Шорох

Когда в дверях зазвенели ключи, стрелка часов только-только успела преодолеть седьмой час. Антон слышал, как Нокиа пиликнула новым сообщением долгие двадцать минут назад, но вскоре жалобно пропела мелодию выключения — батарея голодала последние два дня, и в конечном счёте испустила посмертный вздох. Он причесывал слегка мокрые после ванной волосы, но даже так они все еще липли на скулы холодными щупальцами Кракена, отчего Антон все больше и больше начинал понимать, что возможно и не стоит ему никуда идти сегодня. Не только его волосы, но и одежда выглядела комично: джинсовая с все возможными непонятными ему значками куртка, модная по словам Ромы, которую точно «заценят все пацаны» висела на нем мешком. Чёрные адидасы, также привезённые Пятифаном черт пойми откуда одним поздним вечером, были на размер больше и так и норовили сползти с ног, точно домашние дедовские тапки. Весь его «наряд» больше походил на неудачную клоунаду Сайдшоу, нежели что-то хоть капельку стильное. — Анто-он? — позвал его снизу Рома, вытягивая «о» точно также, как когда-то делали это родители, готовые отчитать его за тройку по математике. — Ты дрыхнешь там, что ли, скотина этакая? Я уже зад отморозил, чёрт тебя, блять, подери, Антошка. — Дай мне минуту, вот же блин, — окончание фразы он произнёс в разы тише, всё-таки скидывая глупую джинсовку на кровать. Он никого там знать не знал, и уж точно не хотел выставлять себя на посмешище в первое появление на большом собрании местной «элиты». — Уже прошло пятнадцать, ты здесь на красную дорожку наряжаешься? — Рома застал его согнувшимся в три погибели, из-за излишне узких джинсов, что постепенно перекрывали приток крови к ногам. Пальцы путались в абсурдно длинных шнурках, которые никак не хотели распутываться. Теперь в зеркале отражались они оба, и Антон бросил на отражение беглый взгляд: черный свитер Пятифана был ему велик и сползал с ключиц, открывая загорелую, жилистую шею парня, где обернулся плотный шнур из черной кожи. Поверх привычно наспех накинутая спортивка с потёртыми полосами на плечах. — Ты не рановато раздеваться начал? Мне может стоит присоединиться? — наиграно удивился Рома и нарочито медленно потянулся к видавшему лучшие годы язычку молнии. Остановился он сразу же, стоило Антон хмуро посмотреть из-под занавесы светлой чёлки, подсохшей на самых кончиках, отчего они начали вразброд завиваться и задевать ресницы, обычно скрытые за стеклом очков. Случайно завязанный морской узел насмехался над ним, выскальзывая из-под воспаленного ногтя, и гневное «блять» крутилось на языке щенком, что увидел поводок в руках хозяина. Сверху донесся натужный выдох, и Рома опустился перед ним на корточки и какое-то время наблюдал за жалкими потугами Антона, чьи пальцы под лишним вниманием со стороны лишь больше задрожали. — Было бы проще, будь ты в очках, знаешь? — Я не пойду к твоим друзьям в таком виде, это просто смешно, какие еще очки, — Антон покосился на свое отражение. Очки он нарочно снял, надеясь хоть так не выделяться, как желтое пятно на белом покрывале снега, но даже в мыльном отражении зеркала он смог отчётливо рассмотреть свои взъерошенные волосы и покрасневшее от досады лицо. Всё вокруг его раздражало: глупая одежда, его криворукость и полная беспомощность, стоит только снять два жалких стёклышка с глаз. Так теперь и внезапные воспоминания о родителях, постучавшиеся непрошенным гостем, которых он удачно избегал годами. Но вот они решили нагрянуть вновь, выскочив из темного угла подводящей его памяти. Сколько не освещай он комнаты, образы его кошмара жили в нём самом, там, куда свет не доходит. Подводным монстром засели в затопленной кровью пещере его мозга. Он бы и сам рад забыть, забыть про Тихонова, про Медвежью маску, про одноклассников, родителей и сестру, забыть так же крепко, как не помнят его, но они продолжали лезть как тараканы, смердя своими экскрементами в отравленные