Иней

Хуже, когда клеймор протыкает насквозь. Но иногда — единственный метод. Его так и учили: когда брызнет кровь, когда ее запах перебьет вой метели, когда пургу затмит красный — можешь возвращаться домой. Доказательство, что миссия выполнена безупречно — черное молчание. С каждой новой сломанной костью в чужом теле он отрубает частичку своего языка, пока во рту не остается обрубок, хоронящий тайны, о которых известно всем. Количество убитых — количество поклонов в сторону Заполярного дворца, количество присяг Родине. Снежная не была Родиной для Фремине. И никогда не будет. Среди мальчиков его возраста ему нет равных в обращении с тяжелым оружием. Среди мальчиков его возраста ему нет равных в камуфляже: на белой равнине, пусть абсолютно голой, бледная кожа сольется со снегом. Среди мальчиков его возраста ему нет равных в умении заткнуть свой рот, поэтому он никогда не жалуется. Каждый из «Дома» высечен по канонам Снежной: ничего важнее семьи, общего блага. Это — единственное, на что Фремине годится, кроме как закапываться в мелкие механизмы, ныкаясь по углам. Пусть каждый считает, что часы и заводные игрушки чинятся сами по себе: эдакое чудо для детей, потерявших веру во все волшебное. Фремине и не думает выделяться. Вид движущихся шестеренок необходим, чтобы вытеснить их стучащим друг о друга ходом мысли из своего черепа. — Они наклеили шишки на картон так, чтобы получилась елка. Вот, посмотри. Видишь эти бусины? Вместо гирлянды. А тонкая веточка — ствол. А запах!.. Пахнет лесом. Он проводит по спутанным волосам Фремине, упокоившемся головой на его коленях, и передает поделку. — Это... Новогодняя елка, причудливо выстроенная из крупных шишек, вымазанных зеленой гуашью. Картон усыпан блестками и сверкает едва ли не ярче дневного солнца, сквозь окна стремящегося в их спальню. — «Это...», — передразнивает Лини, улыбаясь. — Договаривай мысль. Колени под щекой Фремине до неловкого теплые, явно касанием к его же коже согретые. Но пальцы, которыми брат заправляет челку Фремине за ухо, остаются ледяными. — Это один из подарков от твоих маленьких поклонников? Он произносит это с долей безнадежности, голос совсем хрупкий и робкий. Лини разглядел бы в этом долю подавленного восхищения. — Я рассчитывал услышать «это мило» или «это так чудно», — хихикает Лини. — Это мило и чудно. Картонку забирают из его ослабленных рук и кладут рядом, на высокий комод. Вместо чужого подарка, выражения детской признательности и благодарности, в его ладони оказывается ладонь. Ледяная. Какая ледяная у Лини кожа. — Ты — это мило и чудно. Он успевает ввернуть лицо в его коленки быстрее, чем рука со своей ледяной глажкой добирается до щеки. Нос утыкается в ногу.

***

— Ее так нельзя срывать и есть. Оголенной ладонью он стряхивает снег с ветки рябины, но кошачий хвост тянет руку за локоть обратно. Лини ничего не стоит более смелым движением прорваться вперед, но он поддается ласковому зову сестры. — Тогда возьмем домой. И отламывает ветку у основания неосторожным движением: снег ссыпется со всего дерева. Но он лишь приобнимает сестру, наклонившую голову и прижавшую пушистые уши, и заслоняет ее макушку от случайного снегопада. У Фремине интересная земля под носком ботинка. Расковырял под снегом. Там, куда повернута его голова, Лини с виноватой улыбкой отряхивает белую шубу на Линетт, виляющей хвостом под подолом. Хмурится, но собранные братом ягоды держит, и разглядывает, умиляясь, кажется: хвост совсем успокаивается. — Айда сюда. Хруст. Хруст. Хруст. Фремине плетется к ним как можно медленнее. К этому голосу, обратившемуся к нему лишь на секунду, уверенному, что Фремине ни за что не оставит их в стороне. Хруст-хруст-хруст. Не высовывая руки из карманов, не поднимая головы, он стоит близком с ними и слушает. Плечом прислоняется к плечу Лини, чтобы было теплее. «Как у пингвинов» — так Лини однажды посмеялся. Хихикает сестренке в лицо и умудряется выловить одну из ягод, спрятанных в ее осторожных ладонях. Она возмущается, он отшучивается про фокус с исчезновением, когда рябина исчезает во рту; Фремине утыкается в его плечо лбом. «Люблю тебя», — влажные губы вылизывают кожу за ушком, язык соскальзывает на хрящик, проникает внутрь с развратными признаниями, сказанными в жаре, между хлопков тел. От воспоминаний Фремине закрывает глаза. Медленно, не зажмуривается: пытается сравнять себя с холодным воздухом, раствориться между шутливо спорящих голосов, отрезвиться покалыванием мороза на щеках. Лини заполняет его целиком, прижимается к спине, чтобы войти до конца: в животе становится тяжелее. Внутри полностью. Стон осознания тонет в подушке, как и каждый следующий — ответ на каждый толчок. Коленки расползаются, а Лини крепко держит его бедро и замирает, в очередной раз погрузившись до основания. Оглушающая отдышка. Вдруг ладони хватают за талию и тянут тело к себе, будто так он сможет насадить Фремине на себя еще глубже. — Ты чего? — Лини, не решаясь раскусить ягоду, не готовый к кислому поцелую рябины, перекатывает ее во рту, когда поворачивается к Фремине, вцепившемуся в его локоть. — Замерз? Видишь ягоды, разбросанные по снегу: тут и там алые капли. Раздави хоть одну тяжелым ботинком, чтобы проверить, прилипнет она к подошве или прольет красный сок. Представь: снежная поляна в раздавленных, кровоточащих ягодах. Следы сражений с побежденным зимою деревом. Бедное, хлипкое, лишенное листьев. Отяжеленное грузными гроздьями. Разве не странно? Что забыло оно здесь, в мертвом пейзаже? Абсолютно лишнее. — Рябина зимой слаще, чем в любое другое время. — Лини отрывает ее с веточки. — В любом другом месте она не будет на вкус такой. Представь, если вырастить ее в Мондштадте! И яркая ягода исчезает у Фремине во рту. Лини чмокает сестру в щеку, а его — в губы.