Delusion

      Тронный зал Царицы встречает знакомым холодом, таким, который вряд ли встретишь ещё где-либо.       Тарталья стоит на пороге, чувствуя, как этот холод просачивается сквозь форму и кожу, добирается до костей и там замирает, ожидая приговора. Он был здесь много раз – получал награды, клялся в верности, принимал приказы. Но никогда не был вот так.       Его пропускают без обычной проверки, без ожидания, без тех унизительных процедур, которым подвергают всех, кто впал в немилость. Стражи расступаются, даже не глядя на него, и Чайльд не знает, радоваться этому или бояться. Может быть, Её Величество уже всё решила, и эти почести для него последние. Может быть, ей не нужны свидетели того, что будет дальше.       Он идёт по длинному коридору, и каждый шаг даётся тяжелее, подстраиваясь под глухой, тяжёлый стук в собственной груди. Парадная форма сидит на нём идеально – он проверил перед выходом, одёрнул, поправил воротник, пригладил волосы. В зеркале вновь отражался кто-то малознакомый – бледный, с тенями под глазами, с поджатыми тонкими губами, так много раз искусанными, что Тарталья не помнит, могут ли они выглядеть иначе. Но форма, всё же, сидит идеально. По крайне мере, хотя бы снаружи он выглядит как гордый Предвестник номер одиннадцать, подданный Её Величества Царицы.       Внутри он... по-прежнему никто. Просто теперь слегка в иных оттенках.       И он не знает, что скажет, не знает что услышит. Не знает, будет ли просить о чём-то, и совсем не знает, хочет ли просить. Сколько бы времени перед сном Чайльд не отдал этим мыслям, так ни к чему и не сумел прийти. Случись всё это раньше, он бы пал на колени, и молил бы о прощении, о второй попытке, и о том, чтобы его просто оставили в покое.       Сейчас он просто идёт вперёд, позволяя окутывающему, как и вечный здесь холод, смирению, леденить грудь, ещё больше замедляя сердцебиение. Потому что Капитано, проводивший, как и обещал, сказал просто быть собой. И Тарталья действительно пытается вспомнить, каково это.       Тронный зал огромен. И холодно здесь даже не физически, как-то иначе, глубже. Свет падает с высоких окон, рассеивается, не достигая пола, оставляя трон в полумраке. Тарталья останавливается на середине зала, чувствуя, как затихает и дыхание, как и сердце будто бы замирает насовсем, тоже в ожидании приговора.       Царица неподвижна на своём троне, в своей стихии, и молчалива. Чайльд знает, что она смотрит на него, ощущает по мурашкам, пробежавшим по спине, но не смеет поднять головы. Попросту не может. В горле встаёт колючий ком, и если он сейчас посмотрит на Неё – на ту, ради которой сотни раз шёл в бой, ради которой терпел, ради которой стал тем, кем стал, – то, наверное, всё же разрыдается, как ребёнок.       – Подойди.       Её голос звенящим ручьем отражается от сводов, звуча без интонаций. Но в нём нет ожидаемого колкого льда, и Тарталья покорно делает шаг вперёд.       Он останавливается у подножия трона, вновь вспоминает, как принимал награды. Только сейчас наград не будет.       Царица смотрит на него неотрывно. Он чувствует её тяжёлый, изучающий взгляд, но не чувствует в нём осуждения, и удивляется внутри себя повторно. Её Величество долго молчит, и тишина вокруг становится ледянее. Тарталья ловит себя на том, что считает глухие удары собственного сердца, в попытке угадать, когда она заговорит. Вряд ли он смеет делать это первым.       – Ты не таким уходил, Тарталья, – говорит она наконец.       Голос Её Величества тихий, но в этом зале его слышно везде. Акустика здесь устроена так, что каждое слово падает в тишину тяжёлым камнем и тонет, не находя отклика, но заставляя едва заметно ёжиться от очередных мурашек.       Чайльд совсем не знает, что ответить. Отрицать-то бесполезно, смысла нет. Он мог бы привычно заверить, что всё в порядке, что он справится, и что совсем ничего особенного не случилось. Да только Царица не поверит. Она всех видит насквозь, и Тарталья далеко не исключение.       – Вы правы, Ваше Величество, – выдыхает он. – Не таким.       Он уходил отсюда юным, горячим и абсолютно уверенным, что может всё, что справится с любым врагом, что его хватит на всех. А вернулся... познавшим, что враг внутри себя самого страшнее всех внешних вместе взятых.       Царица смотрит на него с усталостью, плещущейся на дне светлых глаз. Такую усталость способны познать лишь те, кто видел, как собственные дети ломаются один за другим, и ничего с этим поделать нельзя.       – Я могла бы спросить, что с тобой сделали, и я хотела, но... – протягивает Её Величество. – Но я и так вижу.       Тарталья опускает голову ещё ниже, и стыд, горячий и липкий, разрастается в нём, заливая шею, щёки и уши. Ибо стыд перед Ней он на вряд ли когда-то сумел бы утратить. Ему хочется сказать, что всё не так, и что он сам во всём виноват, конечно, и что не нужно было за ним посылать Первого Предвестника, и не надо было тратить силы. Но он молчит, не желая расстраивать её сильнее. Потому что она всё равно видит насквозь, и лгать ей – это всё равно что опять продолжать лгать себе.       – Мне жаль, – продолжает Царица, и это слово падает в тишину, как камень в ледяную воду, тяжело и неотвратимо. – Жаль, что я не уберегла.       Чайльд медленно поднимает голову. Смотрит на Её Величество, на ту, для кого жалость была слабостью, на ту, кто не позволяет себе лишних слов обычно. И видит в её глубоких глазах то, чего увидеть не ожидал. Действительное сожаление о произошедшем, глубокое и тоскливое.       – Но это не Ваша вина, – выдыхает он, слегка хмурясь, и пылко прикладывая ладонь к груди. Тарталья никому в жизни не позволил бы её обвинять в чём-либо, даже если это делает она сама.       – Не моя... – качнув головой, соглашается Её Величество. – Но я могла бы уберечь, и должна была.       Царица вновь задумчиво замолкает, переводит взгляд куда-то в сторону, на окна, за которыми беснуется полярная ночь.       Тарталья совсем не знает, о чём она думает сейчас. Может быть, о том, сколько их уже, ему подобных, сломалось, по тем или иным причинам. Может быть, о том, сколькие ещё сломаются, ведь это неизбежно. И может быть, о том, что даже она, Царица, не может защитить всех, как бы она того не желала. А Тарталья знает, как она того желает, как любит свой народ. И вот уж кто виноват, но в его сломленности нет ни капли её вины. И от такого прилива преданности Тарталье вдруг становится легче дышать, и даже взгляд его светлеет под её взором, когда она вновь опускает глаза к нему.       – Ты хочешь уехать, – утверждает она.       И Чайльд решительно кивает.       – Ненадолго. Мне нужно... Думаю, мне нужно вспомнить, кто я есть.       Её Величество вновь задумчиво молчит, и Тарталья вдруг боится, что она спросит, кто же он есть. И пока что он не сможет ей с уверенностью ответить. Но подобного Царица не спрашивает, только медленно кивает, словно принимает решение, которое давно уже приняла.       – Две недели, – отвечает она. – Хватит ли этого?       – Не знаю, – Чайльд честно пожимает плечами. Этот срок ничтожен в сравнении со всем пережитым, но он и не хочет тратить много времени на очередные вязкие, и болезненные самокопания. Не хочет вновь жалеть себя и предаваться своей боли бесконечно. – Я попробую, Ваше Величество.       Царица смотрит на него с новой необъяснимой тоской. Без власти и величия, без холодной безупречности правительницы, перед которой трепещут враги и преклоняются подданные. В её глазах почти материнская тоска.       – Капитано проводит тебя, – говорит она вдруг.       Тарталья замирает, задержав дыхание. Подобного он не ожидал точно, да он вообще мало хорошего ожидал по дороге сюда.       – Я... – его голос слегка срывается, и он прокашливается, пытаясь взять себя в руки. Не сосчитать, сколько хлопот он доставил Первому Предвестнику, и не сосчитать, скольким он тому обязан. И вот опять... – Я не думаю, что...       – Я знаю, – перебивает его Царица. – Я знаю, что он для тебя сделал. И знаю, что он не подведёт.       Тарталья умолкает, чувствуя, как к горлу вновь подступает ком. Он понятия не имеет, откуда она узнала, и, вернее, что именно узнала. Может быть, Капитано сам сказал, да только на него не похоже. Может быть, у неё есть глаза везде, что больше похоже на правду. А может быть, она просто видит – так же, как видит его, и видит в принципе больше, чем кто бы то ни было.       – Спасибо, Ваше Величество... – только и может выдохнуть Чайльд.       И эта благодарность не только за отпуск. Но и за то, что Царица не спрашивала, за то, что не заставляла рассказывать. И за то, что вопреки всему, не отвернулась. За то, что дала ему новый шанс, и теперь Тарталье не холодно стоять перед ней. Чувство благодарности и преданности согревает его изнутри.       Царица кивает.       – Ступай, Аякс. И возвращайся назад самим собой.       Тарталья делает шаг назад на выдохе. Он не знает, как правильнее прощаться с тем, кто вдохнул в тебя жизнь, когда ты был никем. Не знает, какие слова говорят в такие минуты, и что прозвучит правильнее. Поэтому он просто кланяется, низко, со всем уважением и трепетом.       Её Величество всё так же переводит задумчивый взгляд в окно, и свет падает на её лицо, делая его менее холодным.       – Как прикажете, Ваше Величество, – выдыхает Тарталья, прежде чем подняться.       Она не отвечает ему. Может, и впрямь уже не слышит, уйдя в свои раздумья, непостижимые Тарталье. Но, может, и слышит, только не хочет показывать, что ждала этих слов.       Тарталья выходит в коридор, и двери тронного зала мягко закрываются за ним.       Внутри так позабыто тепло. И он не думал, что хватит столь немногого, чтобы вновь начать ощущать вкус к жизни. И он надеется, что ему не понадобятся годы, чтобы вернуть себе себя. Ведь Тарталья был и остаётся воином Снежной, воином Её Величества Царицы. И у него, на самом деле, остаётся столько всего, что нужно беречь и защищать.

* * *

      Выезжают они на рассвете – если, конечно, можно назвать рассветом момент, когда полярная ночь становится чуть менее тёмной, а горизонт обретает едва заметную сизую полосу, которая через час снова исчезнет, растворившись в бесконечной белизне.       Лошади достались из дворцовой конюшни, крепкие и выносливые, привыкшие к вечному морозу. Капитано выбрал их сам, провёл рукой по холкам, заглянул в глаза, проверил копыта. А Тарталья стоял рядом, сжимая поводья, и чувствовал себя неуклюжим, чужим и неуместным. Странное спокойствие казалось незаслуженным. Да и он не ездил верхом с тех пор... с давних пор, это позабыто, как и многое другое. Но лошадь под ним пошла ровно, не учуяв его страха, не попыталась сбросить. Лошади умные животные, они тоже знают, когда нужно быть осторожными.       Капитано едет чуть впереди. Тарталья смотрит в его спину, всё такую же широкую и непоколебимую, и прикидывает, сколько раз уже Капитано его вытаскивал из передряг, и даже пытался поддержать, наверное. По-своему. И вот теперь он тоже рядом, хотя Тарталья уверен, что у Первого Предвестника, наверняка, нашлись бы и более важные дела. Но сейчас Чайльд так сильно не хочет переживать об этом, сейчас, пусть и боязно, будто украдкой, но он вновь даёт себе возможность тихо радоваться. И всё же, не может всё так хорошо складываться. Хорошо и незаслуженно, хотя...       Хотя недостаточно ли Тарталья натерпелся?       Снег под копытами скрипит мерно и ровно, как метроном. Где-то далеко, на горизонте, белое сливается с белым, и совсем не понять, где кончается земля и начинается небо. Тарталья думает о том, что, наверное, так и выглядит пустота – бесконечная, ровная, без единой трещины. Он не является таким.       – Ты ведь давно не был дома? – глубокий голос Капитано вырывает его из этих мыслей.       Тарталья хмурится, пытаясь посчитать. Три года? Три зимы, три лета, которые он пропустил вдали от дома. Три дня рождения младших, которые не отметил.       – Слишком давно, – выдыхает он.       Капитано не оборачивается, но Тарталья чувствует, что он слушает.       – Три года... – добавляет Чайльд, сам не зная зачем. В попытке продолжить диалог, или чтобы услышать это самому. Не верится, что скоро он окажется дома.       Капитано задумчиво проводит ладонью по холке своего вороного коня и отвечает:       – Да, это много.       Для него самого это едва ли значимый срок. Но с недавних пор он всё чаще думает о том, сколько выпало на долю юного рыжего Предвестника. И тогда подобные цифры кажутся более значимыми и ощутимыми, словно Капитано, сам того не ведая, учится рассуждать в непривычных для себя категориях всё чаще.       Непривычным был и такой приказ Царицы. Капитано, однако, ничего против не имел. Во-первых, потому, что приказ Её Величества есть приказ, а во-вторых... Потому что самому так спокойнее. Словно Капитано хочет утвердиться в своей мысли, что Тарталья сильнее, чем кажется, и сильнее, чем думает сам. И что нужно не так уж много, чтобы в его синие глаза вернулось пламя, украденное и потушенное. Хмыкнув своим мыслям, он пришпоривает коня, ускорив шаг, и спиной ощущает взгляд Тартальи.       