воды серого вещества. Почему-то Антон был уверен, что за годы, когда таблетки белой пеной бурлили у него в желудке, разносились по артериям и пиявками впивались в нервные клетки, его некогда обычный мозг постепенно превратился в переваренную кашу, разбухающую в собственном соку. Возможно, реши какой врач сейчас сделать ему рентген, то на снимках вместо мозга, они бы увидели подтухший холодец. — Потом ещё над тобой подшучивать будут, — почти одними губами произнёс Антон, чувствуя горечь во рту, пока чужие пальцы ловко расслабили злосчастный узел. — Антош, да им жизнь всяко нужнее. Ну, — он на мгновение запнулся, — или по крайней мере зубы уж точно, не волосы ж, не отрастут, — Рома нагнулся ниже, и внезапно прямо под носом сверкнул нож-бабочка, — Помнишь? — он говорил нежно и тихо, и Антон даже не хотел думать, на что сейчас намекает Пятифан, давая ему хорошенько рассмотреть блестящее лезвие. То, что Рома за последний год действительно применял свою «бабочку» в самом настоящем бою, а не в простой школьной потасовке, Антон знал из первых уст, но серьезность возможных последствий лишь сильнее разжигала в нём беспокойство. — Всегда со мной. Едва различимый шёпот зашелестел, не громче шуршания страницы книги при открытом окне: — Я ведь знаю, что ты хочешь пойти, просто накручиваешь себе хуйню какую-ту. Не думай о них, ладно? Давай, поднимайся, пол не шибко-то тёплый, — Рома встал сам и потащил за локоть Антона, — Мордаху подними, — и сам же, не дожидаясь реакции, несильно ткнул указательным пальцем ему в подбородок. Голова легко поддалась, и на перегородку носа упал привычный вес очков. Они по родному сжали виски, и это ощущение одно уже могло привести его в состояние равновесия, о котором не раз Антон читал в книгах по психологии. Гармония с собой, миром — до глупости смешные в своей абстракции термины, — Тебе окуляры эти нужны, а мне они нравятся, всё остальное колышеть не должно, усек? А туфта эта, — он кивнул на куртку. — даже мне большая малость, но тут сорян, мне её кент подогнал, там размер особо выбрать не дали, так что забей, на вырост будет. Пока пусть поваляется где-нибудь. А ты лучше ту хрень с воротом надень, там мерзлятина, жесть, и шапку тоже не забудь. Слово тебе никто лишнего не скажет, пока я на вахте. — Я больше не вырасту, зачем на вырост то? — почему-то именно сейчас решил вскинуть свои пять копеек Антон, прежде, чем сам успел себя остановить. Он тут же прикусил язык, чувствуя себя полнейшим дураком. — Брешешь, еще как вырастишь, бля, да смотри, — Рома пододвинулся поближе, чтобы носки их ног упирались друг в друга, — да вчера же только мне в глаза прямо посмотреть не мог, а уже, вон, смотри, — и стоило Антону поднять взгляд, как Рома победно усмехнулся и по-детски игриво подмигнул. — ну, красота же, а? Лицо запылало, но уже далеко не от царапающего гвоздём по горлу раздражения. Он вновь почувствовал себя ребенком, устроившим истерику на пустом месте, посреди продуктового магазина, где работники вынуждены терпеть крики каждый второй час, люди же словно и не замечают, хоть начни в слезах и соплях кататься по полу, они продолжат читать состав творога, а родители тихо сожалеют, что решили по молодости своей завести ребёнка. Такое жалкое и мерзкое чувство осознания своей глупости. То же самое испытывал каждый ботаник, в один день давший неверный ответ учителю, что некогда считал тебя «светлым умом всей параллели». Но вместо холодной просьбы принести дневник к учительскому столу, прозвучало Ромино «пошли» и на несколько долгих секунд вокруг него обернулись кольцом сильные руки. Антон был готов раствориться в моменте, лишь бы исчезнуть для всего мира и остаться здесь, в пустой комнате, где только он и приглаживающий его волосы Рома. Антон посмотрел на настенные часы — они всё равно уже опоздали. *** В салоне негромко играл русский рок, который Антон недолюбливал даже сильнее до безобразия ускоренных