На Берлин!

             Мои ноги заплетаются от долгой дороги. Я бегу вдоль незнакомых мне улиц, пока мимо меня война в самом разгаре: в бесконечном небе кружит наша авиация, слева от меня рукопашный бой, да и повсюду перестрелки. Позади меня танки, спереди оборона немцев. Мысленно я понимаю: я в Берлине! Это наша победа. Куда же я тогда бегу?        Я сворачиваю в аллею. Рейн приятно шумит, и я уделяю отдельное внимание Германии. Этот мир такой чёрствый и жестокий, но природа живёт своей жизнью. Как же я бы хотел быть той же самой рекой. Прожить десятки, а то и сотни лет... Я начинаю задыхаться, но не останавливаюсь, потому что впереди я вижу Сергея Алексеевича, укрывашегося за кирпичной стеной. Должно быть, раньше она использовалась для рекламы, но сейчас это лишь небольшой щит.       —Евгений, ты с ума сошел? —возмущается Сергей, когда я наконец подбегаю к нему. Он перезарядил свой пистолет и опёрся спиной на холодные кирпичи.       —Где Митя? —я чувствую, что жажда поглощает мою глотку, и говорю через силу. В изнеможении, пытаюсь отдышаться, но не могу. Где мой брат?       —Он на следующей улице, наверное! Не знаю, он ускользнул слишком быстро. То ли фашисты за ним гнались, то ли пчела в жопу укусила, черт его знает!        Я срываюсь с места и бегу прямо в кольцо. За моей спиной наши, впереди фашисты. Буквально в долю секунды в меня начинают стрелять, но все не попадают (точно в рубашке родился). Вбегаю в полуразрушенный дом, где почти у входа меня тоже встречают враги. Они замечают меня, но никто не стреляет. Должно быть, они видели, что я не пытаюсь убить их, а может не было патрон. Тем не менее, я пробегаю насквозь обгоревшего первого этажа и выбегаю на более тихую улицу.        Митю выволакивают из небольшого здания и ведут на дорогу. Двое фашистов очень грубо к нему относятся, словно к худощавой и больной свинье, которая не должна более жить. «Они сейчас будут в него стрелять,» – соображаю я и моментально бегу к ним. Ещё в первых трех-четырех шагах оба сопровождающих обращают внимание на меня. Бросают Митю и бегут ко мне навстречу.       —Митя, уходи! —кричу я. Он вскакивает, но не успевает отойти даже на пару метров, как его грубо валят на землю и скручивают.        Немец грубо прописывает мне в щеку, но я не уступаю ему в силе. Так было буквально пару секунд, пока второй не подбежал ко мне и не прострелил коленку. Я издаю тихий, но болезненный стон и валюсь на землю. Почему-то не чувствую боли, что достаточно странно. Первый немец поднимает меня за шкирку, заставляя сидеть на коленях. Я упал напротив Мити.       —Русская свинота, —громко говорит немец, что стоит точно сзади меня. Я слышу, как он перезаряжает пистолет. Митя, чуть приоткрыв рот, уже весь в слезах и соплях, настолько испуганно смотрит то на меня, то на фашистов, что меня всего знатно потрясло внутри.— Это тебе за то, что ты русский.       —НЕТ! —последнее, что я слышу от Мити. Мой сон обрывается, когда голова касается асфальта.

