Иней

От ночи небо светлое — прозрачная вуаль луны, спадающая на снежные равнины. Ни звезды на небе, казалось, минуту назад. Все вдруг ослепительно ярко. Зажигаются невидимые серебряные свечи, холод, свистящий в ушах, превращается в праздничный гам, снег по ногами — вершина для танца: так выглядят сверху скачущие по нему фигурки. Беспечные животные, беззащитные, вроде кроликов. Тяжелые ботинки в снег глубоко проваливаются. — Лови, Фремине! Значит «увернись, Фремине»: он ловко ныряет вниз, и снежок пролетает над его головой, хоронится в сугробе позади. Фремине стягивает шапку и трясет головой, смахивая с щек остатки снега от недавних промахов. Лини бежит к нему радостно. Со смехом таким же кристальным, как пленка перед глазами от слипшегося на ресницах инея и слез от мороза. Моргать приходится долго, чтобы не было больно, аккуратно протирать веко. Моргнул. Открыл глаз. Перед лицом — неизбежнее юркого снежка летящий в него Лини. Снег забивается за ворот, когда они валятся с ног. Шуточная борьба прекращается с остановкой дыхания: ледяной воздух сжимает ребра, пусть они и отогреваются руками брата, забравшимися под пальто, нащупавшему кости под свитером. Фремине и не заметил распахнутых пуговец, не заметил, как ночное небо, выстроив полукругом редкие звезды, вдруг завертелось. Облепило нимбом голову Лини. Ему снова мерещится что-то странное. И удивительное. Снег хрустит под их телами, обжигает шею, ледяным ударом бьет в голову, а чужие руки мешают подняться: согревая щеки, в снег вжимают голову беспощадно. Горячий поцелуй — вжимает беспощадно. За тем, как брат вылизывает его нёбо, наблюдает морозный ветер, забравшийся под распахнутое пальто. Холодно. Очень холодно. — Ты ледышка, — смеется Лини, впечатывая новый поцелуй в потрескавшиеся влажные губы. Превращая Фремине в ледышку, лишая возможности встать. Но дома им почти не остаться одним. Ночные прогулки — редкое время наедине. Закалка тела, борьба с жестокой зимой; осколки гордости и характера разбросаны вокруг, оттаивают вместе с горячими поцелуями Лини в его шею, лишенную шарфа, и растворяются. Раз — растаяли. Он согласен прятаться с братом сколько угодно вдали от мира. И мерзнуть в его руках. — Мне холодно... — лепечет он тихо, так, что себя же бы не услышал. Лини, у которого в ушах гремит собственная пульсирующая кровь — подавно. Проникает снова в его рот, и поцелуй, громкий от слюны, переплетающихся языков, в зимней ночной тишине слышен отчетливей жалких попыток Фремине выбраться. Он толкает брата назад, и тот покорно валится в снег. За ребра, сжимая свитер и кожу под ним, тянет Фремине на себя, не разбивая улыбки. Бледные волосы Лини блестят в свете луны, как будто снежная, болезненная для касаний равнина — его естественный фон. Если ему и холодно, то он даже не жмурится. — Я тебя грею, — лукаво щурится и тянет за затылок к себе. По щеке проходится языком, оставляя влажный, горячий след. Горячий в момент касания. Отстраняется — холод бьет с новой силой. Ни капли не лучше.