песен, недавно заполонивших плееры всех его знакомых, но, как говорил Рома «музыку ставит тот, кто за баранкой», поэтому и сказать он против ничего не мог. — Тох, будут предлагать бухло- — Я откажусь, мы вместе читали противопоказания на инструкции, Ром, не волнуйся за меня, — с того самого момента, как Пятифан заметил подчеркнутый доктором пункт про несовместимость новых таблеток с алкоголем, он не находил себе места, пусть Антон и повторял ему с десяток раз, что и сам осведомился со всем ужасным списком последствий, от тошноты и вплоть до коматоза, – обвинять его за беспокойство язык не изворачивался — Рома никогда не понимал устройства таблеток «особого назначения» и на медово-бордовые шарики смотрел по-вражески, как кот на громко шуршащий пакет. — Много людей там будет? Они остановились перед калиткой дома, из которого даже на расстоянии десятка метров было слышно что-то попсовое и режущее уши своим качеством. Антон уже сейчас мог представить завтрашнюю головную боль от раздраженных барабанных перепонок. — Щас сам позыришь, давай, там не проехать дальше, — с этими словами Рома вышел в сумрак октябрьского вечера, его лицо на половину освещалось радугой неоновых светов из засвеченных окон. Несколько мужских голосов крикнули Пятифану приветствие, на что он лишь молчаливо махнул рукой в их сторону, — Идешь? — дальше их поджидало целое стадо, качающихся в такт музыке, тел. Даже простое «много» не могло в достаточной степени описать то количество народа, что собралось во дворе, и что-то подсказывало, что внутри их было вдвое, в трое, больше. Из толпы на улице доносились женские восклики, звяканье банок пива и непрерывный смех какой-то определённой компании, даже не смех — гогот. Как стая гиен, таких же скрюченных, с поплывшими взглядами и размазанной тушью, пот сверкал капельками на лбах. Они заулюлюкали, заприметив всё-таки открывшего дверь машины Антона. — О! Примадонна показалась! — хрипло заржал толстяк в разрезанных джинсах, через просветы которых отчетливо виднелись прыщи на бледных ляжках. Он поспешил отвести взгляд и спрятать свое тучное тело за щуплым парнем рядом, когда почувствовал на себе тяжелый взгляд с другой стороны машины. Он всё ещё мог уйти, успокоил себя Антон, и по одному выражению лица Ромы было понятно, что одно его слова — и они поедут назад. — Да, — он выдавил неуверенный ответ, буквально заставляя мышцы рта двигаться. Дверца захлопнулась, Антон сделал несколько шагов вперёд, но Рома так и стоял на месте, как зависшая моделька в видеоиграх слишком тяжелых, для компьютера библиотеки. — Я справлюсь, правда. Мне не нужен провожатый, Ром. Антон улыбнулся в надежде, что хоть это придаст Пятифану немного веры в его самостоятельность, но получилась она натянутой, больше похожей на саркастическую гримасу или посмертный спазм лицевых мышц висельника. Он поспешил отвернуться к толпе и ослепляющей яркому свету. — Блин, даже…не знаю я, — Пятифан посмотрел в сторону своих друзей, которые открывали уже далеко не первую, что было понятно по постоянным взвизгам излишне ярко накрашенных девушек и количеству жидкости, пролившемуся на кого-то из толпы, бутылку. Антон почти мог услышать скрежет шестерёнок со стороны парня, настолько напряженно тот выглядел долгие пару минут, прикусывая губу, как заевший принтер раз за разом сжевывая бумагу, — Короче, давай так порешаем, — он вынул из кармана связку ключей, и на мгновение взгляд зацепился за деревянный брелок на жестяном колечке. Разглядеть его Антон не успел. — ключи у тебя, надо, уходишь и сидишь в машине. Если что, фигачишь по гудку и я тут как тут, капиш? Буду в дрова, отпинай меня хорошенько — оклемаюсь быренько. Связка упала в ладонь, и, дождавшись кивка, Рома быстро прижался к его виску, так, что со стороны никто бы и не понял, что губы его коснулись сначала кончика уха, а после упали на самую мочку, где когда-то давно Антон успел сделать прокол тупой