Иней

— В их доме было только это. А что до твоей матери... Фремине провел пальцем по выбившейся из медальона пружине. По золотому силуэту женского стройного профиля, выгравированному на крышке. Впитавшему капли крови, за столько лет подсохшими коркой, принявшими вид багряной грязи. «Отец» закончил речь, оставив слова висеть в воздухе. Что до матери твоей, Фремине, так ее ждала участь многим хуже твоей, многим хуже той, что была бы тебе уготовлена, не будь ты спрятан от мира большим материнским сердцем. Набухшим и разорванным. Развернись и уйди. Развернись и уйди. Золотой профиль с кровавым румянцем расплывался через пелену предательских слез, которые в присутствии «Отца» необходимо было давить, глотать, впитывать через глаза обратно, будто глазные яблоки — губки. Фремине моргнул два тяжелых, мучительных раза, а слеза с щеки все равно покатилась к уголку рта. Соленая. «Отец» вышел за дверь. Самое обидное — чудес не бывает. Пружина царапнула кулак изнутри, сжатый с такой силой, словно Фремине верил: он вставит пружину на место, он сковырнет кровавую корку, он заставит музыку снова заиграть.

***

Очередная вьюга бьется о деревянную раму. Эта — последняя в их жизни, если Надзиратели не скрывали тяжелого обмана. Чего-то похожего на неотесанные куски руды. — Смотри, детям нравится Пер. А эти сиротки — новоприбывшие, уже укутанные в колючие свитера. Эта девочка с тонкой темной косой на родине в деревне Кондо явно не думала, что однажды ей придется носить в помещении шарф. Фремине поежился. Тепла камина едва хватает на эту особо холодную ночь. Детям нравится Пер. Заводной пингвин перевернулся в воздухе, словно пес, получивший команду «сальто». И когда Фремине стал раскидываться друзьями? Любой из этих детей поднял бы его на смех, узнав, с какой детской ревностью он мечтает вырвать Пера из дюжины ручек и сгрести в обидчивые объятия. — Не дуйся, Фремине. У тебя все на лице видно, — и!.. Перепугал. От его пальца дергается назад. — Будто клюквы поел. И все равно вцепляется в подбородок. Они с Лини сидят в самом неосвещенном углу, на верхних ступенях уголовной деревянной лестницы. Снизу вид на ребячий кутеж и возню старших с новенькими детьми. Пер выделывает фокусы всем на потеху. Лини настойчиво разворачивает лицо Фремине к себе и быстро целует. — Прекрати. — Мотает головой отчаянно, длинной челкой щекоча чужое запястье. Но пальцы выпускают его, и Фремине тут же прячет голову в коленях. Согнулся стыдливо. — Никто не видел, — Лини тянет певуче, ладонь опуская на встревоженную макушку. Спускается подушечками к затылку. — Извини, Фремине. — Он произносит весело и наклоняется к чужим коленкам, к спрятанному лицу стараясь хоть как-то приблизиться. Может, выловить. Пара неуверенных глаз уже одаривает его вниманием. — Не мог удержаться. И никогда не пытался. Щеки у Фремине должны зардеться, но... но это холод, верно, мешает. И холодная лестница, ступень, застеленная шубой Лини, чтобы было теплее сидеть. Мороз с утра, а уже стемнело, и руки коченеют даже над пламенем. Можно спуститься и проверить. До него, верно, доходит, что в этот раз что-то не так. Фремине не выпускает колени из объятий и не поднимает головы: лишь повернул к брату щеку, часть лица, выглядывающую из-за волос, уставший слезящийся глаз. Шум снизу похож на тот же, который неразличим под водным куполом. С головой в море, чтобы не слышать возню на пристани. Дыхание закладывает самому ему уши. — Извини, Фремине. — На этот раз произносит без тени улыбки. Ладонь на голове — не дразнящая, успокаивающая. От чего нужно его успокаивать? Достаточно расковырял сердце. С немым воем Фремине изворачивается из-под руки и роняет лицо в ладони. Совсем тихий, но в каждом изгибе — крик. Лини перехватывает его тут же, и голову, и схватившие ее руки прижимая к груди, беспорядочно шепча что-то, их обоих покачивая, пряча рыдания Фремине от него самого. Лини они привычны. Фремине же, выстегавший себя по мерилу «Отца», не переживет, если хоть кто-то увидит его заплаканное лицо.