Они едут дальше. Снег скрипит, лошади дышат ровно, пар валит из ноздрей, оседая на мордах тонкой ледяной коркой, и тут же оттаивая. Тарталья чувствует, что и сам оттаивает, с каждым глубоким вдохом ледяного воздуха в лёгкие, с каждым шагом и каждым километром, приближающим его к дому.       – Боишься? – вновь заводит разговор Капитано.       Можно подумать, что тот действительно переживает, но Тарталья не позволяет себе такой роскоши. И отвечает не сразу, задумываясь. Потому что боится, да. Боится того, что они увидят. Боится, что мать заплачет, а он не сможет её утешить. Боится, что младшие будут смотреть на него и искать в нём того, кого уже нет.       – Да, – выдыхает он без сомнений. – Я боюсь.       И не видит, что под маской Капитано улыбается одними уголками губ. Он всегда уважал чужую смелость признавать страхи. И, похоже, Тарталья действительно вырос за это время, ведь раньше бы он бросился заверять, что не боится ничего и никого. Но только осознание своих страхов и является первым шагом на пути к их преодолению. Капитано ощущает даже прилив лёгкой гордости, но говорить об этом не спешит, только спрашивает:       – Чего же ты боишься?       – Того, что они увидят... это, – Тарталья фыркает, показывая на себя. Он совсем не знает как объяснить, но уверен, что Капитано понимает, о чём речь. – Всё то, чем я стал.       Капитано долго молчит. Так долго, что Тарталья неловко опускает взгляд, принимаясь наглаживать своего коня по шее. Он ещё не понял, какая степень откровений им доступна. Понимает только, что может быть предельно искренен и откровенен с Капитано, если тот этого захочет.       Но Капитано думает совсем о другом.       – Они увидят тебя.       Он смотрит на горизонт, где белое постепенно сменяется серым, а серое тёмным, и думает о том, что этот рыжий мальчишка, который скачет позади, ещё не знает, что измениться до конца невозможно, что нельзя попросту стать кем-то другим. Зато можно научиться жить с тем, что есть, со всеми трещинами, которые никогда не зарастут, и шрамами, которые всегда будут ныть и напоминать. С памятью, которая не стирается. Но именно с этим всем он является собой. И Капитано верит, что Тарталья и сам скоро это осознает. Осознает и примет, и справится непременно.       Тарталья вдумчиво смотрит на его спину, на напряжение плеч, когда он поправляет поводья, и на снег, оседающий на широкой спине. И чувствует, что хочет сказать очень много.       – Почему Вы поехали со мной? – вместо этого вдруг забавляется он. – Чтобы я не сбежал опять куда-нибудь?       Капитано оборачивается через плечо. Впервые за всю дорогу, и взгляд его, даже скрытый маской, всё равно ощущается прямо и спокойно, хоть и без всякой давящей силы.       – Нет, – качает он головой. – Но... чтобы ты не сбегал от самого себя.       Он хмыкает, отворачиваясь, и без всяких лишних слов зная, что его присутствие Тарталье идёт на пользу. Вполне возможно, что Царица куда дальновиднее их обоих.       Чайльд опять хочет сказать слишком много, и многое спросить, поблагодарить, объяснить, но слова так и застревают в горле, превращаясь в ком, который давит, пока вдруг не становится легче дышать.       – Спасибо, Капитано, – выдыхает он, слабо улыбнувшись.       Им явно есть что обсудить. И обоим предстоит многому научиться. Быть может, даже друг у друга.       Снег становится мягче, когда они отъезжают от столицы на несколько десятков километров. Здесь нет вечной мерзлоты, здесь по ночам темно, а днём бывает ослепительно светло, и Тарталья ловит себя на том, что смотрит на эту смену света и тени, как заворожённый. Он скучал по солнечным лучам родных краёв.       И не может вновь не думать о событиях минувших лет. Как же он дошёл до этой боязни быть неузнанным собственной семьёй, как запутался в чужих руках и глазах настолько, что потерялся сам в себе.       Сейчас Чайльду даже смешно вспоминать события Фонтейна, и каким он был там уверенным и бесшабашным. Сейчас, возможно, он бы подумал, прежде чем делать то, что уже сделал когда-то давно. Себя до Ли Юэ ему вспоминать чуть печальнее, того себя, влюблённого по уши и готового верить каждому слову. Но до всего этого, намного раньше, он был просто Аяксом, который играл с младшими в снежки, помогал матери печь пироги, и мечтал стать героем.       Теперь же этот герой вернулся домой, чтобы спрятаться от мира, и не знает, как переступить порог собственного дома.       С тихим вздохом Тарталья поднимает взгляд на Капитано. Вспоминает все его слова, молчаливые жесты поддержки, и не может контролировать очередной прилив тепла под сердцем. В этом он тоже обязательно разберётся, чуть позже. Он со всем разберётся постепенно, и, может, и впрямь однажды станет героем, каким мечтал стать. Прежде... нужно собрать себя по частям.       Тарталья так тяжело вздыхает, что Капитано почти физически чувствует этот вздох. Он не оборачивается, вновь давая тому время. Теперь оно у него есть.       А ещё Капитано вспоминает разговор с Царицей перед отправлением. Мотивы и мысли Её Величества часто являлись для него загадкой, но в тот момент она была ещё более задумчива. И с её стороны это был даже не приказ, а просьба, странная, по-человечески, просьба. Проводить Тарталью, присмотреть... Пускай, Капитано действительно ничего не имел против.       – Скоро будет развилка, – бросает он, вглядываясь в заснеженную даль. – Налево к твоим, направо есть тракт.       – Да, знаю, – голос Тартальи звучит глухо, словно тот по-прежнему пребывает в себе.       Капитано хмыкает.       – Мы можем остановиться там, если...       – Нет, не нужно. Я хочу доехать сегодня.       Капитано согласно кивает. Он и сам не хотел останавливаться. Ни к чему рыжему мальчишке давать ещё больше времени на взращивание новых страхов или переживаний. Ни к чему ему, в его буйной голове, новые клетки, терзания и очередные возможности не быть вовсе. Капитано хмурится, ловя себя на столь очевидном переживании за Тарталью. Пусть так.       И они едут дальше.       Снег вокруг постепенно становится мягче, и даже воздух ощущается теплее, Тарталья чувствует это каждым нервным окончанием. Чувствует, что здесь совсем не пахнет ни кровью, ни железом, но ощутимо пахнет хвоей из прибрежного леса и морем. Эти запахи такие родные и чужие одновременно, что у него слегка кружится голова, а трепет и предвкушение нарастают.       