иглой, но в итоге дал ему зарости — остался лишь маленький шрам, о котором знали только они с Ромой. Тёплое «молодец» дунуло в ушную раковину, отчего по позвоночнику побежал целый рой муравьёв, кусающих и вгрызающихся в самое нутро, заставляя живот скручиваться от мучительной но недолгой щекотки — всего через секунду Рома распахнул деревянную калитку и с руками в карманах двинулся за группой парней в дом. Антон долго не решался отойти от родной, покорёженной Лады, топчась перед забором, как провинившийся ребёнок перед офисом строгого отца. Из колонок доносилась уже третья песня Оригами, когда из толпы показался силуэт высокого парня, но из-за яркого света Антон не смог различить черт его лица, лишь то, что самые кончики тёмных волос отчетливо пылали алой краской. — Пришел поздороваться, а то смотреть прям неловко. Уже минут десять за тобой наблюдаю, когда решишься, но что-то всё нет и нет, — незнакомец, иначе назвать Антон его просто не мог, сложил руки на груди, и на рукаве ветровки заблестели схожие разноцветные значки, с теми, что висели на брошенной дома джинсовке, — Раз уж тебя одного тут оставили, бедного и несчастного, может мне составишь компанию? — он широко улыбнулся, оголяя белые, почти по-хищному острые, резцы. — Если ты не против, то конечно, — промямлил Антон себе под нос, и калитка раскрылась перед ним с приглашающим зайти скрипом. — Я здесь ненадолго. — Да я надолго что ли зову? — И, — он запнулся, когда полупьяное тело врезалось ему в бок. Послышалось что-то похожее на «смотри куда прёшь» и запах перегара закупорил ноздри. Антон сжался, ожидая грядущего удара, но вид на расплывшееся лицо ему преградила широкая спина его нового незнакомца. Он не слышал о чем они говорили, но вскоре пьяный парень пошатнулся и в вразвалочку побрел дальше по ходу спрашивая у людей вокруг огонёк прикурить. — И? Они остались вдвоём немного поодаль от основного столпотворения, и Антон наконец смог хорошенько всмотреться в парня: помимо крашеных прядей волос выделялся в его образе и небольшой шарик над самой бровью, очевидно проколотой уже давно и намного более профессионально, чем пытался сделать это Антон. Тёмные, прикрытые глаза, слегка кривая спинка носа, недавно зажившая губа — необычная для большинства, но привычная для Антона, красота, необъяснимо сильно напоминавшая ему о Роме. В них двоих было нечто схожее, не только внешность и волчья улыбка, но и обжигающее пламя во взгляде, стремящееся найти выход наружу в остром слове или десятой за полгода перепалке, оставляющей новые шрамы на костяшках. — Что «и»? — от неуверенности в своём голосе Антону самому стало противно. Долгое время из людей его возраста он общался исключительно с Катей, и лишь иногда, пару раз в неделю, а порой и в месяц, писал Бяше, когда Рома забывал дома телефон и «слишком долго тащил свой зад, вдруг помер по дороге где, на», поэтому и навыки общения оставались на уровне кивков и неловких пауз. — Ты не договорил, — пояснил парень, после чего к Антону вернулась возможность ясно мыслить, и он небрежно помотал головой, словно бы говоря «ничего серьёзного» — привычка точно блохой перепрыгнувшая к нему от Ромы. — Я не пью, ну, мне нельзя, так наверное правильнее сказать, — всё-таки решил он пояснить и окинул беглым взглядом галдящий рой подростков и людей постарше него самого лет на пять: многие уже едва ли могли ровно стоять, постоянно заваливаясь на соседа или давясь теплым пивом так, что оно лилось не только через рот, но и пеной вытекало из носа. По каким-то причинам подобное вызывало очередной приступ смеха у, шатающихся на высокой подошве цветных кед, девушек. Краем глаза Антон заметил, что не один наблюдает за развернувшейся в реальной жизни картиной Пикассо. — Славненько, — насмешливо протянул парень рядом и пожал плечами, явный оттенок одобрения в голосе сложно было не расслышать, и Антон облегчённо выдохнул свои опасения на ветер, — Костя, кстати, а