***

Озорной гам, будто за спиной — не орава ровесников, а та самая «малышня», заброшенная кузнецкой перчаткой в Дом Очага. Дети были достаточно взрослыми, чтобы точно понимать суть происходящего, но для Фремине, перешагнувшего порог совершеннолетия, несошедшие щечки и пухлые от детскости ручки оставались причинами относиться к младшим излишне трепетно и, может, снисходительно в некоторой части. Все равно не выходил на границы разумного. Ресницы слиплись. Отражение старается проморгаться, растопить застывший иней, а глаз словно сыреет. Вытер ладонью и задвинул комодный ящик. Еще выдох — можно выходить. Последний год в Доме Очага едва успел начаться: здесь, под вечным снегом, не отличить и конец от середины. А голова уже полна мыслей о возвращении в Фонтейн. — Стой, Анна! Кричит на чистом снежневском. Фремине прислоняется к перилам, чтобы пропустить снующую по лестнице группу детей, и все — никаких жертв. Значит, это просто сироты из Снежной? Хотя белобрысую Анну могли подобрать и в Мондштадте. Хватит об этом. Хватит. Хватит. Никуда не деться: ни в общей комнате, где пристанет сосед с мольбой перевести вырезки из «Паровой птицы», ни в столовой, где от свиных хрящей снова кого-нибудь вывернет, ни на простой лестнице, где простая кучка детей в очередной раз напомнит ему о Снежной. Личной ледяной крепости на столько-то лет. Ладно. Не личной. Лини не обязательно вытягивать руку настолько приветственно. Как мерцающий факел, к которому, спасительному, нужно продвигаться через толпу. Лини в любой толпе легко узнать, мог бы просто стоять и греть в кармане брюк оплетенную кошачьим хвостом Линетт ладонь, а не напоминать Фремине о том, что помнит его имя. — Опять спозаранку сбежал? Когда прижимают в грудной клетке — не пытается обнять в ответ. Все равно не переобнимает. А «спозаранку» — одно из его снежневских словечек. Фремине просто кивает, не желая знать, с чем соглашается. Раскрасневшиеся щеки все равно бы выдали его присутствие на утреннем морозе. Прямое свидетельство. Фремине — очевидец темного, ночного утра. И бесконечно жалеет об этом. Солнце ему нравится намного больше.

***

Солнце ему нравится намного больше. Прижимают в грудной клетке — не пытается обнять в ответ. Все равно. Обмякшие колени на чужой простыни: спавшие с брюк остатки снега размякают на матрасе, и за это бы стоило извиниться, но челюсть не двигается. Освещение — полоска света под дверью, а так они действуют в темноте привыкшими глазами. Лини действует. Под сонное бурчание с соседних кроватей, тела на которых слишком вымотаны, чтобы проснуться от порхания Лини над замученным братом. Стаскивает тяжелую шубу, меховой ворот — в том же грязном снегу, где-то — в бордовом. — Умойся, — говорит ласково, не прогоняя, а подтирая след от кровоточащей царапины. Щелкнули куклу в щеку. — Сходи умыться, Фремине. У тебя кровь запеклась. На заданиях, которые принято считать легкими, он теряет хватку. Это наблюдение передалось от Надзирателей в руки «Отцу» и нашло подтверждение. Сам он не высказывает неудовольствия, сам никогда не был против, и не знает, за что взяться, если не держит в руках клеймор. Не реагирует даже на шумно спавшую к ковру шубу. Лини пытается оттереть кровь, слега послюнявив палец. Тогда глаза у Фремине, как шарики кукольные, чуть движутся и впиваются в брата жалобно. И снова падают. Главное — отпускать его в одиночку, иначе робость помешает ему сработаться с остальными. Даже с семьей. Шестеренки со скрипом крутятся в голове, напоминая о каждой причине, почему проникнуть во вражеский лагерь должен был только он и только с клеймором наперевес. Крутятся и вытаскивают вывод за выводом, от которых хочется спрятаться, сунув голову в стоящий на подоконнике аквариум. К длинноносому Снежному страннику — диковинке из озер Драконьего хребта. Рыба, кажется, проснулась от их возни и вспыхнула мерцающими синими пятнами, похожими на вбитые в ее спину куски льда. «Пребывание вдали от холода плохо влияет на её психику — она впадает в уныние». Руки задраны — Лини стаскивает с него взмокший свитер. И странно усажен, откинут на теплые, согретые недавно дремлющей головой брата подушки. Лини, не путаясь в шнурках, стаскивает с него тяжелые зимние ботинки. И говорит, что на таком морозе потеть — не долго слечь. Фремине нечасто болеет. К чему сейчас эта забота? Рыба бьет хвостом, рассекая тесное пространство аквариума. Этот подарок, диковинка из Мондштадта — одна из редких вещей, держащих связь Фремине с водой. Он вспоминает забавное описание Странника, вычитанное в «Руководстве по дикой рыбалке». Как у рыбы может быть спокойный характер, нордический? Как холод может плохо влиять на психику? Как рыба может впасть в уныние? — Утром, — горячий шепот у его уха. Они укутаны одним одеялом, Лини прячет его на своей постели. — Утром все просуши. Если ты заболеешь... — И все пытается какую-то кровь оттереть у него с щеки. Или просто гладит. На Фремине плохо влияет пребывание в холоде.