» решили сыграть на дудочке, то и дело фальшивя и завышая тональность. Но на последней ноте пианист вместо одной клавиши ударил по клавиатуре кулаком, раздался крик сорвавшихся струн: — Петров, — девушка точно перебила себя же, со стуком опуская чашку чёрного чая на стол. — Это уже ни в какие ворота, что с тобой такое? Я не в первый раз задаю этот вопрос, такое чувство, будто у тебя это каждый месяц просто спрашивать можно. Всегда что-то да но происходит! Не жизнь, а театр, какой-то! — она всплеснула руками и откинулась на спинку стула с драматичностью тренированной сценой актрисы. — А мы в нём актёры, — Антон примирительно улыбнулся. Он хотел отпить из чашки, уже поднёс её горячий краешек к губам, но внимание его увлекло что-то со стороны окна. Как если бы тихое эхо отскочило от стекла и ускакало в шуршащие кусты ежевики. Но девушка продолжала настойчиво ожидать его ответа, никак не реагируя на его голос, только что разделившейся надвое. Антон поднял указательный палец и Катя возмущённо раскрыла рот. — Послушай, — прошептал он, слова сливались с тишиной комнаты. Они вслушивались в тиканье часов, монотонное гудение холодильника и поскрипывание оконной рамы, когда сильный порыв ветра бился в окно. Минуту, две, но ничего кроме звуков повседневности Катя так и не услышала: вне дома падали листья, лес свистел свою обычную мелодию дикой жизни, за ним изредка гудели проезжающие мимо легковушки. — Петров, я ничего не слышу, — Катя пожала плечами, и Антон раздраженно покачал головой. — Нет, нет же, что-то неправильно, — он всматривался в чашку, где на поверхности чая плавали крупицы заварки. — Там есть что-то лишнее, в ветре, не слышишь? Похоже на голос. Смирнова устало выдохнула, опуская голову, что уже наливалась свинцом: — И снова старая шарманка, голоса в голове, призраки в масках средь бела дня, — Катя поднялась из-за стола. — Не зря говорят, что всё всегда возвращается к своему началу, и ты — прекрасный тому пример, Петров, — она достала объёмную тряпичную сумку, и подняла к себе на колени с таким усердием, что Антон даже побоялся бы спросить, что такого может быть в сумочке хрупкой девушки. Пальчики выловили нечто прямоугольное в обертке из тёмно-жёлтой бумаги, и сразу же до носа донесся легкий древесный запашок. Так пахнут старые, как сам мир книги, подумал он, пока Катя аккуратно разворачивала пергамент. — Что это? — Смирнова делала всё с такой осторожностью и торжественностью, что поневоле представлялись истории про ящик Пандоры и оставшуюся на его дне надежду, о которых он некогда успел прочитать в библиотеке. Антон задержал дыхание. — Не узнаёшь? Его нашли мальчики, когда ты ещё жил в городе, но Рома на него словно взглянуть боялся, так что лежал на хранении у меня, — Катя пожала плечами, наконец доставая толстую тетрадь: края подвернуты от влаги, обложка потемнела и где-то порвалась, но Антон точно узнал в вещице свой старый блокнот для рисования. Он успел забыть про него, и просто завел новый. Раньше и мысли бы этому не придал, сейчас же подобное походило на гнусное предательство себя же, зашуганного ребенка, что некогда нашел укрытие в страницах пергамента — Ты уж прости, раньше надо было, но со всей той чепухой…ой, ладно, давай о хорошем. Возвращаю в законные руки, — она захихикала, протягивая ему тетрадь. Даже спустя годы видеть девушку такой было крайне непривычно, временами и вовсе дико. — Спасибо за чай, а я побежала. Надо у тёти Светы ещё торт забрать в пять часов. Она замельтешила по комнате, на ходу прихорашиваясь в отражении блестящего покрытия комода. Почему-то Антон ожидал, что девушка достанет какие-нибудь дорогущие заморские духи, и уже скорчил нос, предвкушая удушающий аромат, но Катя лишь смахнула ниточку с плеча, куда сразу же возгрузила слишком большую для неё сумку. — Чего…– она заглушила вопрос, когда заметила взгляд Антона. — Ой, а это не моя, ты не подумай, — Смирнова махнула рукой, почти стыдливо посмеиваясь. — Одолжили на время. И, Антон, — она тяжело выдохнула. — всё закончилось. Их поймали, и никто не поджидает тебя за углом своего же дома, забудь, хорошо? Нам надо жить дальше. А еще, ты хотя бы иногда телефон включай, чтобы мы знали, что живой вообще, а не по лесу в одних трусах гуляешь. И сразу же после мычания со стороны Антона, она попрощалась вновь и выпорхнула в коридор. Сложно было осознавать, что некогда гордая одноклассница превратилась в столь милое, пусть и порой излишне пытливое своим умом создание. Ядовитая краснохвоста обернулась прекрасной махаон бабочкой, пронеслось в голове. Кто-то смог сдвинуться с места, разорвать старую оболочку кокона, взглянуть на мир другими глазами и дать ему посмотреть на тебя так же. Иначе. Антон же сидел на месте. Слышал, как хлопает последний раз дверь, как за окном кричат вороны, как из крана капает вода — он всегда был тем, кто лишь слушает. Смотрит со стороны трибун, пока перед глазами его друзья смеются, побеждают, проигрывают. Что случилось? Почему он здесь, а не со всеми на главном поле? Антон ещё раз посмотрел на пустое место напротив, в туманное окно, и убрал блокнот в пустующую сумку возле стола. Ему тоже стоит начать собираться.