как тебя я знаю, не парься, — внезапно добавил он, и тогда, действительно, понял Антон, что они встречаются уже не в первый раз. Он слышал это имя и видел копну красных волос задолго до сегодня, среди кучки местных и городских парней, что частенько заходили в мастерскую или вместе с Ромой пили пиво, заняв единственную скамейку возле озера. — Ромашка только про тебя и болтает, мы уже боимся с пацанами какие-либ вообще дела амурные затрагивать, а то Остапа понесёт, и там уже проще просто в окно выйти, уж извини, — пока Костя говорил, они постепенно успели обойти дом до заднего двора, где сидело несколько парочек, но ни одной из них уже не было дела до проходящих мимо людей. — Вот и захотелоссь мне посмотреть, что ж в тебе такого он увидел, кроме морды смазливой. А ты проходи, не стесняйся, чувствуй себя как дома. Не успел он потянуть ручку, как дверь сама распахнулась, и из неё пулей выскочил накрашенный парнишка, совсем молодой, но явно перебравший за этот вечер. Он болезненно согнулся у основания лестницы, выблевав содержимое желудка прямо под лакированные туфли какой-то девочки. — Вот же мудак! Мне их папа купил, ты хоть знаешь… Окончание фразы и последующий диалог, но учитывая урчащий живот парня в нарастающем спазме, монолог, Антон не услышал — Костя настойчиво подталкивал его зайти вовнутрь — задняя дверь вела прямиком в дальний угол кухни, где над самым потолком стоял густой дым от сигарет, клубьями просачивающийся через проем лестницы на второй этаж, к ней то они и направились. — Рассказывай, — он вальяжно развалился на второй ступени и недвусмысленно похлопал раскрытой ладонью рядом с собой. — Только ближе к краю сядь, а то тут много таких, бегунов-то. Они недолго говорили о бытовых мелочах, Костя спрашивал про работу, любимые фильмы и книги, к большому удивлению Антона их вкусы во многом совпадали. Как оказалось, у парня даже был оформлен читательский билет в его библиотеку, что было удивительно — не заметить подобного человека между стеллажей выцветших книг было чем-то на грани с фантастикой, но почему-то Антон никак не мог его припомнить где-либо помимо Роминой компашки. Все это время, что разговор плыл чистым, молодым ручьем, Костя виртуозно избегал вопросов о его прошлом, ни разу не задев тему школы или семьи. Антон и не заметил, как сам успел выложить всю подноготную своей жизни, редко отпивая из выданного ему стаканчика с чем-то похожим на выдохшийся грушевый лимонад. Тема медленно перешла на Рому, и в глазах Кости заблестело что-то чего Антон до этого там не видел. Казалось, ему нарочно выделили пару минут, чтобы взять разгон, а после Костя резко спросил, почти выплюнув: — Эй, Антон, а кто из вас снизу? Ахуею, если Ромка, ей богу. Кисло-сладкая жидкость полилась мимо рта, и Антон закашлялся громко и хрипло, глаза непроизвольно заслезились. Он почувствовал холодный воздух на раздраженном горле, слова давались с трудом, приходилось выдавливать их, как застывшую пасту из тюбика. — Зачем…зачем тебе это надо? — но Костя не ответил, просто пожав плечами, мол, «ну интересно мне, что такого», так и не получив ответа, довольно быстро он поднялся с пыльных ступенек: — Пройду переведу дыхание, если ты не против, — в длинных пальцах заскользила красная, полупустая пачка сигарет. — Можешь ждать здесь, а можешь и не ждать, я не обижусь. Еще поссать надо, бля. Антон посмотрел в пролет двери, ведущей к гостиной, где и собралась основная часть пришедших, Ромы видно не было, и что-то на кромке мозга подсказывало, что его там сейчас и нет вовсе. — Я буду тут, — Антон нерешительно кивнул. — Здесь не так шумно. Больше говорить Костя ничего не стал и быстро скрылся за стеной кухни. Антон остался один на один со стаканчиком унизительно детского напитка, пластик был столь тонким, что пузырьки газа щекотали намокшую от конденсата ладонь. Пот скатился по шее. Антон зажмурился, когда в глазах потемнело, всполохи