Вокруг появляются первые явные признаки жизни: деревеньки, огни в окнах, тропинки, протоптанные в снегу. Тарталья замедляет шаг, позволяя себе наслаждаться, заодно позволяя предвкушению нарастать всё больше.       Капитано оборачивается, подмечая и эти перемены, и спрашивает:       – Ты ведь ещё не забыл дорогу?       – Не забыл, – сглатывает Тарталья, и на губах сама собой расцветает улыбка.       – Тогда веди.       Тарталья с готовностью выезжает вперёд, и Капитано следует за ним, чуть поодаль, не торопя, но наблюдая с непривычным для себя интересом.       Они едут через поле, через лес, и всё до боли знакомо Тарталье. Он будто бы помнит всё наизусть: стволы этих вековых деревьев, вечные сугробы, следы самых разнообразных зверей, и ему кажется, что он никогда отсюда не уезжал вовсе. Что все прошедшие годы были сном, что все происшествия были зыбким далёким кошмаром. Будто бы сейчас он откроет глаза, и окажется, что он просто заснул на крыльце, а мать зовёт его ужинать.       Но Чайльд знает, что это совсем не так. На его руках достаточно крови, и руки её помнят, как и губы хранят воспоминания о чужих поцелуях, и тело – о сотнях чужих касаний. Здесь, вдали от всего, всё это зыбкое, почти неощутимое, не кровоточащей раной и не шрамом, но занозой сидит внутри, самую малость портя вкус общей радости и предвкушения. Но этого не отнять, и Тарталья уже решил с этим жить.       – Постой, – раздаётся вдруг за его спиной голос Капитано.       Тарталья послушно натягивает поводья, оборачиваясь. Лошадь всхрапывает, перебирает копытами, но слушается.       – Да, Первый Предвестник?       Капитано подъезжает ближе, поравнявшись с ним. Смотрит вперёд, туда, где в низине, у берега, мерцают огни.       – Это твой дом?       Тарталья переводит взгляд туда же. Видит знакомый силуэт, слегка подёрнутый снежной завесой, очертания знакомой крыши и трубы, из которой вьётся дым. Сердце колотится теперь ещё быстрее.       – Да, – выдыхает он. – Мой.       – Всё ещё боишься? – интересуется Капитано, поворачивая голову к Тарталье, глядя свысока и до мурашек внимательно.       И Тарталья, не скрывая, только согласно кивает. Впрочем, в нём слишком много эмоций, чтобы описать их единым словом, и краткости Капитано тут точно недостаточно.       – Иди. Нечего тебе больше бояться.       Тарталья резко поворачивается к нему. Мыслей и эмоций прибавляется разом. Не могут же они вот так просто, на такой ноте, разойтись. Поэтому он выпаливает:       – Вы... не пойдёте со мной?       Капитано слегка склоняет голову вбок, рассматривая большие синие глаза, обрамлённые длинными ресницами, что теперь поблёскивают от снежинок. Он не может понять, забавляет его, или до странного умиляет столь внезапный и непосредственный вопрос. Но если бы не маска, то Тарталья смог бы увидеть короткую усмешку, изогнувшую его губы.       – Это не моё место, Тарталья, – тем не менее, со всей серьёзностью отвечает он.       И это действительно так.       Но Тарталья продолжает смотреть на него во все глаза, словно всё-таки может видеть сквозь маску. Капитано чуть слышно вздыхает, уже почему-то зная, что именно услышит. И в очередной раз не ошибается.       – Я хочу, чтобы Вы пошли со мной, – выдыхает Тарталья, и лишь расцвётший ярче румянец на его щеках выдаёт волнение.       Да, Тарталья действительно волнуется, и не знает, что им руководит. Он устал навязываться, устал докучать, устал впутывать Капитано во всё подряд. Но ещё больше он устал бояться и терзаться. И почему-то чувствует, что если они разойдутся прямо сейчас, то свидятся вновь ещё совсем нескоро.       Поэтому, набрав в грудь побольше воздуха, Чайльд как на духу продолжает:       – Я правда хочу, чтобы Вы были рядом. Когда я... когда они увидят меня. И я не знаю, что будет потом. Но сейчас... сейчас хочу чтоб Вы были рядом.       Порыв холодного ветра заставляет Тарталью прикрыть глаза на миг и скрыть очередной тихий вздох самого Капитано. Впрочем, не от усталости или от нежелания. Скорее потому, что Капитано удивляется сам себе вот уже какой по счёту раз.       – Хорошо. Я пойду с тобой.       Тарталья выдыхает с таким облегчением, и улыбается так ярко, что Капитано отмечает эту мысль в голове, мелькнувшую фоном – он принял верное решение. И не только Тарталья, но и Капитано по-прежнему не знает, чем обернётся это загадочное «потом».       Но сейчас они вместе поворачивают лошадей в нужную сторону, к тёплым огонькам дома, к тому месту, где Тарталью, наверняка, уже очень давно ждут.       Дом стоит на пригорке, совсем близко к морю. Здесь всегда было хорошо, летом вода становилась теплее, и все купались, зимой катались на санках, осенью собирали грибы в лесу. Тарталья помнит каждую тропинку и каждый камень здесь. Помнит, как мать ругала его, когда он возвращался с разбитыми коленями, как отец, после долгих упрашиваний, учил его держать меч, как младшенькие таскались за ним хвостом, ловя каждое слово.       Сейчас он стоит на этом самом крыльце, подавляемый силой воспоминаний, и никак не может постучать.       Капитано остаётся позади, немного поодаль, давая обещанное молчаливое присутствие. Достаточно близкое, чтобы поддержать, и достаточно далёкое, чтобы не мешать долгожданному семейному воссоединению.       Тарталья делает глубокий вдох, пытаясь побороть это странное, заново нахлынувшее волнение, и поднимает ладонь для стука в дверь. Так много времени, так много событий, мест, людей... И ему больше нечего бояться. Он уверенно стучит.       Сперва за дверью стоит долгая тишина, и Чайльд уже начинает переминаться с ноги на ногу в нетерпении, но тут... раздаются шаги, быстрые и лёгкие. Кто-то бежит к двери.       – Я открою, я открою! – звучит по ту сторону нетерпеливый звонкий голос.       Дверь распахивается широко, и у Тартальи перехватывает дыхание. Он видит своего милого младшего братишку.       Тевкр немного вытянулся, повзрослел, он уже не похож на того ребёнка, который капризничал и вечно тянул за рукав, не желая отпускать. Но глаза его всё такие же. Синие и огромные, полные света. Какие у самого Тартальи были когда-то.       – Аякс?.. – выдыхает Тевкр, распахивая и без того большие глаза ещё шире.       Его голос срывается, превращаясь в шёпот.       Чайльд смотрит на него и чувствует, как губы непроизвольно растягиваются в улыбке, а в уголках глаз начинает пощипывать.       – Здравствуй, брат, – выдыхает он. – Я вернулся.       