На Берлин!

***

       Через неделю после дня рождения Мити нас увезли в Москву. Ещё в начале ноября грянули суровые морозы, а в декабре в столице они ощущались довольно отчётливо, что создавало ужасные условия для работы. Тогда термометры показывали -40, а то и -50 градусов. Мы все носили сапоги на два размера больше, чтобы засовывать внутрь газеты для согрева. Это действительно помогало. Еще в начале зимы мою одежду составляли: меховая шапка-ушанка, шинель, полушубок, тёплые штаны и, конечно, валенки. Крайне неудобно, зато практично.        Красная Армия не дала взять столицу этой зимой, тем самым разрушив планы Гитлера. Конечно, в битве за Москву я не участвовал, но как партизан я внёс не малый вклад. В мою работу входили те же задания, что и были в Смоленске, но их список пополнялся. Помимо помощи на передовой, мне приходилось увозить трупы на кладбища и помогать хоронить жителей Москвы. На большинстве не было крови, ран от ножевых или пулевых ранений - многие умерли от голода и холода. Всегда, когда я вез позади себя на санках труп, вся моя душа дрожала, ведь я понимаю, что еще чуть-чуть, и я сам окажусь на этих санках.        Эта зима всех испытывала на наличие силы духа. Меня по-прежнему раздражало присутствие Саши рядом с Катей, но в какой-то момент я смирился с этим. Думаю, я к ней достаточно остыл, чтобы не ревновать к каждому парню. Всё же она вернула своё отношение ко мне, чем безумно злила Митю и Наташу. Несмотря на всё, Саша оставался и остаётся моим верным товарищем. Он без вопросов выручал меня в экстренных ситуациях и, когда надо, мог поддержать. Однако я понял это не сразу, а лишь когда остыл к Катюше. В нашу с Сашей дружбу влезла девушка, и я не дам ей всё разрушить. Хотя, вполне вероятно, я себя накручиваю и всё не так? У меня тонна времени, чтобы всё обдумать.        Но большую часть зимы я проводил с Митей и Арсеном. Причем, оба сами попросились быть со мной. Я прекрасно понимаю Митю - он мой брат, но что от меня хотел Арсен? Наш отряд, грубо говоря, разделился, и Арсен оставался один, потому он чурковатый. Это вполне может объяснить его поведение.        Каждый вечер мы собираемся в одном и том же доме на Арбате. Хотя, чаще всего, всю ночь сидим в подвалах Москвы с мирными жителями. С осени я не брал в руки гитару. Почему? Ответ прост: Катюша. По цепочке событий можно понять, что я не хочу показываться ей на глаза. Мы в ссоре... В прочем, меня это не волнует! Честно, мне плевать...        Конец февраля стал для меня спасением. Я ждал его, в ожидании того, что все мои проблемы и переживания пройдут. Сегодня первый день марта.        Мы вернулись с общественных работ на Арбат. Время близилось к 8 вечера, я неспеша шел вдоль разрушенных домов и битых улиц, оттягивая время как можно дольше. Делал вид, будто наслаждаюсь природой... Вернее, Москвой. Я закрываю глаза на ужасы войны. Столица кажется мне безумно красивой - это дает мне больше мотивации поступить сюда. Я часто вижу здание МГУ, и его величество меня сводит с ума. Туда мне надо.        Я захожу в квартиру на втором этаже, когда вновь начинается воздушная тревога. Закатываю глаза: не буду спускаться в бомбоубежище. Я думал, что здесь никого нет, но спустя пару секунд Саша бежит ко мне с газетой в руках и останавливается, восторженно махая перед моим лицом сырой бумагой.       —Женя! —Саша открывает страницу газеты. Он показывает пальцем мне нужную информацию и смотрит на меня. Я бегло читаю красную строчку: «Фронтовой дорожник», а далее читаю о Дороге Жизни. Я хмурюсь, потому не понимаю, что имеет ввиду Саша, а если и понимаю, то идея мне не нравится.— У нас есть возможность съездить в Ленинград!        Я в ступоре. На кой черт мне туда ездить?       —Зачем?       —Там моя семья. Я должен их навестить...        Ему письма уже очень долгое время не приходили из дома. Я понимал, как ему тяжело, поэтому терпел все его нападки.       —Он в кольце, там опасно. Ты хочешь, чтобы твоим близким пришла похоронка вместо тебя?       —Тьфу ты. Умеешь подлить ложку дегтя в бочонок меда. Ну, пожалуйста, Женька. Туда-сюда два дня пройдёт, ничего с нами не будет. Пойми, для меня это очень важно.        Я громко выдыхаю воздух: я не смогу ему отказать.       —Я не могу оставить Митю.       —Два дня!!!       —Где мы возьмём машину?       —Я разберусь. Умеешь водить? —я киваю. Меня учил отец.— Класс. Завтра в 6 утра тебя разбужу.