***

       Я просыпаюсь в холодном поту. Вернее, подскакиваю с кровати и одновременно сажусь. Крепко сжимаю одеяло, стараясь обдумать все, что я видел.       —Что ты вскочил? —недовольно пробормотал Саша, протирая глаза. Мы спим в одной кровати, чтобы было теплее, потому что слишком мало дров для топки. Поэтому он чётко почувствовал то, как я резко просыпаюсь.       —Дурной сон, —отвечаю я. Ложусь на бок, спиной к другу. — Прости, сладких снов.       —Утром расскажешь, а то ещё раз приснится.        Он снова засыпает, но мне этот сон больше не даст уснуть. Вдруг это вещий сон?        Я отрубился, и этот сон вновь посетил меня. Когда проснулся, было уже около 8 утра. На этот раз я почувствовал боль в колене: придя в себя, увидел, что Саша грубо трясет меня за неё. Он, уже полностью одетый, старается разбудить меня, потому что за окном налёт фашистов. Звук сирены доносился буквально до моего сердца, потому что квартира находилась достаточно близко к системе оповещения.        Я иду самый последний. Как сопровождающий, на мне была дверь, которую я должен запереть. Саша трындит мне о том, что во сне было лето, и он с Катей носились по пляжу родной Невы. Сейчас очень холодно, и ноги нам приходилось передвигать с трудом, но мы заставляли себя это сделать. Заставляли себя не засыпать, а потом проснуться. Идти за водой, а потом вернуться. Те, кто прожил эту зиму, имеют очень большую силу воли. Тем не менее, ленинградцы совсем не спешат идти в бомбоубежище, да и я тоже. Мы устали. Хоть живи в этом бомбоубежище!        Я оборачиваюсь, чтобы закрыть дверь, но не закрываю её. Слышу, как за моей спиной женщина говорит: «Сегодня бомбят не нас», – и обращаю внимание на странного мужчину, стоящего у арки. Он смотрел точно на меня и, видимо, ждал, когда я закрою дверь. Саша замечает, что я не иду за ним - возвращается ко мне и выглядывает в щель.       —Кто это? —интересуется он. Я пожимаю плечами.— Если он хочет помереть, пусть остаётся там. Закрывай, дует.        Я закрываю. Но не до конца. Только дверь закрывается, мужчина достает нечто, похожее на пистолет сбольшим дулом, и выстреливает в пасмурное небо. Красная полоса раскатывается вверх, кажется, на метров 20-30. Через несколько секунд, я уже слышу, как над зданием жужжит фашисткая авиация. «Диверсант!» – приходит мне в голову: «Ракетчик». Мужчина убирает ракетницу и достает привычный мне пистолет из кармана в руку, начинает уходить. Спокойно, совершенно без сожаления и злобы. Меня это взбесило.        Я выбегаю из бомбоубежища, оставляя дверь открытой. Меня окрикивает Саша, но не успевает: в считанные секунды я набрасываюсь на диверсанта и валю его с ног. Начинаю бить его, лупить, как отлупил бы любого фашиста. Он ругается, пытается спихнуть меня, но все его старания летят коту под хвост. Моя победа над ним не свершилась.        Фашист дотягивается до пистолета и выстреливает в мою грудь. Прежде, чем я падаю без сознания, выкидываю фашиста из арки точно в небольшой пустырь, где в ту же секунду взрывается снаряд.

***

       Мой верный "конь" несёт меня по бескрайней сельской дороге. Впереди меня отец и Митя. Брат, уставший крутить педали, еле плетётся, и я подбадриваю его. Он маленький, ему всего 6 лет. Впереди наш родной Смоленск - как же я давно его не видел - мы сварачиваем. Едем по сельской дороге, но куда? Мы заезжаем в лес, где к нам присоединяется мама. Мне приходит осознание, что она умрет - я догоняю брата и, подцепив его за шкирку, сажаю на деревянное сиденье, которое отец специально приделал для него. Его велосипед мы обязательно потом заберём, но не сейчас. Я догоняю маму и папу, но они слишком быстро едут.       —Мам! —кричу я ей в след. Ноги больше не могут крутить педали, несмотря на мои старания, они с отцом уезжают всё дальше.       —Да, Женечка?       —Я люблю вас! —Мама посылает мне воздушный поцелуйчик, а отец улыбается мне.        Митя тянет руки к ним, но я закрываю ему глаза. Мгновенно в родителей попадает бомба.        Я стараюсь остановится, но не могу. Уношусь всё дальше и дальше от родителей, хотя даже не кручу педали.       —Эй, а где мама с папой? —спрашивает Митя, когда я открыл ему глаза.       —С ними всё в порядке.       —Не ври мне! —вскликивает Митя и спрыгивает с моего велосипеда,— Они мертвы! Зачем ты мне врёшь? Я же твой брат. Единственный, кто всё ещё жив, а ты меня не ценишь!        Я уезжаю от Мити. Вскоре скорость моего передвижения чуть ли не превышает 50 км/ч - уже не пытаюсь тормозить. Мне никто уже не поможет. По мне начинает катиться кровь - я отвлекаюсь, чтобы понять: где, чья, откуда - а когда вновь смотрю на путь, понимаю, что еду в кромешной темноте, а впереди меня белое пятно.        Я не хочу умирать. Мною столько ещё не сказано, столько я ещё должен сделать. Если Бог существует, то я бы хотел, чтобы он прислушался к моей просьбе: если я должен умереть, то пусть я умру не сейчас. Через год, два или три - пожалуйста, но не сейчас. Не могу всё оставить и бросить Митю. Пусть у меня нет цели, но у меня есть смысл, и это Митя. Я должен жить ради него, потому что обещал заботиться.        Мой велосипед сворачивает на 90° градусов и едет в совершенно другое пятно, где громкий вой сирен слышен, где есть жизнь.

