Delusion

      Снег под лошадиными копытами скрипит ровно и мерно. Тарталья ловит себя на том, что считает эти звуки не для того, чтобы заглушить гул собственных мыслей, как делал это раньше, а чтобы запомнить момент, впечатать его в память. Он не знает, сколько раз ему ещё выпадет возможность возвращаться в столицу не с чувством обречённости в груди, а с кем-то рядом. И уж тем более не знает, сколько раз он сможет вот так открыто смотреть на Капитано, который теперь, после всего, что между ними произошло, кажется менее непроницаемым.       Тарталья улыбается сам себе, просто так, оттого, что мышцы лица расслабляются сами собой. Ветер треплет отросшие рыжие пряди, колючий мороз щиплет щёки, и он с удивлением ловит себя на мысли, что ещё не так давно он не заметил бы ни этого ветра, ни холода, ни хруста снега. Он бы просто ехал механически, пусто, запертый в стеклянном куполе собственного оцепенения, существуя на автопилоте. А сейчас он вновь чувствует. Чувствует слишком много, остро, до покалывания на кончиках пальцев. Это всё ещё непривычно, местами даже странно, но, вопреки ожиданиям, совсем не страшно.       Страх расплылся, потерял чёткие контуры, превратившись в блёклую тень где-то на периферии сознания. Оказывается, так бывает, если позволить себе не воевать со всем миром в одиночку.       – Ты улыбаешься, – подмечает Капитано, как вряд ли сделал бы раньше.       – Да... – подтверждает Тарталья, чуть вскидывая подбородок навстречу летящим снежинкам. – Приятно вспомнить, каково это.       Капитано не отвечает, но Тарталья замечает, как едва заметно склоняется его голова. Будто Первый Предвестник вслушивается не столько в сами слова, сколько в интонации, ловит скрытые вибрации голоса, проверяя, не фальшивит ли Тарталья.       А Чайльд смотрит на него и думает о том, что одному ему было бы сейчас не просто труднее, было бы невыносимо. Он бы справился, выкарабкался, назло всему миру заставил бы себя дышать и ходить по струнке. Но именно рядом с Капитано это вынужденная борьба перестала быть очередной глухой войной на выживание. Она переросла во что-то мирное, в размеренное движение вперёд под этой молчаливой, тяжёлой защитой, где никто не посмеет до него дотянуться.       – Я хочу спросить... – заговаривает Тарталья, пришпоривая лошадь, чтобы поравняться с Капитано. – Что будет, когда мы вернёмся?       – Ты вернёшься в штаб, – отвечает Капитано ровно, не сбавляя шага коня. – Займёшься тем, что потребует твоего присутствия. Я вернусь к своим обязанностям. Нас ждёт много работы.       – Это я знаю... Я не про отчёты и не про Её Величество, – Тарталья косится на Первого Предвестника, ловя взглядом скрытый маской тёмный профиль, и чувствует, как в груди разливается тягучая нежность. – Я про другое. Про... нас. Одно дело быть там, в глуши, где мы были предоставлены сами себе. И совсем другое дело столица.       Как раз в тот момент, когда Тарталья вновь готовится забрать свои неуёмные вопросы назад и перевести всё в шутку, Капитано неторопливо произносит:       – Всё будет так, как нужно тебе для окончательного покоя, Аякс. Столица и стены дворца ничего не меняют. И я не откажусь от того, что было сказано.       Тарталья чувствует, как от этих слов в грудной клетке наконец-то освобождается место для глубокого, полноценного вдоха. Морозный воздух обжигает лёгкие, но это приятная, живая боль. Конечно, он не знает, верит ли в услышанное до самого конца – искалеченный разум слишком привык к выученной боли. Старые, въевшиеся страхи всё ещё лениво копошатся где-то на дне сознания, нашёптывая, что всё это слишком хорошо, чтобы длиться долго. И всё же он ловит себя на отчаянном, упрямом желании верить. Не слепо подчиняться ударам судьбы, принимая их за данность, а верить человеку напротив.       – ...а если же я захочу слишком многого? – тихо спрашивает Тарталья, всматриваясь в глухую черноту чужой маски, вкладывая в этот вопрос и свою будущую навязчивость, и штормовой характер, и эгоизм с потребностью в чужом присутствии, которую он пока сам боится измерить.       – Тогда я скажу тебе об этом, – просто отвечает Капитано, легко поведя плечом. – Тебе не придётся гадать или ждать удара в спину.       Капитано понимает, что эти вопросы и беседы явно необходимы Тарталье. И, пускай Первый Предвестник в них едва ли мастер и уж точно вряд ли любитель такого, он постарается дать и это.       – Я боюсь, – признаётся Тарталья, поджав губы, всё ещё с трудом подобное признавая. – ...всё же боюсь, что когда мы вернёмся в Заполярный дворец, всё вернётся на круги своя. Городские стены, интриги, приказы... Я боюсь снова стать...       Он не договаривает, не сумев подобрать единого слова, в которое можно было бы предельно ёмко вложить весь ряд событий минувших лет.       Капитано натягивает поводья. Его вороной конь останавливается, шумно выдыхая облако густого пара. Первый Предвестник поворачивается к Тарталье, медленно и тяжело, и тот замирает, фиксируемый невидимым взглядом. Даже сквозь плотную ткань и металл Тарталья кожей чувствует этот взор, невольно опуская взгляд.       – Нет, ты больше не вернёшься к этому, – чётко проговаривает Капитано, и с этим тоном едва ли можно спорить, потому что в нём сквозит предельная уверенность с оттенком приказа. – Ты вырос над собой, Аякс. И не оттого, что тебя сломали или переехали чужие амбиции, а оттого, что ты сам, назло всему, решил жить дальше. Я видел тебя пустым. Видел, как из тебя по капле выцедили всё, оставив лишь оболочку. Сейчас я вижу тебя живым. Это твой бой, и ты в нём сильнее, чем тебе кажется.       Тарталья замирает, не в силах отвести глаз, и даже ровнее садится в седле. Внутри него что-то разгорается, сперва несмело, как искра на ветру, а затем горячо и уверенно. Это не привычный безумный азарт и даже не реакция на такую громкую похвалу от самого Первого Предвестника. Это упрямое человеческое желание удержать то, что он сам себе же и вернул.       Он сглатывает подступивший к горлу тугой ком и медленно, но решительно кивает. Капитано тоже не пускается в долгие заверения. Он лишь едва заметно склоняет голову, а затем плавно разворачивает коня и продолжает путь к столице. Тарталья пускает свою лошадь следом, держась чуть позади, как и предписывает устав, но теперь этот зазор между ними давно не кажется разделяющей их пропастью.       Он справится. Выжженное прошлое, раздробленное на осколки, пережёванное и выплюнутое с кровью, позади, а впереди – холодная столица. И едва ли её оскал теперь страшен Тарталье.       Штаб Фатуи встречает его привычным коктейлем из сквозняков и въевшегося запаха скучных отчётов. Замкнутые пространства дворца после бескрайних полей родных широт кажутся тесными. Нехотя попрощавшись с Капитано, Тарталья возвращается в свой кабинет, к своему облегчению никого кроме рядовых по пути не встретив. Он рассматривает внушительную стопку папок, идеально ровно разложенных на его рабочем столе. За время его отсутствия эта гора бумаг заметно подросла. Кто-то заботливо, день за днём, подкладывал новые и новые отчёты, создавая для Одиннадцатого Предвестника видимость бурной, но абсолютно безопасной деятельности. Он тихо усмехается, усаживаясь в кресло и устраиваясь поудобнее. Наверху явно перестраховываются. Кто-то очень влиятельный приложил руку к тому, чтобы загрузить его канцелярией по самые уши – лишь бы буйный мальчишка не совался в боевые миссии, не требовал реваншей и сидел смирно там, где положено. И, к собственному удивлению, Тарталья не чувствует прежней ярости. Бумаги, скучные логистические справки и сухие цифры сейчас кажутся ему почти терапевтическим разнообразием после того ада, через который он прошёл. Это покой, вынужденный и вырванный у судьбы зубами, но всё же покой.       И дни медленно тянутся в этом темпе. Бумажная рутина затягивает, как болото, но Тарталья упрямо держится за неё, учась жить заново в этих серых стенах.       Девятого Предвестника он случайно встречает следующим вечером. Панталоне стремительно идёт по коридору. В руках у него папка с гербовой печатью Банка Снежной, и взгляд за стёклами очков намертво прикован к каким-то расчётам. Он не замечает Тарталью до тех пор, пока между ними не остаётся буквально пары шагов. И тогда Панталоне на мгновение вскидывает голову, но его взгляд скользит по Аяксу без малейшего намёка на узнавание – буквально насквозь, как на пустое место. Он проходит мимо, даже не замедлив своего идеально выверенного шага.       