***

       Так и было. Мы проснулись в 6 утра, я оставил записки Арсену, Мишке, Мите И Наташе, а после вышел на улицу. Я был удивлен, когда Саша сел на пассажирское сиденье ГАЗа-43 - грузовика нашего шофёра. Без лишних вопросов сел за руль, наверное, потому что не доконца проснулся, и завел машину. Ориентируясь только по указателям, старой карте и словах местных жителей сёл, мы уже были на пол пути к Кобоне. Даже в кабине было очень холодно, а нам ехать ещё пол дня. Саша проснулся ближе к 14 часам(он уснул, как только мы выехали на Восток Москвы) и был особенно бодр, настолько бодр, что его потянуло на песни. Оказывается, он захватил нашу еду и запасной бензин для грузовика - это всё находилось в багажнике. А выходить из нагретой дыханьем кабины не хотелось.       —Там, короче, два рейса в день. —между песнями оповестил Саша.— Мы поедем по Ладоге. Проверим твои навыки езды, брат.       —Подмени меня, я посплю перед такой ездой.        И мы приехали только спустя 2 дня. Большую часть времени я спал, как убитый. Мы достаточно быстро добрались ВАД-102 (военно-автомобильной дороге)- как мне сказал Саша, ведь мы ни разу не встретили отряды солдат, которые тщательно следили за передвижением граждан. То есть, в тыл ездить нельзя, потому что это отступление. В Кобоне нас встретили несколько комсомольцев, которые очень сильно были недовольны нашим присутствием: мы же партизаны, и мы не имеем права ехать в Ленинград, но Саша очень умело с ними договорился. Один из них мне досконально объяснил, как я должен водить ГАЗ-АА на льду. Конечно, нас из нашей машины пересадили в совершенно другую, которую я нечасто видел на улицах Москвы. Я ожидал, что эта дорога будет крайне опасной, но я не думал, что настолько! По словам комсомольца, дорогу часто бомбят фашисты, ввиду весенней оттепели лед кое-где подтаял, скорость машины не должна превышать 35 км/ч, между машинами расстояние длинной 100 м, и ехать нам прилично. По пути нас будут ждать пункты помощи для обморозевших(я не совсем понял, зачем), и куча других нюансов. Я внимательно выслушивал его, когда он рассказывал, что надо делать, если на нас нападут.        Я сажусь за руль, хлопая дверью. Складываю пальцы замком и разминаю их, мысленно готовясь к долгой дороге. Я обращаю внимание на Сашу, сидящего слева от меня, надвисшего над картой Ленинграда. В кузов нам положили уйму еды, которую мы должны провести до нужного завода. Как только мы разгрузимся, мы оставим машину у военкомата и поедем на местном транспорте в дом Саши. Меня до дрожи пробирает то, что мы, не предупредив Сергея Алексеевича, уехали в блокадный Ленинград. Он нас точно убьёт.        Когда впереди меня заводятся машины, я растираю руки и тоже завожусь. Внутри меня всё настолько дрожит, что в глазах темнеет. Зато Саша выглядит намного спокойнее.        Кто-то стучится в мою дверь. Я открываю её и выглядываю, видя того комсомола.       —Откройте двери. —коротко выражается он. По нему видно, что он не в первый раз провожает строй, но, как в первый раз, переживает.— Вы должны ехать с открытой кабиной.       —Это ещё почему? —я все равно открываю дверь и прошу то же сделать Сашу. Мы оба недовольны, потому что на севере очень холодно, и к тому же мы поедем через озеро, где наверняка будет вьюга.       —Чтобы вы если что-то случится, не дай Бог, могли вовремя выбраться. —спокойно поясняет он       —Ясно...       —Благослови вас господь, товарищи. —комсомол отходит от нас, и я киваю ему. Он дал очень важные наставления, а я даже стесняюсь спросить его имя... Желаю ему выжить.        Мы начинаем свой путь. Безумно холодно. Я сразу чувствую, как мои ноги и пальцы на руках постепенно немеют, но прекрасно понимаю, что это мой долг. Я замечаю на дорогах три палки, изображавшие стоячую игу, - это метка мест, в которых лед очень тонкий. Искусно еду по узкой дороге, точно следуя за машинами впереди. Саша шёпотом что-то говорит мне, и я инстинктивно поддерживаю его разговор. С ним моя нервозность пропала, но, к моему сожалению, ненадолго.        