***

       Я открываю глаза. Моё правое плечо сразу отзывается мне болью, хотя просто лежу. Должно быть, тот мужчина перепутал право и лево, а может это судьба... Живой, и ладно. Даже узнавать не хочу.        Сажусь. Мир резко темнеет, а потом вновь светлеет. Ничего не вижу, но отчётливо слышу голоса. Женские голоса.       —Кажется, ему хреново. —комментирует одна.        Я взглатываю и тут же кашляю. Безумно хочу пить, кажется, если не попью сейчас, то снова окажусь у белого пятна. Та девушка понимает мою ситуацию, и протягивает стакан ледяной воды. Всё ещё ничего не вижу, но мне помогают. Делаю глоток, второй, третий. Уталив жажду, забираю стакан и выливаю себе на лицо. Девушки ахают, а я наконец вижу. Мне становится очень холодно, поэтому тихонько дрожу.        «Какого черта?» – первая мысль, что посещает мою голову, когда оглядываю комнатушку. Моя койка находится между двумя окнами, заколоченными деревяшками. Это не была больница, в которой мы нашли Анечку. У меня была подушка, одеяло, хороший бинт. Было достаточно прохладно, но я был одет... Я опустил голову: на мне только бинт. Хватаю одеяло и испуганно напяливаю его на себя, хотя мне совсем не стыдно за свой вид. Девушки коротко смеются, и, наконец я обращаю на них внимание.        Я попал. Всё моё лицо выражает огромное удивление, у меня просто нет слов. Не то, чтобы я против, но я попал в общество беременных женщин. Каждая из них(а их было штук 15) была с пузом, и каждая смотрела на меня, как на чудо. Кажется, они хотели меня запеленать, накормить и положить спать.       —Где я?.. —еле выдавливаю.       —Роддом, товарищ. —девушка забирает у меня стакан. Она такая молодая... Она, наверное, старше меня на 5 лет.       —Что я тут забыл?..       —Нам тоже интересно. День назад приходил парень и разнёс всё наше руководство. Мол, в других госпиталях тебе не помогут, кроме как здесь. А здесь и без тебя места мало.       —Чёрт. —я растираю лоб ладонью, ведь мне ужасно стыдно за Сашу. Везде бы мне помогли должным образом.— Простите. Я сейчас же уйду..       —Сиди уж! Куда ты голый пойдешь?        Я пытаюсь подняться, но девушки отталкивают меня назад. То же мне, нашли яблоко раздора! Я убью Сашу, честное слово.       —Дайте мне телефон.        Девушки недовольство переглянулись. Я слишком много от них хочу, хотя это пустяковое дело. В конце концов они приносят его мне, и я набираю номер, который знаю уже наизусть. Похоже, я долго спал, но сил у меня нет. Я закрываю глаза. Боль моментально вдаривает мне в голову, а после отдает в уши так, что я почти не слышу перешёптывания девушек.       —Сергей Алексеевич Вас слушает,—громко кричит мне в трубку Сергей - я просыпаюсь.       —Сергей Алексеевич...       —Евгений! —Сергей нервно бурчит себе под нос, и я догадываюсь, что он ожидал моего звонка. — Где тебя носило двое суток!? Тебя просили звонить каждый день.       —Меня подстрелили. —я закрываю глаза.       —Что, черт тебя подери? —после некоторого молчания спрашивает Сергей.       —Диверсант прострелил мне правое плечо.        «Господи» - тяжело вздыхает начальник.. Мне стыдно перед ним, очень стыдно. Ещё стыдно перед Митей, потому что я обещал ему. Я сглатываю ком, что совершенно мне не помогает.       —Простите меня. —надо же как-то сгладить ситуацию?       —Хватит извиняться, идиот, —Сергей выделяет каждое слово паузой. Я открываю глаза и смотрю на потолок: мне стало ещё хуже, чем было.— Ты не мальчишка, который не отвечает за свои поступки. Ты извиняешься, потому что считаешь, что ты сделал ошибку. Что я тебя буду ругать. Да, я буду ругать тебя. За дело. Ни ты, ни Александр мне ничего не сказали. Мне что, назначить кого-то из взрослых следить за вами? Что с тобой случилось, и почему вы мне не звонили?        Я в красках рассказываю, что со мной случилось, пока задетое легкое не заставляет меня сделать паузу. Сергей слушал меня внимательно, не перебивая. Было ощущение, что всё это я рассказываю не Сергею, а девушкам. Все они сидели с огромными округленными глазами, словно слушали страшилку на ночь. Их веки были распахнуты, словно дверцы, да и брови налезали на лоб. Я остановился на моменте, где диверсант хватает пистолет.       —Когда вы собираетесь возвращаться? —первое, что спрашивает у меня Сергей Алексеевич после 7-ми минутного рассказа.       —Не знаю, —безответственно на выдохе отвечаю ему. Я очень устал. Мне хочется спать.       —Не сказать, что я не хочу тебя тут видеть. Ты знаешь, Балакирев, существует тонкая грань между гениальностью и идиотизмом... И ты используешь эту грань как чертову скакалку! У тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения?        Я посмеялся, и смех отдался мне болью в груди. Помню, когда-то очень давно я чувствовал ту же боль, но совсем не помню, где. Однако чувство ностальгии поглотило все мои мысли, и я отчаянно пытаюсь вспомнить прошлое.       —Твой поступок достоин восхищения. Но больше ты так не будешь поступать.       —Почему Вам так важна моя жизнь?        Сергей замолчал. Я не хотел этого спрашивать, да и этот вопрос ни разу не пёк мне. Всё же ответ мне слишком интересен. Он, что, заменяет мне отца? Это его инстинкт? Тоже мне, нашел над кем хлопотать!       —Не задавай глупых вопросов.       —Не надо печься надо мной.       —Слушай, он тебя по башке много лупил? Видимо, дохера, раз ты такую хрень несёшь. Поспи, Балакирев. —Сергей отключает звонок.        Спасибо за прояснение ситуации, Сергей Алексеевич.        Моё тело беспомощно отклоняется в бок. Девушки ахают и укладывают меня спать, забирая трубку из моей руки. Они оставили аппарат на тумбе у моей кровати. Вдруг мне кто-нибудь позвонит? А пока я ложусь спать, ибо больше я не смогу выдержать. Слишком плохо, чтобы...