разноцветных огоньков один за одним щекотали веки как пузырьки в лимонаде, он громко и протяжно втянул воздух, надеясь уловить недостающий в помещении кислород, но попытка эта была четной — от неё в горле лишь сильнее пересохло. Он вновь отпил, глотки получились громкими, как в старых мультфильмах. Интересно, слышали ли это люди за стенкой? — Смотрите-ка, птенчик потеряшка, да и без охраны, — сзади загоготало несколько пьяных голосов. — Чего один? Дырка износилась, и больше не нужен? Говорил из них один, худой до состояния скелета, парень. Длинные патлы сальными сосульками свисали у него перед глазами, отчего левый зрачок сузился и косил влево, шрамы от прыщей и родинки рассыпались по лицу крупинками песка. Он был похож на засохшую жабу, которую мама однажды нашла за диваном на веранде: должно быть тогда она забежала к ним в поисках укрытия, когда они забыли закрыть дверь в жаркий до одури день. И пусть он не верил в реинкарнацию, почему-то именно этот случай так невпопад вспомнился Антону, пока голоса вокруг причитали, а из слизистых ртов во все стороны разлеталась тёплая, вонючая слюна. — В молчанку играть будем, куколка? Он успел вытереть с щеки жирную каплю, когда группа подростков двинулась вниз по лестнице, отчего Антон на автомате, и не глядя себе под ноги, сделал шаг назад. Второй, третий, и ботинок заскользил по изгибу ступенек, грозясь сорваться и отправить его в полет, в конце которого мягкую посадку можно было даже не ожидать. Антон постарался ухватиться за поручень: он представил как из головы, точно из расколотого арбуза, засочиться алая жидкость, растекаясь по светлой березовой кладке половиц, стоит ему сейчас оступиться. Рука почти дотянулась, но вместо ожидаемой прохлады перил кожу обдал жар чужой ладони. Горячая и до отвращения мягкая она вцепилась в запястье. Одно, второе, и Антон уже не падал, нет же, его как беспомощного ребенка толкнули к стене, прижимая к ней весом худого, но сильного тела, и он понял: вырываться или звать на помощь было не просто глупо — бессмысленно. Рома точно его услышит, он точно поможет, крикни Антон его имя, и через пятнадцать секунд длинноволосому пропишут похоронный. Но смелости даже просто открыть рот он в себе не нашёл: Что может случиться за эти пятнадцать секунд? А если Ромы там и вправду нет — он на улице, только-только достаёт сигарету из, мило предложенной какой-нибудь девицей, пачки? Жабье лицо растянулось в поплывшей улыбке, он точно знал о чём думает Антон — тот стоял перед ним открытой книгой, словно обнаженный посреди толпы школьных хулиганов, которые поднимут насмех так, что поглазеть придёт вся школа. Но если в школе рано или поздно вмешается кто-то из учителей, или одна из девочек позовёт дежурную, и конфликт разрешиться хотя бы до конца уроков, а там уже главное вовремя проскочить с потоком школьников за ворота и дать дёру, ставя мировой рекорд по скорости. Может и не надолго, как кусочек скотча на пробоине корабля, но этого времени всегда хватало, чтобы убежать, засесть на дно, как некогда сделал его отец, а потом точно так же вернуться как ни в чем не бывало — задиры всегда находят новых жертв стоит прежним стать ниже травы, тише воды, ведь когда-нибудь все они теряют интерес. Но здесь? Нет, послышалась усмешка, будто все его бывшие одноклассники хором захихикали, зашептались заговорщически, будто девочки за задней партой, медово-сладко растягивали они гласные, не-ет, ты же сам забрел к ним в убежище, сам, только сам ты согласился прийти, прекрасно зная, чем все закончится. И все равно будешь плакать? Какой же ты… — Жалкий, жалкий, глупенький, Антошка, — трое обступили его со всех сторон. Тот, что был справа потянулся к нему своей потной рукой, Антон постарался отвернуть голову, вдавить ее в ворот колючего свитера, но пальцы-сардельки клешнями вцепились ему в подбородок, они расплющились под ним как кусочек нагретого на солнце сала. Представилось, как