Иней

Карты сыпятся из рук рубашками вниз, обнажая двухголовых дам и валетов. И тут же мнутся в детских ладонях, сгребших их в одну кучу. Все себе. — Ничего страшного, — хихикает Лини, а со сгиба локтя под мантией вылавливает напоказ вскрытую колоду. — И еще р-р-раз! — и еще раз поражает детские взоры своей волшебной, невесомой тасовкой, которую младшие силятся повторить весь вечер. Где-то раздобыл цилиндр, накидку, которую повязал на плечо, и белые перчатки, не медицинские и не варежки: превратился в настоящего фокусника. А карты перескочили из руки в другую шепчущим ручьем, словно он не касался их вовсе. Звук похож на листание книжки. Быстрое, с запалом скорее перемахнуть страницы. Фремине закрывает глаза. Он уронил голову на толстый локоть дивана и разрешил себе только вслушиваться в происходящее. А происходил один из тех вечеров, когда воспитанники, днем заковывавшие себя в фатуйские манжеты с той же обреченностью, что в кандалы, превращались в воспитанников обратно. Фремине мог спрятаться в импровизированной из двух стеллажей библиотеке с «Закатом и падением Ремурии». Но смешался с толпой маленьких обожателей Лини. Пусть и спрятался. Среди толпы детских возгласов его голос оставался громким, четким, ясным для определения с первой секунды. Ногтями впивается в обивку подлокотника. Фремине не вслушивается, что именно говорит брат. Окутывает простейшие фокусы завесой тайны или стремится обучить самых назойливых доставать друг у друга из-за ушей монетки. Это голос Лини. Фремине со стороны выглядит просто заснувшим, и кто-то толкает его в плечо, со смешком указывая на это. Голова отцепляется от дивана сразу же, на лбу, кажется, красный отпечаток. Взъерошенные волосы даже не поправляет. И ничего не говорит. Делить диван с другими — глупая идея, можно было перебраться на кресло или на ковер к яркому камину. Это был голос Лини. Расслабивший в теле каждую косточку, мурашками забравшийся под рубашку и пересчитавший позвонки. Голос Лини, заставивший пальцы крепче сомкнуться на диванной обивке. Как на спине Лини ночью. Полумесяцы от ногтей и царапины под лопатками. Но чужой толчок вывел из транса и заставил мотнуть головой. И вот Лини снова — организатор детского шоу, собирающий восторженные выкрики, и его балующую детско-приторную речь не сравнить с темным и сладким «Фремине», звучавшим ночью над самым ухом. — Если хочешь спать — иди в комнату, — девчонка его возраста прямолинейна достаточно, чтобы он встал покорно. Взгляд на Лини. Тот не собирается пропадать из центра внимания, наоборот, может, задержится, чтобы в карты увлечь и старших. В этом Фремине участвовать точно не хочет. А ступени под шагами проваливаются. Действительно мало спал. Как тут заснешь. Он опускается поверх покрывала, скинув лишь ботинки, а голова утопает в подушке. В пустой комнате не раздражают мерцанием противные свечи, а разморивший его голос брата все еще держит в опасной неге, толкающей навстречу дреме. Фремине смыкает глаза на секунду. И размыкает в такой же темноте. Но перед лицом — Лини. — Не спишь? Чарующий шепот. Только для одного Фремине громкий, для его взволнованного сознания. Вертит головой: кровати в комнате не пустуют. Он проспал до ночи. Проснулся, когда заснули все остальные. Но не Лини, не его рука, опустившаяся Фремине на плечо. Тот только ее касается, стремясь переплести пальцы, и натыкается на ласковую, необычно приятную ткань. — Где ты взял эти перчатки? Шепот Фремине похож больше на шиканье, когда он пытается выдавить что-то настолько длинное. И продолжает все равно водить по костяшкам, ощупывая, будто не знает наизусть каждый изгиб ладони Лини. Ладони, которая отпускает плечо и вворачивается навстречу. Он берет Фремине за руку ласково, отталкивает на постель обратно и нависает сверху. — Все тебе расскажи, — даже не шепчет. Не стесняется, если услышат. — Ты выглядел в этой шляпе... — Сейчас на Лини никаких шляп. Только привычная косичка сбоку, которую Фремине расплетает бережно, — ...