***

      —Я был готов любить весь мир – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть.        Приоткрываю глаза. Звонкий голос Саши громко продолжает читать Лермонтова прямо у изголовья моей кровати. Все его внимательно слушали, и я в том числе. Когда же он начал комментировать часть, я стукнул рукой по его коленке. Тот вздрогнул, случайно выкинув книгу. Сашка уставился на меня, как истукан.       —Хватит шарманку свою разводить, читай дальше, —сонно говорю я.        Саша слезает со стула, крепко обнимая меня, приподняв с койки. Почему я всё ещё голый!?       —Женька! —Саша ещё сильнее сжимает меня. Я тоже обнимаю его, поглаживая ладонями его спину. Он переживал, знаю. Если бы я умер, то он бы был совершенно один в Ленинграде, и возвращался из него в одиночестве.        Среди девушек я замечаю... Анечку. Да, это точно она: её черты лица так похожи на Сашины, что только бы слепой не понял, что они родственники. В прочем, на ней уже не было бинта. Анечка симпатичная для своего возраста. С её плеч свешивались распущенные волосы, её чёлка точно до бровей... Я заметил, что волосы у корня чуток поседевшие. Стало обидно. Анечка точно не старше Митьки, а уже похоронила своих родителей и сестёр. Она живёт в горькой правде, как и многие дети Ленинграда. Каждый день она просыпается в холоде, голоде и одиночестве. Идет по улице и видит мёртвые тела, лежавшие не только на улицах, но и на санках. Она видела, как её знакомые везут своих матерей на кладбище и горько плакали. Её ещё долго будут преследовать воспоминания, как ещё в начале зимы она также хоронила свою маму и младшую сестрёнку. Потом ещё одну. По её выцветшей, но искренней улыбке я вижу, что она не сдаётся. Наш приезд точно был не зря. Конечно, ранее Саша не упускал и дня, когда он мог написать письмо семье. Было приятно видеть его довольное лицо, отдающее частичку себя Мише. А теперь обидно, что из всех радовалась только Анечка. И Саша об этом не знал.       —Как ты, Жень?       —В порядке. —Саша отпускает меня и садится напротив, на койку.       —Врач говорил, что пуля прошла чуть ли не насквозь. У тебя там какое-то воспаление... И ноги... Их задело.        Я хмурюсь. Ног не чувствую, как и остальное тело: слишком больно, да и есть хочется.       —Не бойся: ходить будешь. У тебя кожа послезала в некоторых местах, ну не важно.       —Фу, —с улыбкой комментирую я.— Который сегодня день?       —Сегодня-то?.. —Саша достаёт из кармана пищевую карточку и щурится: у него слишком плохое зрение.       —Сегодня 11 марта. —вместо Саши отвечает Анечка. Она подходит к брату и обхватывает его руками, укладывая голову на его левое плечо. Она поднимает его руку и смотрит на часы.— Сейчас день, 15:36.        Киваю Анечке. Моё день рождение через 2 дня... Я помню каждое своё день рождение, не считая тех, когда я был ещё неразумен. Каждое из них проводил с семьёй. Не хочу его отмечать. Надеюсь, что о нем никто не вспомнит.       —Тебя же Аней зовут?       —Агась. А ты Женя Балакирев. Саня рассказывал о тебе письмах.       —Я польщён. —улыбаюсь им, — Читай дальше, оболтус.        Саша смеётся и поднимает книжку с пола. Он продолжает читать запись от 4-ого июня, и мы внимательно его слушаем.        Воспоминание – самая тяжёлая ноша которая рождается в определённый момент и сопровождает, пока её надобность не потерять ценность или даже до самой смерти. Я помню то, что мне бы хотелось забыть. А, может, так решили высшие силы, ведь я бы с восторгом всё забыл и начал новую жизнь с чистого листа. Но воспоминания преследовали меня с утра до глубокой ночи. Всё, что я делал и делаю - попытки забыть или отвлечься. Моих стараний не достаточно.        Вскоре Саша отошёл на перекур. Я смотрю на потолок - куда ещё? Тяжесть своего тела я никогда раньше не ощущал, а сейчас она проявлялась слишком сильно. С большим трудом двигаю пальцами, что уж говорить о руках! Зато в таком положении лучше думается. Думаю и думаю... О чем? Не о чем, а о ком. О Мите, естественно.        