Я слышу шум приближающегося клина фашистской авиации. Наверное, я не должен был этого делать, но громко оповещаю состав о фашистах. Ии.. Уже через пару секунд нас начинают обстреливать. Я прибавляю скорость и закрываю дверь, Саша тоже закрывается.       —Вот же сукины сыны! —высказывается Саша, застёгивая ремень безопасности.       —Ща разберёмся. —я включаю свои навыки вождения, когда перед машиной, находящейся перед нами, попадает снаряд.        Мы объезжаем её справа, где нет домика из палок. Я выскакиваю из машины и помогаю выбраться из тонущего грузовика ещё живого товарища и достаю из воды мешки с мукой. Я делаю всё это за считанные секунды, но когда парни забираются в наш кузов, лед под ГАЗом трескается. Некоторое время обдумываю это, но у меня нет времени думать, ведь позади еще десяток машин. Настолько слаженно я в жизни не работал! А нервы то шалят. Ужасно страшно.        Фашисты кружили над нами всю дорогу. Я не смогу вам точно определить, сколько машин выехало, и сколько вернулось с "Дороги смерти". Но мы не пропускали ни одну тонущую машину, забирая из неё товарищей. Наш ГАЗ не ехал по общей дороге. Я свёрнул на пару метров в глубину озера, чтобы не обрушить основной путь: еще за рулём чувствовал, что ещё чуть-чуть, и мы все пойдём ко дну. Да и свёрнул я на свой страх и риск: эта дорога не была обследована на наличие тонкого льда. Ехали очень аккуратно, но быстро.        Мы приехали на берег, где ленинградцы из систем ПВО обстреляли немецкую авиацию. Когда мы подъехали к какому-то зданию и припарковались, я только заметил, что очень сильно сжимаю руль, да так, что мои ладони под варежками вспотели. Я выдыхаю воздух и встряхиваю онемевшие от страха пальцы... Сергей Алексеевич, узнав такое, посадит меня на домашний арест.       —Это п***ец. —не стесняясь говорит Саша. Он тоже сидел, как на иголках.        Я выхожу из кабины и меня встречают все те, кого я подцепил из тонущих машин... Только сейчас осознаю, что я спас человек 10, да и не только их, но и ценный для Ленинграда груз: муку, хлеб и другие продукты.       —Вы нас спасли, товарищ шофер... —мужчина замедляется, когда видит, что мне от силы лет 17.— Как Вас зовут? Должно быть, вы пионер?       —Я партизан. Меня зовут Евгений Степанович Балакирев, мне 16 лет и я из Смоленска. Мой товарищ, второй шофер - Александр, он Ленинградец.        Мужчина хмурится, и я понимаю, что зря ему это сказал - это хорошо не кончится. Тем не менее, солдаты выражают нам благодарности, после чего мы едем на разгрузку. Приятного, когда тебя хвалят, но на мне не было лица. Это всего лишь 10-12 человек, из, наверное, 50. Конечно, я - герой, но я совершенно этим не горжусь... Я мог больше.        Мы в Ленинграде. Уже около 12 утра, мы почти не хотим спать. Мы голодные, потому что в последний раз ели днем прошлых суток. В морской столице я впервые, и Ленинград на меня произвёл впечатления намного больше, чем Москва. Я, наверное, 10 минут рассматривал Исаакиевский собор, московский вокзал и метро, а потом, будто я не знал, спросил у Саши: «Ты действительно здесь живёшь?»...        Мы приехали на общественном транспорте (да, в такие времена общественный транспорт работает) к дому Саши (прошу меня простить: адрес я не запомнил). Мы быстро поднялись на третий этаж. Саша быстро постучал в дверь, и я заметил, что его трясет от волнения. Нам никто не открывает, и спустя две минуты тишины плечи Саши опускаются. Он какое-то время стоит неподвижно, а потом идет к двери соседей и также быстро стучится. Нам открывает худощавая, молодая мамочка, держащая на руках ребенка лет 3. Она широко раскрывает глаза, видя знакомое лицо.       —Боже мой, Сашка! —она опускает мальчишку на пол и налетает на моего друга, крепко обхватывая его шею. Я заметил, что она была в довольно домашней одежде. Значит, у них есть отопление. Девушка начинает плакать... Я до глубины души тронут её поведением...        Саша покачивается на месте с этой девушкой. Я не теряю время в этот момент: я возвращаюсь к двери и пытаюсь её открыть. Всего пару лёгких движений, и дверь поддаётся моим рукам. Я один захожу в квартиру Саши.        Это была двушка с объединённой ванной и туалетом, которые находились слева от входа в квартиру. Справа от меня была спальня с пианино, детскими игрушками и четырьмя кроватями - я сразу понимаю, что это спальня Саши и его братьев-сестер. Я иду прямо по коридору и выхожу в гостиную: слева от меня кровать на одного человека, должно быть, матери, справа круглый стол с 5 стульями и красивой вазой, у стены кухонная мебель, включающая плиту, раковину и несколько навесных шкафов, а у стены рядом несколько стеллажей. Окна данной квартиры были накрест крыты скотчем, чтобы осколки от стекла не разлетелись по комнате. Я замечаю, что эта квартира совершенно безлюдна и покинута жителями, видимо, внезапно. Подхожу к столу и провожу по дереву пальцами, как вдруг на него прыгает огромный, пушистый кот, из-за которого я так сильно испугался, что чуть не откинул копыта. Эта черно-белая, голодная морда села на середину стола, размахивая своим хвостом в разные стороны. Кот выглядел очень властным, но худым. Казалось, ещё неделя такой жизни, и он умрёт.       —Барсик! —вскрикивает Саша, вышедший из коридора к нам. Он берет кота на ручки и целует его прямо в морду. Барс поддается ласке, по его кошачьей морде видно, как он скучал. Но меня все равно не покидает мысль о том, что он хочет меня сожрать.— Обалдеть, ты не сдох!       —Он у нас мышей ловит. —добавила та женщина, подходя ко мне.— Лена, рада знакомству.       —Женя.       —Лен, скажи, где мама с девочками? —Саша поворачивается к нам, кот махает хвостом почти мне в лицо.       —Ой, ты не знаешь?... —немного ломаным голосом спрашивает девушка.       —В смысле?...       —Осталась только Анечка, Саш... —шёпотом сказала Лена, и Саша буквально замер. Даже кот перестал махать хвостом, будто выражая свои соболезнования.— Твоя мама умерла от голода, вместе с младшей твоей... Анечка, её подружка и Оля не успели уйти в бомбоубежище. Оля и подружка умерли, а Анечка в больнице сейчас. Она там уже неделю, наверное, с тяжёлыми травмами головы. Ты знаешь, сейчас очень тяжело у нас...        «Как умерли?» - шёпотом сказал Саша, и повисла тишина. Я обратил внимание на пыль на своих пальцах: действительно, тут давно никого не было. Мне так жаль Сашу. Он потерял своих близких и остался один со своей младшей сестрой... Мы почти похожи, но ему очень повезло, что он не видел смерти. Намного тяжелее Анечке...       —Где она? —спрашиваю я у Лены. Саше нужно увидеть её. По крайней мере, был бы я на его месте, я бы очень хотел этого.        И мы отправились по адресу, сказанному нам Леной. Мы приехали в типичную больницу, где нас без лишних слов пропустили к раненым при бомбёжке, потому что увидели на нас военную, утеплённую одежду.        Саша, как в попу укушенный, бегает вдоль рядов, ища свою девочку. И, когда находит, останавливается напротив неё. Она спит, её голова и руки перевязаны, а в объятиях мишка. Девочка не такая уж и маленькая. Я предполагаю, что ей лет 10-11, как и Мите. Саша присаживается рядом с ней и целует её лоб, поглаживая каштановые волосы девочки. Она просыпается и медленно открывает глаза. Как только понимает, что над ней Саша, девочка подскакивает и вжимается в него. Ей больно двигать головой и руками, но она всё равно крепко его обнимает.       —Сашенькаааа! —девочка начинает плакать, повторяя одно и тоже имя... Она не смотрит на меня, видимо не заметила, она сильно зажмурила глаза, уткнувшись в плечо брата.        Я прослезился. Не видел лица Саши, но более, чем уверен, что он тоже плачет. Война ломает людей, терзает их до последнего, пока не случается какой-нибудь кошмар. В жизни Анечки он случился: она видела смерть. Саша - её лучик надежды. Глядя на них я понимаю, что должен вернуться в Москву. Если Митя умрет без меня, я... Даже думать об этом не хочу.       —Сашенька, они все погибли... —я еле слышу её тихий, хриплый голос. Смысл этих слов ранит меня.        Я сразу вспоминаю маму и папу, понимаю, что больше никогда их не увижу, что не смогу даже проститься с ними. Столько осталось недосказанным. Безумно виню себя, ведь я так редко говорил матушке, что люблю её, что она дорога мне и очень ценю то, что она есть. Мне стыдно перед ней, потому что всегда видел её только с плохой стороны, учил Митю не слушать её и не брать её в пример. А ведь она была очень сильной, и я мог гордиться ею... Но она никогда не узнает этого, и это очень-очень обидно. Конечно, если она не смотрит на меня с небес и не слушает моих мыслей. Товарищи, вам же не сложно? Обязательно скажите вашим родителям, что вы их очень любите. Цена вопроса - пара слов.       —Мы справимся, Анют. Обязательно справимся. —также тихо Саша подбадривает сестру. Наверное, он не хотел, чтобы я это слышал. Он уложил сестру на кровать, взяв её ручку в свою, аккуратно погладив забинтованные костяшки.— Я за всех отомщу, обещаю. Они все умрут.        Я бы сказал то же самое Мите. Знаю, что месть - это плохо, но я бы абсолютно начхал на моральные ценности, ведь люди убили самых близких мне людей.        Мои раздумья о Мите прерывает мужчина, которому я ранее сообщал свое ФИО. Он, видимо уставший, вбегает в отделение, где мы находились. Мы втроём на него обращаем внимание, потому что он навел шумиху. Я неуверенно экаю, когда все перестают двигаться.       —Вы же Балакирев? —спрашивает солдат, подходя ко мне.       —Да, я. —хмуро отвечаю я: будет что-то не очень хорошее...       —Это... Вам из Москвы звонят. Сергей Алексеевич, офицер в отставке, вроде.        Мы с Сашей переглядываемся. Я заметил его красные глаза, но не акцентировал на этом внимание. Вообще, откуда Сергей знает, что мы поехали в Ленинград!?       —Я имел честь созвониться с ним. —дополняет он, и мы с Сашей вздыхаем. Я так и знал, что не стоило сообщать ему мои ФИО - меня подвел мой характер.— Вы сказали, что вы партизан, вот я и думал позвонить в Москву. Поймите, не нарочно. Хотел представить к медали вас, а вот направили меня к вашему Сергею. Он просил найти вас и попросить позвонить ему, номер дал.        М-да. Мы договариваемся, что говорить с Сергеем буду я. Вернее, я сам так решил, потому что Саше явно будет полезнее провести это время с Анечкой. К тому же, наверняка, это самое последнее, что он хочет в этот момент.        Я захожу в кабинет главного врача. Конечно, тут никого нет, даже мебели минимум, зато есть телефон. Солдат самостоятельно набирает Сергея, а у меня начинается что-то типо панички. Судорожно сглатываю, когда Сергей наконец отвечает на звонок. Он и солдат обмениваются парой фраз, и концом их диалога была фраза солдата: «Я нашел вашего Евгения, как Вы просили. Я даю ему аппарат» - и он протягивает мне трубку, которую я с огромной неохотой беру и подношу к уху. Проходит секунд 30, потом минута... Мужчина мне кивает, чтобы я начал разговор.       —Здастйте. —я хотел сказать «здравствуйте»! У меня дар речи пропал... Буквально проглотил язык.       —Сколько мне можно Вас ругать, Евгений!? —с дела начинает начальник.