Но Тарталья смотрит ему вслед, на его безупречно прямую спину, и прислушивается к себе. Внутри ничто не отзывается. Нет ни обиды, ни голоса уязвлённого эго, ни того колючего раздражения, которое обычно заставляло его сжимать кулаки при виде этого банкира. Только лёгкое, почти звенящее понимание: Панталоне не смотрит на него просто потому, что Тарталья для него больше не существует как фактор риска или выгоды. Рыжий мальчик перестал быть для него хоть каким-то инструментом, перестал быть громкой проблемой, перестал быть тем, на что Девятый готов тратить драгоценные секунды своего времени.       И в его высокомерном равнодушии Тарталья внезапно находит пьянящее чувство свободы. Его наконец оставят в покое. По крайней мере, на долгое ближайшее время.       Сам Панталоне, едва завернув за угол коридора, на секунду сбивается со своего безупречного ритма. Он и сам не понимает, почему вдруг краем глаза зафиксировал эту рыжую макушку и почему внутри что-то царапнуло. В его голове ежеминутно прокручиваются миллионные транзакции, графики поставок и геополитические риски, но где-то на самой дальней, запылённой периферии сознания лениво оформляется вывод, что его некогда буйный, а затем сломленный рыжий коллега теперь выглядит иначе. Не так, как в их последнюю кошмарную встречу в кабинете. Больше нет той жалкой, сломленной покорности. Нет ощущения той... дешёвки. И, что самое главное, нет той звенящей пустоты мертвеца, которая напрягла в моменте даже такого циника, как Панталоне.       Банкир раздражённо отмахивается от этих мыслей. У него нет времени на глупую рефлексию и на неуместную в этих рядах жалость. Но где-то в самых тёмных закоулках своего холодного разума Панталоне всё же ловит себя на мимолётном, почти иррациональном уповании: пускай этот рыжий мальчишка выплывет. Пусть не ломается дальше. Просто даже списанные со счетов, безнадёжные активы иногда заслуживают права на второй шанс, если у них хватает пылкой дурости цепляться за эту жизнь.       Но с Дотторе и его выводами из произошедшего всегда всё происходит совершенно иначе...       Ещё через несколько дней Тарталья выходит из кабинета за свежими бланками отчётов, устало потирая переносицу, но не отказываясь от боя с бесконечными бумажками. И тогда он сталкивается со Вторым Предвестником практически нос к носу.       Дотторе замирает. На его губах мгновенно расплывается ухмылка, обнажающая зубы. Он впивается в Тарталью взглядом, оценивает каждую деталь.       – Ах, Одиннадцатый, – тянет Доктор, и его голос сочится той самой приторной сладостью, что у Тартальи почти чешутся кулаки. – Живой, здоровый... почти румяный. Какая поразительная, прямо-таки крысиная живучесть. А ведь ещё полмесяца назад ты представлял собой на редкость поэтичное зрелище. Труп, который забыли закопать, ходячая инвентарная пустышка... Я ведь уже мысленно подбирал для твоего мозга подходящую банку с формалином, а ты по-прежнему дышишь.       Тарталья смотрит на него в упор. В маску, скрывающую глаза, и неизменно обнажающую ухмылку, что растягивается шире, и не отводит взгляда. Он даёт себе чёткую установку: Дотторе не получит от него той реакции, ради которой затевает свой очередной змеиный перформанс. Сегодня он не получит ни вспышки страха, ни мальчишеского раздражения, ни даже усталого, демонстративного безразличия. Тарталья просто стоит, ровно и расслабленно, скрестив руки на груди, и ждёт, пока Второй Предвестник выльет скопившуюся желчь.       – И этот шрам... – Дотторе медленно проводит пальцами по собственному боку, где под тканью всё ещё зудит и тянет неровный рубец. – Знаешь, он напоминает мне о твоей неблагодарности каждый божий день. Прелестное, вечное напоминание о том, как опасно оставлять диких зверёнышей без намордника. Ты оставил на мне след, Чайльд. В самом прямом смысле этого слова. Не хочешь хотя бы извиниться?       – Я рад, что он тебе нравится, – фыркает Тарталья, тоже ухмыляясь в ответ. – Можешь считать его своим личным сувениром и напоминанием, что не нужно тянуть руки, куда не следует. И...       Дотторе коротко смеётся, обрывая его на полуслове. В его глазах за маской вспыхивает очередной опасный интерес, который он даже не пытается скрыть. Как учёный, он вновь заинтригован до глубины души. Он видит, что забавный рыжий мальчик снова претерпел изменения. Трансформировался где-то на глубинном, ментальном уровне. Из него больше не сквозит той податливой, звенящей пустотой, которую Дотторе так хотелось препарировать и заполнить своими приказами. Будто бы мальчишка умудрился обрести внутренний хребет, и теперь Доктору до зуда в пальцах хочется понять, какой именно реагент запустил эту регенерацию. Понять и переломать этот хребет.       – И кто же сотворил это чудо? – Дотторе делает шаг вперёд, нарушая личные границы, и склоняет голову, почти принюхиваясь. – Это наш грозный Первый Предвестник применил свои... специфические методы дрессировки? Или это сопливая забота твоей провинциальной семейки? А может, ты сам, от великого ума, наконец-то соизволил проснуться? Признайся, щеночек, чьё клеймо на тебе сейчас? Чьей защитой ты так упоительно пахнешь?       Тарталья всё же кривит губы, выдавая своё отвращение к персоне напротив. Но он не собирается швырять этому чудовищу крупицы своей новой, хрупкой жизни на растерзание. Он просто плавно отходит на шаг назад, возвращая себе личное пространство, и сверлит Второго Предвестника молчаливым взглядом.       Дотторе тихо цокает, закатывая глаза под маской. Ломать чужую волю – его страсть, но ломать то, что больше не поддаётся его давлению и провокациям, становится скучным занятием.       – Тебе же вряд ли интересно, как действительно мои дела, – произносит Тарталья, желая закончить эту внеплановую встречу поскорее. – Ты ищешь, обо что бы поточить зубы, Доктор. Но развлекать тебя я больше не намерен.       Дотторе скалится и усмехается. Он явно собирается выдать нечто по-настоящему уродливое и болезненное, способное содрать с Тартальи эту новую кожу, чтобы тот не вздумал говорить в таком тоне, и не решил, будто бы стал сильнее, чем есть.       Но именно в этот момент тяжёлые шаги раздаются в коридоре.       Из-за поворота появляется Пьеро. Он не говорит ни единого слова, только останавливается в паре шагов и устремляет на Дотторе долгий тяжёлый взгляд. Тарталья неуютно поводит плечом, но всё же остаётся на месте.       – Здравствуй, Пьеро... – протягивает Дотторе почти расстроенно.       Он бы с огромным удовольствием продолжил мучить этого рыжего щеночка, прощупывая его новые ментальные пределы, но Шут уже подходит ближе. Он безмолвно встаёт между ними и кивком указывает Второму Предвестнику в сторону дальних кабинетов. При этом Пьеро не удостаивает Тарталью даже секундным взором, словно того и вовсе здесь нет. Едва ли Предводителю хочется вспоминать о том, что было. Тарталья ничего не имеет против, уводя взгляд в сторону.       Только когда их тяжёлые шаги и шорох плащей окончательно скрываются за поворотом, Тарталья делает глубокий, полноценный выдох. Он отчётливо чувствует, как из плеч и затылка медленно, по капле уходит тугое, звенящее напряжение, которое он даже не замечал за собой, пока стоял перед Дотторе. А ещё понимает, что все они в курсе, в курсе всего. Чтобы это всё переварить явно потребуется ещё время, но... Тарталья уже сейчас рад, что его, похоже, и впрямь оставили в покое. Ну а Доктор... ему это и вовсе скоро наскучит, потому что отдачи он не получит, так думает Тарталья, отлепляясь от стены и направляясь по своим делам.       В прежней жизни он расшибся бы в лепёшку, доказывая им что-то, полез бы в драку, стал бы искать справедливости, мстить за унижение или яростно доказывать, что он всё ещё опасен. Сейчас этот путь кажется ему бесконечно глупым и чужим. Справедливости в этих рядах отродясь не водилось, а ковырять старые раны – значит снова добровольно кормить ту чёрную пустоту. Прошлое потеряло над ним свою абсолютную власть. Он упрямо, вопреки всему, хочет просто жить дальше. Без оглядки на чужие оскалы, которые всё равно неизбежно будут стёрты временем.       