как настоящий фокусник. — Я и есть настоящий фокусник, — хихикает напористо и о братскую ладонь щекой трется, просит еще, так же нежно, как только Фремине может, погладить по волосам. — Кто еще может вытворять такое? На бедра Фремине он усаживается уверенно. Нагло. И знает, что привыкшим к темноте глазам брата достаточно одного вида сидящего сверху Лини, чтобы дыхание куда-то пропало. Рукой в мягкой перчатке опирается на замершую грудную клетку, прощупывая: здесь — сердце. Сейчас остановится. Ухмылка Лини заметна и в темноте. — Та-дам! — Звучит победное. — Сердце брата похищено. Игнорируя дрожащий кадык, нервно-предвкушающее сглатывание, он добирается до пуговицы на рубашке Фремине и легко справляется с ней, скользя под ткань. Никакого намерения снимать одежду. Но наградить жаром кожу — первое желание. Скользит ладонью влево, туда, где и правда сердце, и пальцы в перчатках тут же сжимают крохотный сосок. — Я знаю, что приятно, милый Фремине, — греет шепотом ухо, перебивая проглоченный стон, невинный скулеж, вырвавшийся из завозившегося на подушке Фремине, — но нужно быть сдержаннее. Chut, Freminet. — произносит совсем без акцента. Знает, как на брата влияет каждое слово, сказанное на родном, не-снежневском. Бьет по сердцу теплой волной. Аккуратные движения языка, предыхание, с которым Лини награждает его, Фремине, его же именем. И дразнит забравшейся под рубашку ладонью, оттягивая сосок, доводя до короткого болезненного вскрика, тут же утопленного в поцелуе: быть сдержаннее. Могут услышать. Поэтому остается целоваться оглушительно громко, остается доводить Фремине до несдержанных стонов в горячий рот. Едва отстраняется от раскрасневшихся губ — прикладывает к ним палец. «Тише, Фремине». А тот поддевает перчатку зубами у основания и тянет вверх. Ткань неохотно стягивается с кожи, но Лини чувствует свободу в ладони — перебирает пальцами. Хмыкает и хватает брата за подбородок. — И что это было? — перчатка падает Фремине на грудь, а сам он смотрит, запыхавшись, перед собой. И ничего, ослепленный потоком чувств, не видит, ничего не слышит, кроме крадущегося под кожу «bon chien» с коварных губ Лини. — Так тебе нравится больше? Голой рукой спускается, наконец, к пуговицам воротника. — Ощущения ярче? Расстегивает рубашку на Фремине полостью, заминаясь на животе: не может не огладить маленький, дрожащий вместе со всем телом пупок. — Приятнее? Справляется с последней пуговицей. Стыдливое молчание Фремине вызывает только нежную улыбку. — Поговори со мной, родной мой. — Подается вперед и укутывает в объятия, прижимаясь к обнаженному телу. Фремине весь пылает. — У тебя каждый раз — как первый. Фремине утыкается поцелуем Лини в самое ухо, чтобы тот слышал и через кожу, и через дыхание, и через сбивчивый шепот — слышал и запоминал: — Я теряю от тебя голову. Сердце странно колотится от самых обычных слов. Так и пересекается граница — одним шагом. Одним поцелуем, соскользнувшим с щеки на губы. Можно целовать кого угодно. Можно согревать шепотом кого угодно. Можно заставлять терять голову кого угодно. Это — не кто угодно. Это чудо, которое ластится с жаждой, великой больше, чем у любого менее робкого, более развратного на язык и касания. От отчаяния Лини случайно кусает его за губу, а стон в ответ — не стон боли. Мольба слиться. Фремине вжат в подушку очередным поцелуем, между бедер — чужие, каждым толчком вбирающие в себя больше, чем волну возбуждения и слабость в мышцах, умоляющих нарастить темп и дойти до предела. Они уже пересекли все возможные границы. — И я, сладкий мой, — с каждым движением растворяется в чужом теле больше. Носом ведет по ушной раковине, не перестает шептать ни на секунду, увлекая Фремине в водоворот чувств, в опасную бездну, из которой давно нет выхода. — Я тоже, мой родной. — Целует в лоб. — Мой хороший. Пропажа в ласках и поцелуях. Каждый раз — первый. Каждый раз Фремине — что-то особенное. Что-то неправильно родное. В новый поцелуй всхлипывает.