В этот миг выбегает мать, замирает на пороге, глядя на Аякса с неверием и радостью, с тоской и облегчением. С такой ощутимой материнской любовью, которой не страшны ни прошедшие годы, ни даже сама смерть.       – Аякс, – только и произносит она. – Аякс...       А затем сама подходит ближе, крепко обнимает, утыкаясь лицом в его грудь. И Аякс чувствует, как она дрожит в беззвучном плаче, как плачут, наверное, все матери, когда их дети возвращаются домой.       Аякс медлит лишь миг, но дрожащие руки уже поднимаются, обнимая её крепко в ответ. Он прячет лицо в её мягких волосах, уже седеющих, и пахнущим самым родным и важным.       – Я здесь, мама, я здесь, – голос всё больше подводит, вздрагивая через слово. – Я дома.       Позади молчаливо стоит Капитано, наблюдая за этой картиной — мать, обнимающая сына, всхлипывающая чаще, брат, который не знает, куда деть руки, и просто вьётся рядом, и отец, который тоже вышел из комнаты и замер, осматривая и Тарталью, и самого Капитано.       И Капитано явно ощущает, что его присутствие здесь лишнее. И он с уважением относится к подобным семейным моментам, особенно столь долгожданным и тёплым. Так что, кратко склонив голову, он делает шаг назад.       Но Аякс моментально оборачивается, глядя растерянно, и явно испытывая массу эмоций в этот момент.       – Капитано...       – Я подожду, – тут же отзывается тот. – Вернусь к лошадям.       Он разворачивается, уходя, не желая быть свидетелем того, что ему не принадлежит.       Аякс смотрит ему в спину, вновь ощущая в районе грудной клетки тянущее, обволакивающее тепло.       – Кто это? – отвлекает его мать, осторожно поглядывая в сторону Капитано.       – ...друг, – спустя заминку выдавливает из себя Аякс, неловко и бесконтрольно улыбаясь. – Он... он помог мне вернуться.       Мать смотрит на него с явными вопросами во внимательных глазах, и их точно больше, чем он сможет вынести. Но пока что она не спрашивает, не до того, только обнимает крепче. И нехотя отстранившись, тепло улыбается:       – Чего ж мы на пороге... Заходи, заходи. Ты дома, Аякс.       И он широко улыбается, решительно переступая порог.       Капитано, как и сказал, вернулся к лошадям, и теперь мерно гладит одну из них по шее, глядя на дом, где зажглись все окна. Где сейчас смеются и плачут, обнимаются, и никак не могут наговориться.       И отстранённо думает лишь о том, что, может быть, это и есть то, что нужно этому рыжему мальчику. Даже не битвы и не слава, и тем более не чужие тела и чужие обещания. А просто родной дом. Семья, которая любит за сам факт существования. Он отворачивается от дома, переводя взгляд на темнеющий чёрный лес. В нём нет тоски или печали, нет зависти, и в целом нет иных слишком ярких эмоций. Годы, сотни прожитых лет подтёрли многие его воспоминания, и счастливые, и несчастливые. Но, возможно, в крайне редкие моменты, когда голова не занята делом, Капитано и позволяет себе задуматься о том, каково это, иметь собственную семью.       В этот раз он задумывается ещё и о том, что не так уж много знает о Тарталье. О его семье, о детстве, о жизни до Фатуи. Рыжий мальчик нередко слонялся следом, и, в перерывах между вызовами на дуэль, явно рассказывал всякие свои истории. Капитано это помнит смутно, он тогда особо не вникал, чаще всего было попросту не до этого. Но сейчас ему почему-то хочется вникнуть, и он лишь едва хмурится под маской, уже в который раз.       Он машинально поправляет сёдла, проверяет подпруги, хоть и уходить пока что не собирается. Подождёт немного, правда вот, для чего? Но, пожалуй, нужно, всё же, попрощаться нормально.       Впрочем, ждать долго не приходится. Тарталья появляется на пороге, ища взглядом Капитано, и завидев, с улыбкой почти бросается к нему. Останавливается напротив, шумно выдыхая, и переминается с ноги на ногу, явно не решаясь сказать.       – Мать зовёт ужинать... – на выдохе всё же выпаливает он. – Вы пойдёте?..       Капитано задумчиво склоняет голову набок. Он находит это предложение, как минимум, вежливым, и, как максимум, даже приятным. И внимательно смотрит на лицо Тартальи. На живой румянец, украсивший до того вечно бледные щёки в стенах штаба, на глаза, в которых сейчас и не разглядеть удобной пустоты, там самые настоящие искорки ожидания и надежды, а ещё какой-то странной уверенности. Капитано не очень понимает, но зато понимает, что Тарталья, сейчас перед ним стоящий, куда более похож на того привычного и знакомого ему Тарталью. И это удовлетворяет Капитано более чем. Значит, рыжий мальчик на верном пути. Значит, он вырос над собой, и не единожды, и всё у него дальше будет хорошо.       Первый Предвестник мягко качает головой.       – Мне нужно возвращаться в столицу, – говорит он.       И уже готов вздохнуть от такого явного разочарования, проступившего на лице Тартальи.       – Я должен сообщить Её Величеству, что её приказ выполнен, и что ты теперь в безопасности, – объясняет очевидные вещи Капитано, почему-то совсем не желая видеть расстройство на этом лице дольше положенного.       Но Тарталья только кивает с пониманием, и вновь улыбается, пусть и не так радостно, как до этого.       – Да, само собой. Я и без того отнял у Вас предостаточно времени, Первый Предвестник, и...       Он начинает тараторить о чём-то так сбивчиво и быстро, что Капитано невольно улыбается уголком губ. И уже хочет прервать этот словесный поток, и заявить, что переживать ещё больше Одиннадцатому Предвестнику не нужно. Уж точно не о времени и действиях Капитано, которыми он сам распоряжается.       Но Тарталья его опережает, оборвав сам себя, и выдыхает:       – Спасибо.       Так искренне и с таким объёмом благодарности, которой уж точно тесно в одном слове, ещё и с этим своим проникновенным взглядом ярко-синих глаз, теперь посветлевших, что Капитано, неожиданно для себя, задумчиво отводит взгляд в сторону дороги. Он успел привыкнуть к разным оттенкам и эмоциям этого мальчика. Но на некоторые из них точно нужно больше времени.       И Тарталья не позволяет себе ничего лишнего, ничего из того, чего бы действительно хотел. Он только низко склоняет голову, в знак признательности и глубокого уважения, и, улыбнувшись напоследок, разворачивается обратно к дому.       Капитано и не замечает за собой, каким долгим задумчивым взглядом провожает спину Тартальи, прежде чем оседлать коня.       Время – это очень коварная стихия. И оно редко бывает на его стороне.