Бумаги быстро становятся его повседневностью. Тарталья проводит долгие часы за рабочим столом, методично заполняя бесконечные отчёты, проверяя списки и даже перечитывая старые, давно закрытые дела. Это скучно, порой до звона в ушах, но в этой монотонности обнаруживается что-то странно успокаивающее. Простые, механические действия не требуют от него быть кем-то другим. Не требуют масок, безумного азарта или ежесекундной готовности к бою.       Он всё сильнее убеждается, что его намеренно держат в четырёх стенах штаба. Никаких боевых миссий, никаких дипломатических заданий. Кто-то там, наверху, единолично решил, что Одиннадцатому лучше пока не высовываться на передовую.       Он не знает наверняка, кто приложил бы к этому руку, Царица, Шут, Пульчинелла или вообще Капитано, но, к собственному удивлению, ему всё равно. Он слишком сильно устал, чтобы судорожно искать скрытый подвох в том, что ему просто дают легальную передышку. Он принимает её без лишних вопросов. И в глубине души благодарит судьбу за то, что у него наконец-то появилось это драгоценное время принадлежать самому себе.       Когда работа становится невыносимо скучной, а строчки начинают расплываться перед глазами, он оставляет перо и выходит к плацу. Здесь, под высокими сводами галереи, всегда прохладно, но нет того колючего ветра, как на открытых улицах столицы. Воздух тут особенный, густо пахнущий чистым снегом, оружием и калёной сталью.       Капитано тренирует свой отряд. Тарталья останавливается в глубокой тени колонны. Он заворожённо смотрит на то, как Первый Предвестник двигается широко и уверенно. Как его тяжёлый меч с глухим свистом рассекает морозный воздух, и как он хладнокровно поправляет солдат, точным движением ставя их в нужные стойки.       И Тарталья откровенно любуется им. Он открыто смотрит, позволяя себе это чувство. И знакомое тепло разливается в груди, достигая кончиков пальцев. Он улыбается сам себе, прислонившись плечом к холодному камню колонны, и думает о том, как невероятно много всё же изменилось в нём самом.       Капитано точно знает, что он здесь. Он чувствует этот взгляд, пристальный и неотрывный. Первый Предвестник не оборачивается посреди процесса, не нарушает строгий ритм тренировки, удерживая железную дисциплину. Но в самом конце, когда уставшие солдаты наконец расходятся, Капитано задерживается на опустевшем плацу. Он медленно поворачивает голову в сторону колонны. Тарталья видит, как Первый Предвестник кивает ему коротко и весомо, но почти незаметно для случайного глаза. И Чайльд зеркально кивает в ответ и уходит обратно к себе. Едва ли у них сейчас есть время.       А внутри Тартальи и без того продолжает расти и крепнуть что-то абсолютно новое, пускающее корни всё глубже.       И с каждым новым днём он всё чаще ловит себя на том, что ищет Капитано взглядом в переходах дворца, всё чаще возвращается мыслями к их короткому совместному отдыху, и к тому разговору в ночи. И вместе с этим накатывает липкий страх, который никак не получается прогнать окончательно. Тарталье страшно, что он мог обмануться, что мог извратить чужую минутную слабость до собственных желаемых фантазий. И он упрямо гонит эти отравленные мысли прочь, но они лезут вновь, заставляя сомневаться в каждом воспоминании. Он прекрасно знает, что Капитано не из тех, кто врёт или играет чужой уязвимостью. Но старая, въевшаяся под кожу привычка держится слишком крепко. И на избавление от этого тоже понадобится время. Потому он справляется с этим как может, не скатываясь в панику и не ища пустых оправданий. Просто продолжая жить, день за днём, шаг за шагом возвращаясь к себе. И отчаянно надеется, что приближающееся время покажет ему чистую правду.       Праздник наступает неожиданно. Вышестоящие рассудили, что зажатой в тиски морозов и забот столице не помешает немного тепла, и обширную площадь перед главным штабом Фатуи щедро украсили высокими рядами фонарей. Они горят густым янтарным светом, упрямо разгоняя вековую тьму полярной ночи и окрашивая падающий снег в золотистый цвет. Тарталья подолгу смотрит на эти огни, оперевшись на каменный парапет, и с удивлением фиксирует, как внутри него медленно поднимается хрупкое чувство, похожее на искреннюю радость.       