— Ты когда нибудь начнёшь меня слушаться!? Псину притащил - это я тебе простил, а теперь ты, похоже, заметив, что я тебе все разрешаю, уехал в Ленинград! Мое терпение лопнуло, понял!? Я сейчас же прикажу вас обоих застрелить, как изменщиков Советскому союзу. Ты оборзел в конец - вот, что я тебе скажу!       —Простите меня, виноват. Я ошибочно думал, что вы не заметите нашей пропажи.       —Я-то и не заметил! У меня помимо вас ещё херова гора дел! Первый, кто заметил, - это Дима. Позже мы спросили у Геннадия и Степана, и что же это выяснилось? Саша, оказывается, забрал машину и уехал в Ленинград, вернее в Кобону! На кой чёрт?       —Тут его семья. Он не справился бы один на Ладоге.       —ВЫ ЕЩЁ И НА ЛАДОГЕ БЫЛИ! —это явно было последней каплей.— ЕВГЕНИЙ, ЕСЛИ БЫ ПОДОХЛИ ТАМ, ЧТО БЫ Я СКАЗАЛ РУКОВОДСТВУ? А ОТЦУ ТВОЕМУ?       —Простите...       —Да я в жизни тебе этого не прощу, ясно?       —Понял.       —Сейчас же возвращайтесь в Москву, придурки!       —Мы не можем. Сергей Алексеевич, ну будьте человеком! —я слышу громкий вздох в трубку. Однако мы точно отсюда не уедем, я себе не позволю.       —С хера ли?       —Саша должен провести хотя бы пару дней с Анечкой. —уверенность во мне буквально распирает. Но я всё равно понимаю, что это не правильно       —А про Дмитрия ты уже позабыл? Он, кстати, тут. И Катерина тоже - все остальные на задании.       —Митя? —этого я не ожидал...       —Дмитрий, на. —и наступает тишина.        Конечно, я больше не переживаю, потому что знаю, что всё будет хорошо. Но мне очень интересна реакция брата.       —Женечка! —воскликнул Митя, а потом внезапно замолчал. Я понял, что он плачет. Твою мать, я снова довёл его до слёз...       —Мить, прости меня. —беру дело в свои руки. Митя начинает всмаркивать сопли внутрь, хотя я это ему запрещаю: у него будут проблемы с ушами - решаю пока не говорить ему это. Надо же его как-то успокоить?— Всё будет хорошо, обещаю. Тут, знаешь, так красиво. Исаакиевский собор есть...       —Да всё равно мне на твой собор! Ты обещал делиться со мной всем! Может, хватит мне врать, м? Женя, это не смешно, ты понимаешь? Почему я получаю "Я уехал, позже буду" вместо разговора?       —Прости.       —Ты уже не в первый раз так поступаешь! Я за тебя боюсь.       —Понял, больше так не буду. Я обещаю, что всё будет хорошо.       —Я тебе верю... Катя хочет поговорить... Слушай, звони мне каждый день, пожалуйста.        Я тихо агакаю, думая: «Ага-а, что она мне предъявит?» - но это меня почти не заботит. К нам заходит Саша, и тот солдат решает оставить нас.       —Жень, ты? —спрашивает Катя спокойным голосом.       —Ну.       —Почему вы мне ничего не сказали?       —Я думал этим займётся Саша.       —Хренас два! Ты оставил записки всем, а мне ровно ничего. —возмущается она. Я замолкаю. С каких пор я её интересую?— Это же очень опасно, ты понимаешь?       —Давно я стал для тебя объектом для охраны?        Катя громко выдыхает воздух. Она явно не довольна.       —Слушай... Если тебя так задевает моё отношение к тебе, то извини. —я вытянул из неё извинение?.. Это будет моей гордостью.— Но мы как минимум товарищи!       —Я не понимаю, что ты так бесишься...       —Боже, помилуй меня! —с ноткой разочарования произносит она, точно не с целью обидеть меня. Я улыбаюсь... Видела бы она мою лыбу.— Просто больше так не делай. И если появится возможность... Можно я с тобой?        Я смеюсь. Катюш, конечно можно...       —Всё будет хорошо. Передай от меня привет Наташе и Мишке. —я отдаю трубку Саше.        Я ухожу, когда Саша пламенно начинает общаться с Катей. Жгучее чувство ревности вновь прожигает мое сердце - очень рад этому чувству! Вновь любовь к ней разгорается внутри - это все весна. Хорошо, что она забыла тот разговор, но я его буду помнить ещё долго. А пока я проведу время в Ленинграде, где есть добрые люди, прекрасная культура и страшный, огромный кот.