* * *

      Первые дни в родном краю проходят для Аякса в каком-то странном, тягучем тумане. Он не столько живёт, сколько наблюдает за тем, как жизнь течёт вокруг него, и пытается понять, как к ней присоединиться.       Мать кормит его так, будто он все эти годы не ел в принципе. На столе всегда есть что-то тёплое, пахнущее домашним уютом, о котором он почти забыл: пироги с капустой, каша с маслом, парное молоко от соседской коровы... Мать ставит перед ним тарелку, смотрит, как он ест, и улыбается своей особенной, материнской улыбкой, от которой у Аякса неизбежно щиплет глаза. Словно он продолжает ощущать незаслуженность происходящего.       – Ты слишком худой, – говорит она, подкладывая ему ещё еды. – Совсем себя не бережёшь!       Тарталья с таким заявлением не спорит. Он в принципе мало спорит в эти дни, просто ест, слушает и кивает когда надо, и молчит, когда можно молчать, хоть и улыбается искренне. Но он отвык от такого... мира. Отвык, что никто ничего от него не требует, что не нужно без конца вариться в бесконечных интригах, что не нужно засыпать со страхом, и просыпаться с ним же. И что не нужно всегда быть готовым к бою.       Отец молчаливей, чем он помнил. Когда-то он был громогласным и резким, всегда готовым к спору, всегда знающим, как правильно и как лучше. Сейчас он говорит нечасто, но в его взгляде, когда он смотрит на сына, читается что-то невыразимое. Может быть, прощение, или тень гордости. А, может, и сожаление, что он не смог защитить его тогда. С отцом у Аякса всегда были не самые простые взаимоотношения, но сейчас... это уже не имеет значения. Они были семьёй, и останутся семьёй.       – Ты стал крепче, – говорит отец однажды вечером, когда они сидят на крыльце, глядя на закат. – В плечах раздался.       Тарталья усмехается, чувствуя, как в груди разливается подобие гордости от такой похвалы.       – Я много тренировался, – уклончиво отвечает он.       А отец просто кивает, не спрашивая, где и как. Может быть, ему тоже не нужно знать всей правды о деятельности Тартальи. Сейчас он просто рад, что сын вернулся.       Тоня и Тевкр ведут себя совсем по-разному. Тевкр, хоть и подрос, да вот остался таким же, громким и неутомимым, вечно жаждущим приключений. Он ходит за Аяксом хвостом, тараторит без умолку, показывает свои игрушки, свои новые мечи, деревянные, но с виду очень уж серьёзные, и каждый вечер умоляет его рассказать что-нибудь о его путешествиях. О разных странах, об игрушках, обо всём, и Тарталья вынужден рассказывать легенды и подпитывать детские фантазии.       А потом вдруг Тевкр спрашивает, когда они сидят у костра:       – А ты видел драконов? Дрался с ними?       – ...приходилось, – Тарталья усмехается, задумчиво глядя в огонь. Вот уж о таких драконах Тевкру знать не стоит.       – И ты победил? – не унимается младший.       – Ну... почти, – Тарталья неловко улыбается, встряхнув волосами в попытке отогнать пусть и размытые, но лезущие к нему воспоминания. И о таких битвах Тевкру рано знать тем более.       Но тот лишь ахает, его глаза распахиваются шире, и он продолжает задавать ещё тысячу вопросов. Тарталья ловит себя на том, что улыбается, вполне искренне, пусть и вынужден сейчас сочинять небылицы, отмахнувшись от воспоминаний, лишь бы младший радостно заливался смехом и дальше.       Тоня постарше, и она держится более сдержанно. Мало говорит, а когда смотрит на Аякса, в её взгляде мелькает что-то тревожное и настороженное. Она будто ждёт, что Аякс вот-вот сломается, или что он не настоящий. Или что он уйдёт снова и надолго.       Однажды вечером, когда они остаются вдвоём, сестра тихо спрашивает:       – Ты ведь и правда вернулся, Аякс?       Этот вопрос звучит так вкрадчиво, метит куда-то в цель, задевая нервы, и Аякс смотрит на сестру, а сердце его сжимается в груди до тупой боли.       – Правда, – хрипло отвечает он. – Надолго.       – Две недели это не надолго, – сестра поджимает губы, отводя взгляд.       – Я знаю, Тоня... Но я приеду ещё. Не пропаду так надолго больше.       И пока он говорит эти слова, уверенность в них крепнет. Сестрёнка и не подозревает, какую часть души затронула таким вопросом.       Но Аякс знает, точно знает. Он больше не пропадёт. Он вернулся домой, вернулся к семье. И к себе самому тоже вернулся.       Хоть Тоня и кивает, но в её глазах всё ещё читается глубоко поселившееся сомнение. Она не верит ему. Раньше бы Аякс и сам себе не поверил.       Но сейчас он делает то, чему научился лучше всего – он ждёт.

* * *

      Новым утром Аякс просыпается рано, его тело привыкло вставать с первыми лучами света, даже здесь, где никто не требует от него быть готовым к бою. Сначала он лежит, слушая, как за окном поют птицы, и чувствует, как солнечный свет пробивается сквозь тонкие занавески. Он всё больше привыкает к этим ощущениям, и всё меньше хочет с ними расставаться. А времени у него осталась лишь неделя.       Затем Аякс слышит звук, глухой и ритмичный, доносящийся с заднего двора. Встрепенувшись, он подбегает к окну, и жмурится от белизны снега и яркости солнечных лучей.       А протерев глаза, видит, как Тевкр стоит на заднем дворе с деревянным мечом в руках. Его поза смешная и неуклюжая, одним словом детская, но он так старается, очень старается, на гордость Аякса, то и дело совершая выпады, которые выучил, наверное, по книжкам, потому что учить его было некому.       А рядом с ним стоит Капитано.       Аякс замирает всем телом, и для пущей уверенности трёт глаза посильнее.       Но Капитано всё так же стоит там, в своей обычной позе спокойной уверенности, сложив руки на груди. Его чёрный силуэт выделяется на фоне общей белизны, и неизбежно притягивает к себе внимание, и закономерно учащает сердцебиение Аякса. Тем временем, Капитано не командует и не исправляет, просто смотрит на брата Аякса, наблюдает. Но когда Тевкр снова делает ошибку, заваливаясь вперёд и теряя равновесие, Капитано спокойно поправляет его, поставив ногу в нужное положение.       – Нет, – доносится до Аякса его ровный голос, приглушённый стеклом. – Так ты упадёшь. Держи центр тяжести ниже.       И Тевкр смотрит на Капитано с восхищённым обожанием. Он ещё не знает, кто перед ним, но уже чувствует – этот человек знает, что делает. Аякс насмешливо фыркает. У них это, кажется, семейное.       