он вгрызается в них, сжимает челюсти, и на зубах хрустят хрящи, но вместо крови на язык ему выливается соленый свиной жир. — Вот это мы заберем, че лицо прятать, а? — бледные пальцы сняли очки, почти осторожно, чтобы не треснуло стекло, не помялась душка. Зачем? Было задал он себе наиглупейший вопрос, но когда лидер их шайки шикнул на громко заржавшего пацана слева — ему было не больше лет семнадцати, наверняка без разрешения родителей вылез в окно, когда все легли спать — Антон всё понял. Они не хотят оставлять лишних следов, хотят запугать его так же, как когда-то пугали первоклашек у гаражей, отжимая деньги на обед. Они ведь боятся, что привлекут чуть больше внимания, чем стоит. — Знаешь, Тох, а это прям удивительно. Я то думал, что подойду — пизда мне, а оно вон как, — его лицо стало ближе, но не только оно: все тело парня будто бы вжалось в него. — ты давно в шлюхи подался, что тебя по кругу пускать начали? У педиков же тож такое бывает? Ты мне скажи, я то не в курсе. Эй, Серый, подсоби? «Серый», толстяк справа, хрюкнул, и Антон невольно вспомнил поросячий писк Семёна, когда тяжелый ботинок Ромы прилетел ему в живот, еще тогда, в лесу. Он запричитал: — Да ты гонишь, Лёх, мне то откуда знать, я ж в зад не долблюсь, блять, — и компашка снова загоготала. — Ой, ой, — длинноволый, Лёха, притворно дружелюбно цокнул языком, как любимый всеми учитель, который не получив правильного ответа, решил обратиться к отличнику. — Ну, Антон, выручай, вся надежда на тебя. — Почему у Ромы не спросишь? — Но Антон уже давно не был даже близок отличником. Не после того, как слова без его воли полезли из горла толстыми слизнями на звуки дождя, пока мышцы упорно пытались протолкнуть их обратно. Утопить в желудочном соке, и не дать увидеть света. — Он знает не хуже меня, так вы вроде и знакомы получше. Иди да уточни. Контроль над языком и мыслями, постепенно растворялся, как ароматное мыло в горячей воде — дурман снова овладел его головой, и с каждым болезненным пульсом венки на виске, в кровь словно бы поступало еще больше желчи. Кожу и кости сгрызало изнутри невыносимым зудом. — Так он сейчас занят, — в нечёткой картинке своего зрения Антон разглядел, как Лёха игриво ему подмигнул, не так, как делал это Пятифан — по-детски невинно, как поцелуй в щеку на прощание у подъезда — а с тенью липкого намёка, как делают это пьяницы, даря школьнице шоколадку. — А я че мудак какой, братана своего обламывать? Не, Тошка, мы, в отличие от тебя, по понятиям живём. — Чем занят? — прошептал Антон, он даже успел позабыть про саднящие запястья. — Так ты сам посмо… Ой, да, да, точно, сильно извиняюсь, послушай, — как деревянную марионетку в классах рисования, его вывернули. Суставы прожгло резкой болью, когда Лёха непринужденно заломил ему назад руки, а от резкой смены позиции голова закружилась. — Тут прям прекрасно слышно, не? — они встали возле прохода в гостиную, яркий свет и громкая музыка дезориентировали как световая граната, брошенная в закрытый бункер, еще чуть-чуть и из ушей у него потечет тот самый розовый арбузный сок. В комнате царила какофония звуков: смех, мужской и женский, стоны парочек из отдаленного угла, гул разговоров: «нет ну ты видела его?...» услышал Антон слева, «кажется, я просрал свой телефон где-то…» донеслось ближе к окну, «давай по последней, мне еще биологию делать…» Разговоры, разговоры, бесконечные, как стервятники над трупом, они без устали слетались, чтобы по частичкам, по маленьким кусочкам выесть его мозг. — Ничего я не слышу, — он просто хотел уйти, подыграть, дать им насытить свою скуку и сбежать к кожаным сиденьям салона «девятки». Лёха недовольно цокнул языком, казалось он начинает терять свои последние крохи самообладания — бить его не станут, Антон это знал, точно не эта шпана, так усердно заметающая за собой следы. — Отцепись, — промычал Антон, но резко замолчал — в комнате стало тише: это закончилась