Он неторопливо бродит по ожившей площади, лениво слушая доносящуюся со сцены резкую военную музыку и наблюдая за шумными, хмельными людьми. В толпе гвардейцев и младших офицеров он внезапно видит Капитано. Тот стоит у самого края освещённой зоны, в плотном окружении нескольких старших чинов армии. Тарталья замирает, отмечая, как непривычно, почти гипнотически Первый Предвестник выглядит в этом праздничном антураже. Не зловещей тенью на поле боя, не безликим палачом с приказом в руках, а кем-то... почти обычным, родным. Способным разделять чужое мирное время.       Тарталья не делает попыток подойти, хоть и чувствует неотвратимое желание. И всё же теперь он не собирается нарушать чужой субординационный разговор, ломать личные границы или привлекать к себе лишнее внимание штабных сплетников. Он просто застывает в полутени арки и смотрит, вновь безотказно позволяя себе эту роскошь – открыто любоваться. Рассматривать, как Капитано неторопливо поднимает тяжёлый бокал, как едва заметно вздрагивают его широкие плечи, когда он глухо смеется над чьей-то грубой солдатской шуткой, как весомо он кивает собеседнику в ответ. Всё это кажется Тарталье слишком контрастирующим с тем кошмаром, который разрывал его изнутри раньше.       Но вот офицеры, отвесив поклоны, расходятся по своим делам, и Капитано остаётся один. Тарталья выдерживает паузу, усмиряя внезапно зачастивший пульс, а затем отлипает от стены и делает шаг навстречу.       – Можно? – негромко спрашивает он, останавливаясь ровно в паре шагов, достаточно близко для интимного разговора, но сохраняя уставное расстояние.       Капитано медленно поворачивается к нему всем корпусом. В прямых лучах янтарных фонарей его тёмная маска неуловимо отражает огни площади, и Тарталья физически ощущает этот направленный на него взгляд, серьёзный и бесконечно внимательный. Словно Первый Предвестник проверяет его ментальные швы на прочность.       – Можно, – отзывается Капитано.       И они пьют вместе. Обжигающе горячее, терпкое вино с пряностями, которое разливают в небольшие глиняные кружки. Тарталья крепко сжимает шершавую глину ладонями, грея о неё озябшие пальцы, и отрешённо смотрит на колышущееся море праздничных огней.       – Как ты чувствуешь себя? – негромко спрашивает Капитано, скользя взглядом по Тарталье.       Он и без ответа видит, что его рыжему мальчику теперь не столь тяжело дышится в столице. Он видит, что в ярких синих глазах всё увереннее расцветает долгожданное пламя. И не может не гордиться этим.       – Лучше, – честно отвечает ему Тарталья. – Намного лучше, правда. Кошмары мне не снятся, бумагами вот занимаюсь... Только... – он внезапно запинается, чувствуя, как горло перехватывает судорога неуверенности, и подбирает слова, боясь разрушить эту хрупкую идиллию.       Капитано склоняет голову набок, с интересом отмечая так быстро скользящие эмоции на лице Тартальи.       – Я боюсь, что Вы передумаете, – выдавливает из себя наконец Тарталья. – Что всё то, что было между нами там... что это было просто секундным порывом. Вашим милосердием или жалостью. Боюсь, что в реальности столицы Вам всё это просто не нужно. Не нужно так сильно, как... как это жизненно необходимо мне.       Капитано едва слышно вздыхает и усмехается, наблюдая это упрямое желание Тартальи отвести взгляд. Но тот заставляет себя выстоять, упрямо ловя взор Капитано, и выдерживая, судя по всему, это колоссальное внутреннее давление.       – Я не передумаю, – спокойно отвечает ему Капитано. – Я чётко сказал, что тоже хочу. И я не меняю решений под влиянием обстоятельств. Но я прошу тебя – не торопи события. Ты только-только начинаешь возвращаться к себе. Тебе нужно время, чтобы укорениться в этой жизни, не цепляясь за меня как за единственное спасение.       – А Вам? – быстро, почти с вызовом спрашивает Тарталья, приподнимая подбородок. – Вам время не нужно?       – Мне оно не нужно, – Капитано мягко качает головой. – У меня его слишком много, Тарталья. Так что я подожду. Столько месяцев или лет, сколько потребуется твоей душе для окончательного заживления.       Если бы год назад Капитано сказали, что он сможет сказать нечто подобное, он едва ли поверил бы. Нахмурился бы и отмахнулся. Но сейчас в его словах нет ничего, кроме искренности. И он уже не задаётся вопросами, почему так сложилось. Просто принимает это, желая идти с этим дальше.       Тарталья смотрит на него в упор, и сердце бьётся так неистово и горячо, что окружающий мороз перестаёт существовать вовсе. Он медленно и сосредоточенно кивает в ответ, так и не вымолвив больше ни единого слова. Наверное, любые слова на эту тему сейчас показались бы убогой, фальшивой надстройкой над тем абсолютным пониманием, которое, вопреки всему, возникло между ними.       Немногим позже, когда ночь захватывает пространство всё сильнее, и праздник вокруг постепенно затихает, они вместе отправляются обратно к штабу. Праздничные улицы продолжают стремительно пустеть, яркие огни площади и шум толпы остаются далеко позади, растворяясь в полярной ночи. Тарталья отчётливо чувствует, как густеет и вибрирует воздух в пустых переулках между ними от неизбежной магнетической тяги, что осталась невысказанной.       Они сворачивают с пустеющего проспекта в узкое подворотню – случайно или намеренно, Тарталья так и не успевает осознать, да уже и вовсе не стремится. Пространство между каменными стенами старых зданий мгновенно сжимается, отсекая остаточные звуки далёкого праздника и оставляя их один на один со звенящей тишиной. Капитано резко останавливается, разворачиваясь к нему всем телом. В этой беспросветной темноте, куда не проникает свет городских фонарей, Тарталья кожей улавливает перемену в его тёмном силуэте, он ощущает это желание, вибрирующее опасным, сдерживаемым до этого момента жаром.       Капитано поднимает ладонь, плавным движением стягивая маску с лица. В густых ночных тенях Тарталья вновь не может разглядеть черты его лица, улавливает лишь смутные очертания, движение скул и чувствует обжигающее дыхание, что оказывается вдруг так близко, мгновенно смешиваясь с его собственным. И этого слепого знания оказывается на сегодня более чем достаточно. Горло Тартальи перехватывает от сбитого дыхания, и руки, ведомые чистым инстинктом, сами тянутся вперёд, ломая последние условности субординации.       Капитано накрывает его губы своими, но делает это без спешки, с тяжёлой властностью. Тарталья буквально плавится, когда ладони Первого Предвестника в жёстких перчатках безжалостно сминают плотную ткань его форменного пальто, уверенно оглаживают плечи и мёртвой хваткой фиксируют талию, приподнимая, заставляя полностью подчиниться этому ритму. И Чайльд отвечает ему со всей яростью, скопившейся за недели работы, наполненные тоской по нему, вплетая озябшие пальцы в тёмные пряди волос Капитано, судорожно цепляясь за него. Острое, до покалывания под рёбрами, ощущение чужого голода и желанности затапливает его сознание до самых краёв.       Мир вокруг затихает окончательно, рассыпаясь лишней пылью. Теперь важно лишь их рваное, тяжёлое дыхание, скрип стянутой кожи портупей, трение плотной ткани о ткань, и хриплые, прерывистые шёпоты, которые с каждым мигом становятся всё горячее и интимнее.       Капитано с силой прижимает лопатки Тартальи к каменной стене, фиксируя его своим весом. Его пальцы перемещаются выше, скользят по воротнику, очерчивают напряжённую линию шеи, собственнически сжимают подбородок, заставляя раскрываться навстречу новым, долгим поцелуям. В этих оглаживаниях сквозит дикая страсть, но Капитано удерживает её на самой грани – он сжимает, фиксирует, требует подчинения, но не переступает черту. Не совершает давления в сторону большего, оставляя только эти невыносимо влажные глубокие поцелуи.       Тарталья надрывно выстанывает ему губы, когда пальцы Капитано ещё безжалостнее стискивают его талию. Сам Первый Предвестник рывком вжимает его в себя, практически лишая возможности дышать. В ответ на это давление Тарталья слепо подаётся навстречу, плавясь от запредельного тактильного голода, запрокидывает шею назад и подставляется под эти изголодавшиеся губы. И Капитано облизывает его шею, выдыхая глубоко и горячо, прикусывает тонкую кожу, сам распаляясь от ответных реакций чувствительного тела Тартальи.       