Он продолжает стоять у окна и созерцать, как Капитано терпеливо учит его брата, и как сам Тевкр ловит каждое слово. И внутри становится нестерпимо тепло, до дурацкой нежной улыбки.       Аякс хоть и сбегает вниз, отворяя дверь, но замирает на пороге. Пока что не подходит и не мешает, позволяя себе насладиться ещё немного этой нереальной идиллией. Подобное он бы и во снах не увидел.       Но Капитано замечает его краем глаза почти сразу, и говорит, не оборачиваясь:       – Иди сюда. Я показываю как правильно держать меч.       Тарталья широко улыбается, а затем усмехается, подходя ближе. И явно очень себя сдерживает, чтобы не кинуться на шею Первому Предвестнику и не завалить того вопросами.       – У Вас есть ещё полчаса до завтрака, – вместо этого протягивает он. – Иначе матушка нас всех отругает.       Капитано кивает с такой серьёзностью, словно максимально принял к сведению вероятность такой масштабной угрозы. И Тарталья никак не может перестать улыбаться совершенно по-идиотски.       К счастью, детское сознание Тевкра не в состоянии уловить эту ауру странного счастья, так и расходящуюся волнами от старшего брата, и он стоит с деревянным мечом, весь в поту, но сияющий от своего собственного счастья.       – А ты тоже будешь меня учить, Аякс? – выдыхает он, сверкнув синими глазами.       Тарталья видит, как они полны надежды. И пускай руки брата уже устали, но всё ещё крепко сжимают меч, и улыбка его беззаботна.       – Если очень хочешь, – усмехается Аякс. – Но лучше учись у Капитано. Он круче меня.       Тевкр вновь смотрит на Капитано с ещё большим обожанием, и уже было открывает рот, чтобы завалить того вопросами и просьбами, как на пороге появляется мать. Она хоть и пытается строго хмуриться, но всё же улыбается и машет ладонью, подзывая Тевкра. Тот удручённо вздыхает, и прощебетав напоследок благодарности, послушно бежит к дому.       Матушка же несколько долгих секунд рассматривает Капитано, прежде чем улыбнуться и кивнуть. Без всяких слов она прикрывает дверь дома, давая время им двоим. Время, которого, кажется, им всегда не хватало.       Аякс с глубоким вздохом всем телом поворачивается к Капитано, и открывает рот, чтобы засыпать того вопросами, но Капитано его опережает.       – Твой брат, Тевкр, – задумчиво протягивает он, глядя в сторону дома. – Кажется, он растёт твоей полной копией. Ты в детстве был таким же?       Аякс теряется от такого неожиданного вопроса, но почти сразу тихо смеётся в ответ, и смущённо чешет затылок, смахивая снежинки, оседающие в рыжих прядях. Действительно, Тевкр растёт очень на него похожим. И Аякс ощущает вдруг странную, тянущую тоску, скорее светлую, чем тревожную.       – Это Вы верно подметили, Первый Предвестник, – отвечает он. – Он очень похож на меня. А я очень надеюсь, что его судьба сложится иначе.       Тарталья прикрывает глаза под порывом ветра, уносящим эти мысли прочь, и слегка ёжится, потому как торопясь, ничего кроме лёгкой рубахи поверх не накинул. Поток холодного ветра резко ослабевает, а под его прикрытыми веками становится темнее, словно яркое утреннее солнце спряталось за тучами.       Но распахнув глаза, Аякс осознаёт, что это просто Капитано оказался напротив. Заслоняя и от ветра, заслоняя собой и солнце. И теперь они оказываются ближе. У Аякса скулы сводит от желания коснуться, но он терпит, только выжидающе поднимая голову и ловя на себе взгляд Капитано.       Тот кажется странно и непривычно задумчивым.       – Её Величество отправила меня к тебе вновь, – начинает он. – Я было подумал, что она сократила срок твоего отпуска, и прикажет мне вернуть тебя в столицу, однако...       Аякс почти ёрзает на месте от нетерпения, весь превратившись во внимание и слух. Неспешность Капитано ещё больше подогревает любопытство. Тот, хмыкнув, продолжает, словно и сам пребывая в неком непонимании:       – Однако, она предположила, что мне тоже требуется отдых. Вернее, даже настояла на этом. И добавила, что не просто одиночный отдых, а отдых в... приятной компании. Так она выразилась.       Аякс распахивает глаза шире, уже с куда большим трудом сдерживаясь от желания коснуться, обнять и прижаться. Он только широко улыбается, отвечая с придыханием:       – Знаете, Капитано, Её Величество крайне проницательна, и у меня нет ни доли сомнения в её приказах и суждениях.       Всё же, не сдержав свои порывы до конца, он касается пальцами пальцев Капитано. Лишь кончиками пальцев, совсем ни на чём не настаивая, но не в силах иначе проявить свою радость.       Капитано в прежней задумчивости опускает взгляд на этот робкий жест.       – Верно, – кивает он. – Проницательность Её Величества переживёт нас всех.       И вдруг сжимает ладонь Аякса в своей, аккуратно, но до умопомрачения надёжно. Капитано возвращает взгляд к его лицу.       Пытается понять, какие изменения в нём произошли за неделю. И видит, что теперь Тарталья ещё более живой, чем при приезде сюда. Что теперь он не источает ни боли, ни страха, ни даже переживаний. Ну а те, что имеются, судя по всему, вполне приятные. Капитано тихо усмехается, оглаживая большим пальцем костяшки Тартальи.       Царица действительно до невозможного проницательная и чуткая, раз уловила так быстро то, что сам Капитано или привычно игнорировал, или вовсе разучился подмечать. Да, он принял в себе переживание, принял в себе желание поддержать Тарталью. Вот только ни разу толком не задумался о том, что он, быть может, как и сам Тарталья, запутавшийся во всех своих эмоциях, считавший благодарность за влюблённость и влечение, запутался тоже. Счёл желание уберечь за попытку поддержать, а искреннее тепло, давно позабытое, счёл за переживание. Так или иначе, Капитано очень не любит путаницы, зато он очень любит конкретику. И раз уж всё зашло так далеко... Настало время разбираться.       Примерно так же выразилась и сама Царица. Напоследок, как бы невзначай, добавив, что Первому Предвестнику так же не повредит на время сменить обстановку. Сменить поле боя на уютный дом, пусть даже не свой, а меч, давно ставший продолжением руки, сменить на чужую ладонь в своей собственной.       Тарталья, качнувшись ближе, и сжав его ладонь вдруг задрожавшими пальцами, вырывает его из этих раздумий.       – Моя семья Вам очень, очень будет рада, не сомневайтесь.       И глаза его сверкают так ярко, что Капитано верит им без сомнений.