песня, а новая имела долгое, едва слышное, вступление, какие-то восемь секунд, но их хватило, чтобы Антон чётко расслышал хрипящий смех Ромы где-то совсем близко. Казалось что он, и второй человек, парень или девушка было не видно, стояли в метре или двух от двери, и, возможно, Пятифан даже успел выпить пару-тройку банок хмельного — он запинался на своих же словах, горячим и быстрым поулшепотом рассказывая что-то собеседнику. Парочку было плохо видно за спинами других людей, но Антон заметил, как тот, кто стоял перед Ромой, скрытый за силуэтом особенно высокого громилы, энергично жестикулировал, ловко удерживая бутылку пива двумя пальцами, отчего на запястье колышились множественные браслеты, слившиеся в одно сплошное чёрное пятно. Ничего необычного, подумал Антон, заставил себя подумать. Обычный диалог про что-то ему совсем неинтересное и далекое, будь то нечто связанное с механикой или нововышедшим слэшером — это было личным делом Пятифана. Даже если и было в его голосе что-то Роме несвойственное — та излишне выраженная сладость речи, нескрываемое удовольствие от общения, обычно чуждое ему даже для хороших друзей. Слишком искренне, слишком откровенно выставленные на обозрение эмоции, то, что Рома позволял себе только будучи с ним, Антоном, один на один. Но тот, кто так по собственнически поправил ему перекрученный на шее шнурок, был не Антон. Не он же увел парня из комнаты, заботливо поддерживая, опустившейся на спину, ниже, чем могли бы позволить себе друзья, рукой. — Ну другое дело, Антошка, — Лёха должно быть заметил его красное лицо, — Просто ходишь тут весь такой важный, распиздатый. Думаешь, получил пятерку по химии в четвертом классе и теперь самый особенный? А вот нет, — костлявый палец неприятно впился в макушку, –просто, ну, ты это, знай, — ему зашептали почти на самое ухо, дуновение воздуха ударило по перепонке точно клаксон. — Ты существуешь, только потому что твой папочка вовремя не вынул свой хуй, — он совершил характерное движение бёдер, достаточно сильно, чтобы Антон по инерции дернулся вперёд, а резко отпущенные из захвата руки лишили его единственной опоры. Раздался громкий удар, как если бы упал мешок полный картошки, на звук, вытягивая шеи, обернулась и толпа. — Блять, — удивленное шипение откуда-то сбоку. — Это Петров? И секундное молчание вновь разразилось галдящим эхом разговоров, но теперь все они смотрели на него, оглядывались через плечи, косились, но быстро отворачивались, словно и не замечают вовсе. — Антон? — кто-то подцепил его под грудь. На запястье звякнули раскрывшие в изумлении свои чёрные рты бусинки-черепа, — Голова кружится? Вот, выпей, пиздец, ты чё пугаешь, — под нос ему сунули красный стаканчик с желтоватой жидкостью, знакомый сладковатый запах вызвал щекочущий горло рвотный позыв, и Антон неуклюже, спотыкаясь о свои же ноги, вывернулся из чужих рук. В голове стаей разъярённых ос жужжали бесформенные мысли, они разбегались от него муравьями, стоило Антону постараться схватиться хотя бы за одну. — Уйдите от меня, — казалось, к нему тянулись со всех сторон, цеплялись за одежду, кандалами обвивались вокруг конечностей. Каждый, абсолютно каждый оборачивался презрительным взглядом, так смотрят на раздавленного жука, на гниющую тушу зверька посреди дороги, почему же и он удостоен подобного? — Отстаньте, говорю! Идите прочь, блять! Почему среди них всех он не видел Ромы? Почему его оставили одного, как больную собаку на обочине? Антон оттолкнул собравшихся вокруг, ноги сами направили извилистой походкой к двери. Каждый новый шаг был быстрее предыдущего, пока земля под подошвой не начала плыть, казалось он бежал против течения Гольфстрим: невидимая глазу масса давила на плечи, билась в лицо холодным порывом ветра. Сзади его звали, но громкое «Антон!» подхватывалось волной нарастающего цунами и вскоре только тихое «-он!..» ухало меж деревьев, сливаясь с шелестом высоких крон кедра.