Если я умру, что с ним будет? У него никого не останется. Он попадёт в детский дом, что я бы точно не пожелал ему. Митя будет плакать, ведь он очень синтементален. Долго плакать. Долго и упорно. Так, что его бы никто не смог остановить, ведь внутренняя трагедия будет с ним ещё долго. Конечно, если я умру не от шальной пули, а от старости, всё будет по-другому. Он уже будет взрослый, и уже не Митя, а Дмитрий Степанович. Но, однозначно, для меня он навсегда останется Митей. Сколько бы дней, недель или лет не прошло, для меня он будет таким, какой он есть. Навсегда будет маленьким, моим. Всегда моим и некогда маминым. Тем не менее, он должен знать правду о маме и папе. Ладно о папе - это он поймет и простит. Но про маму - вряд-ли.       —Жень, будешь есть? —Анечка протягивает мне хлеб, завёрнутый в белую тряпку. Его было много.        Вижу кулёк только краем глаза. Мой живот громко урчит, буквально на всю комнату, и девушки начинают хохотать. Аня просто улыбается и кладет мой хлеб на стол.       —Саша все три дня получал за тебя еду.        Пытаюсь сесть. Тело меня не слушается... Девушки это замечают, и помогают мне сесть. Снова я вижу эту комнату и "пузатых". На этот раз, конечно, я не был так удивлен, но приметил, что они слишком худые. Вспоминаю маму, и, посравнению с её телом, эти девушки слишком... Какие они сильные.        Аня помогает мне с хлебом. Саша возвращается и садится обратно, ко мне на койку, с улыбкой наблюдая за своей сестрой.       —Анич молодец, —Сашка грубо стукает меня по коленке и трясёт её. От боли я давлюсь хлебом, но кого это волнует? Саша продолжает трясти меня с охотой - я в принципе не против, хотя больно.— Она хочет стать медиком. Ей это пойдет, думаю. А Митька твой кем хочет стать?       —Военным, —я фыркаю.— Я пытался его отговорить.        Саша тихо завывает, встряхивает плечи и расслабляется, скорчившись над книгой. Он не читает, а смотрит на меня и думает.       —Ему туда нельзя.       —Да, знаю. Но он ребенок - ничего не понимает.       —Повзрослеет и одумается. Он же ещё не знает о твоих родителях, да?        Киваю. Анечка засовывает мне в рот порцию, поэтому мы замолкаем, не прерывая зрительный контакт.       —Так нельзя, —вздыхает Саша.       —Что ты предлагаешь? —наконец спрашиваю я.        Саша открывает рот, чтобы ответить, но не успевает: его перебивает звук сирены. Девушки переглядываются и наконец уходят. Саша и Аня тоже пошли. А я остался один. Видимо, я тут останусь лежать, как дурак... Однако Саша останавливается перед выходом.       —Сань, пошли, —Аня ждёт его.       —Я с Женькой останусь. Что ж ему, одному помирать?       —Не вздумайте.        Саша кивает ей и возвращается. Он садится на стул возле меня - мы оба держим тишину. Прямо возле больницы взрывается бомба, однако мы совсем не дернулись. Такая она, жизнь в Ленинграде. Я поворачиваю голову и мимо сашиной головы наблюдаю за пролетающим бомбардировщиками. Они беспощадно бомбят город, порой даже не смотря, куда бьют. Вижу, как неподалеку дом разрывается на осколки кирпича, пыль и камни которых падают на трупы. Поэтому я отворачиваюсь и снова смотрю на стенку.       —Я никому ничего не говорил, —холодным тоном говорит мне Саша.— Митя не знает, что с тобой.       —Спасибо.        Разговор не складывался, и казалось неуютно. Единственное, что раз от раза привлекало моё внимание - взрыв бомб.       —Помнишь, я просыпался от кошмара? —я вспомнил то, что долго хотел рассказать ему. Поделиться о переживаниях.       —Ну, да        Чуть понизив тон, будто докладываю что-то секретное, пересказываю ему свой сон. Голос одиноко разносился по сырой, холодной комнате - пока я рассказывал, весь продрог. Когда я закончил, Саша отвернулся от стены, в которую мы вдвоем смотрели всё это время, и начал постукивать по коленкам пальцами.       —Значит, тебе приснилась наша победа и своя смерть?       —Угу.       —Забудь, —он прыснул,— Здесь и не такое приснится. Не переживай, ты всё переживешь. Ты ещё своих внуков увидишь, если не правнуков.       —Звучит многообещающе.        Это звучало действительно именно так. Многообещающе. Я готов верить в это всей душой и телом, потому что мне слишком дорога эта жизнь. С моих плеч буквально спали горы, и мне стало намного легче. Пусть поддержка Саши не была такой явной, он всё же умел подбодрить.        Думаю, я здесь долго не задержусь. Завтра же встану на ноги и начну работать, пока не найдётся возможность уехать в Москву или нас не прогонят.