Он перехватывает его повыше, одной рукой намертво фиксируя поясницу и впечатывая бёдра Тартальи в свои, а второй вдруг собственнически, грубо обхватывает его за горло, заставляя замереть и подчиниться. Первый Предвестник с трудом переводит сбитое дыхание, а Тарталья смотрит на него с невыносимой жаждой и мольбой, никак не помогая прийти в себя.       Капитано чувствует, как сильно и отчаянно бьётся пульс Тартальи под его пальцами. Он слышит этот очередной просящий стон, сорвавшийся с покусанных губ. И внутри Первого Предвестника тёмной волной поднимается уже знакомое первобытное желание взять этого мальчишку здесь и сейчас, содрать мешающую одежду, заставить кричать под собой прямо на этих ледяных камнях подворотни. Он хочет его до ломоты в суставах, до дикого, непривычного для всей его сути одурения. Но железный самоконтроль, выжженный веками дисциплины, срабатывает бесперебойно. Капитано прекрасно понимает: Тарталья ещё слишком хрупок. Его швы и шрамы только затягиваются, и превращать этот момент бережного исцеления в банальное животное удовлетворение похоти – значит вновь разрушать. И Капитано это разрушать не станет.       Усилием воли он заставляет себя замедлить ритм. Наваливается всей тяжестью своего тела, буквально распиная Тарталью между собой и гранитной кладкой стены, фиксируя его движения, но переводя голодный поцелуй в поцелуи тягучие и заземляющие. Его пальцы медленно, с ощутимым нажимом оглаживают напряжённые плечи Тартальи, спускаются к дрожащим рёбрам и вновь обхватывают, но больше не подталкивают к краю. Тарталья прекрасно улавливает суть этих изменений, и уже хочет возмущённо им воспротивиться, затребовать большего. Но тоже не меньшим усилием воли стремится вернуть чистоту в свои мысли, уже одержимые тягой и голодом.       Он понимает, что раз уж они избрали иной путь, то и начинать его нужно иначе.       Тарталья мягко высвобождает пальцы из длинных прядей Капитано, и нехотя, но всё же отрывается от него. Он бессильно утыкается лбом в плечо Первого Предвестника, прекрасно слыша, как оглушительно тяжело бьётся чужое сердце, и чувствуя, как дрожат собственные ноги. Он судорожно сжимает пальцами плотную ткань плаща на спине Капитано, сглатывает вязкую слюну и тихо, сдавленно стонет, уже не от страсти, а от тянущей беспомощности.       – Боги... как же я хочу тебя, – выдыхает он прямо ему в шею, голос звучит хрипло, почти жалобно, и он упрямо трётся носом о воротник, вываливая всё как на духу: – До безумия, до тошноты хочу. Прямо здесь, на этом чёртовом камне. Но я знаю... знаю, что нельзя. Понимаю, почему ты останавливаешься... но как же это тяжело, Капитано.       Он замолкает, тяжело и рвано дыша, уязвлённый собственной честностью, но не жалеющий о ней. Ему жизненно необходимо было это озвучить.       Капитано молчит, позволяя этому признанию раствориться в воздухе подворотни. Но его тяжёлая ладонь, покоившаяся на пояснице Тартальи, медленно перемещается выше. Он властно зарывается в растрёпанные рыжие пряди на затылке и слегка сжимает их, заставляя Тарталью приподнять голову.       – Я знаю, мне тоже тяжело, – на удивление мягко отзывается Капитано. – И то, что ты не просто слепо поддаёшься импульсу, а осознаёшь это – уже наша победа. Ты учишься контролировать свой шторм, а не позволять ему разрушать тебя. И... я горжусь этим. Нам больше не нужно безумие, чтобы наслаждаться друг другом.       Тарталья замирает, ловя эти слова, которые в устах Капитано звучат для него ценнее любой высшей награды Снежной. И за рёбрами разливается такое правильное тепло, что остаточная дрожь в теле наконец утихает.       Капитано аккуратно прижимает его голову обратно к своему плечу, укрывая от поднявшегося ветра. Пускай однажды они уже начали не с того, но теперь у них есть возможность всё изменить.       Время для взращивания нового на этой пустоши действительно настало, и теперь, кажется, это время у них есть.