* * *

      Аякс вовсе не ошибся. Его семья радушно приняла нового гостя в свой дом, что представился его другом. Пусть тот и столь загадочен, и веет от него аурой странной недостижимости и отстранённости. Впрочем, младшие это сходу проигнорировали.       И наступившим вечером, когда все уже отужинали, наговорились, и разошлись по своим делам – мать хлопотать на кухню, отец проверять инструменты в сарае, а Тевкр и вовсе уснул после тренировки прямо за столом, Аякс, и сам отошедший помочь отцу, по возвращению в дом застаёт совсем уж неожиданную картину.       Капитано сидит в кресле подле очага, а рядом с ним, на маленьком пуфике, устроилась Тоня. В руках Капитано книга, которую сестра читала последние несколько дней, старая книга, с потрёпанным переплётом и пожелтевшими страницами.       И Капитано читает её вслух.       Голос его ровный и вкрадчивый, без особых интонаций, но в нём есть что-то, что заставляет слушать. И Аякс, позабыв дышать, слушает.       «...и тогда воин поднял свой меч, ибо знал, что другого пути нет...»       Тоня сидит, приоткрыв рот, и тоже слушает так, будто ничего важнее и интереснее она в жизни не слышала.       Аякс замирает на месте, и всё внутри по-новой сжимается. Он и не знает, почему происходящее так сильно его затрагивает. Быть может, потому, что Капитано, которого он видел лишь сосредоточенным в боях и серьёзным на собраниях, умеет вот так по-человечески читать детям. И это выглядит настолько обыденно и уместно здесь, что ощущается совсем уж нереально.       Капитано на миг поднимает голову, ловя его взгляд. И Аякс почти до дрожи жалеет, что Первый Предвестник хоть и снял своё суровое облачение, поменяв его на обычную свободную рубаху, но вот маску оставил, и глаз его совсем не видно. Самого Капитано это вряд ли волнует, и он продолжает чтение.       И Аякс садится на скамью рядом, тихо, чтобы не шуметь, и тоже вслушивается, прикрывая глаза и ловя мурашки от этого голоса.       Книга эта оказывается историей о путешествиях. О позабытом море, о дальних потерянных землях, и о людях, которые уходили и не возвращались. Не совсем правда, но и не совсем ложь. Что-то среднее, что можно принять за истину. Скорее легенда, чем детская сказка.       Тоня слушает, и Аякс видит, как она совсем расслабляется, напряжение уходит из её плеч, и настороженность исчезает из её глаз. На рефлекторном уровне, кажется, его младшие доверяют Капитано, и Аякс мысленно и довольно посмеивается над этим фактом. Уж не ему ли лучше всех знать, каково это, ощущать надёжность Первого Предвестника.       – А правда, – спрашивает Тоня, когда Капитано закрывает книгу, – существует такая страна?       – Когда-то была, – отвечает ей Капитано. – Теперь её нет.       – Что же случилось? – встрепенувшись, подтягивается поближе Тоня.       – Её... поглотили бесконечные войны. Как и многое другое они поглотили в нашем мире, – уклончиво отвечает Капитано, так и не вдавшись в суть того, о чём действительно знает, и совсем не понаслышке.       Тоня задумчиво смотрит на него, переваривая информацию, а потом переводит взгляд на Аякса.       – А ты бывал там?       – Нет, – мягко качает головой он. И вдруг переводит взгляд на Капитано. – Но... я бы хотел.       Хотел бы узнать больше о том, что важно для Первого Предвестника. О его прошлом, о его настоящей боли. И это желание затмевает собою любые желания тела по отношению к другому телу. И Капитано тоже смотрит на него. Смотрит через маску, и Аякс очень надеется, что однажды тот снимет её насовсем.       Они сидят втроём уже в тишине, наслаждаясь ею и мерным треском огня, и Аякс вновь ловит себя на мысли, что это похоже на сон. И он совсем не верит, что такое может быть в его жизни. Мир, где нет сражения и крови, нет боли и терзаний души и тела – не для него.       Но сегодня такой мир вполне реален.       Чуть позже Тоня потягивается, зевает, и пожелав им спокойной ночи, уходит к себе. Кажется, теперь уж точно вполне довольная и расслабленная.       А Капитано поворачивается к Аяксу, придвигаясь чуть ближе.       – Ты выглядишь намного лучше, – тихо говорит он.       Тарталья усмехается, довольно кивая.       – Спасибо... И Вы тоже. Вам идёт... быть здесь.       На это Капитано не отвечает. Только смотрит на него неотрывно, всё ещё источая ауру задумчивости. А затем серьёзно произносит:       – Нам нужно поговорить.       У Тартальи сбивается дыхание, совсем как у подростка, но он поспешно берёт себя в руки, и тихо отвечает:       – ...Да. Я знаю.       Не выдержав, он отводит взгляд к огню. Тишина становится тяжёлой, но скорее волнительной, чем напряжённой. И она очень требует заполнения.       – Давайте тогда... сейчас и поговорим, – выдаёт Аякс, изо всех сил напуская на себя расслабленный вид.       Капитано продолжает смотреть прямо на него, и напускать на себя эту расслабленность Аяксу даётся всё тяжелее.       – Через неделю мы должны вернуться в столицу, – начинает Капитано, явно куда более расслабленный. – Но... если ты захочешь остаться здесь дольше, я скажу Царице, что ты ещё не готов.       Все попытки Аякса усмирить дыхание проваливаются окончательно, он бросает неприкрыто смущённый взгляд на Капитано.       – Вы правда можете так сделать?       – Если ты попросишь, – пожимает плечами Капитано.       Он не сомневается, что ему удастся договориться с Царицей. И сомневается, что рыжему мальчику хватило времени прийти в себя здесь, вдали от оскала столицы, от всех проблем и дел, от их долга, в конце концов. От... всего произошедшего. И от всего возможного в будущем, от чего Капитано уж очень питает желание Тарталью сберечь, и с этим желанием смиряется всё больше.       – Ты заслуживаешь времени, – мягко, насколько способен, добавляет Капитано.        К горлу Аякса подступает ком, тяжёлый и колючий, и он опять не знает, что сказать. Совсем не знает, как благодарить вновь.       – Нет, я не заслуживаю, – только отвечает он тихо.       Капитано склоняется к нему чуть ближе, явно не совсем довольный подобным ответом.       – Ну и кто же тебе такое сказал?       – Да все... Все они, – выдыхает Аякс, хмурясь от попыток проглотить, наконец, этот ком поперёк горла. – Все, кто... Вы сами знаете. Каждый считал своим долгом сказать, чего и по какой причине я не заслуживаю. В конце концов, я сам стал это себе повторять. А затем решил, что если отдам... всё, то стану достойным. Но я не стал достойным. Я просто стал... ничем.       Слова эти застревают в горле, даются с трудом, и Аякс вообще не знает, почему и зачем они лезут наружу сейчас. И жуткий стыд наваливается на него с головой. Он ведь пришёл в себя, поверил, что пришёл в себя. Но это нечто внутри, больное и злое, всё равно просится наружу, пусть теперь и вот так, с тупой болью и тошнотворными слезами.       Капитано молчаливо ждёт, давая высказаться. Он лишь едва заметно сжимает кулаки. Видеть новые приступы подобной боли Тартальи ему даётся всё сложнее. И всё крепнет желание защитить его лично, и, если понадобится, ценой жизней тех, кто приложил к этому руку.       – ...Вы сказали тогда, что я не в себе, – продолжает Аякс, сжав зубы до боли, лишь бы не позволить сейчас пролиться обжигающим слезам. – Вы были правы. Я действительно не понимал, чего хочу. Была только одна мысль, что если всего себя отдам, Вы и останетесь рядом. Я по привычке, – он с отвращением морщится, – решил, что если заплачу таким способом, то получу.       Он растерянно смотрит на свои руки, сжимая и разжимая ладони, и шепчет совсем сдавленно:       – Но Вы не взяли. Почему-то, когда всё это зашло слишком далеко, Вам это стало не нужно. Я... до сих пор до конца не понимаю, почему.       Он поднимает на Капитано совсем потерянный взгляд, с таким ожиданием и неверием, что тот невольно тяжело вздыхает.       – Потому что такая «плата» мне не интересна. Мне интересна искренность и честность, перед собой и другими. Мне казалось, уж это тебе во мне давно очевидно.       На губах Аякса появляется дрожащая улыбка, и сквозь ком в горле и просящиеся слёзы, он всё же улыбается чуть шире.       – И я хочу понять больше. Хочу снова жить, не просто существовать, и не просто принадлежать.       Капитано кивает с оттенком лёгкой гордости. Теперь ему куда больше нравятся мысли, проскальзывающие в этой буйной рыжей голове.       Аякс глубоко выдыхает, именно в этот миг осознавая и решая для себя очень многое и очень ясно.       – Можно я... – и всё же замолкает, не сумев подобрать правильные слова.       А затем поднимается, подходит ближе, останавливаясь перед сидящим в кресле Капитано.       – Я хочу, чтобы Вы знали, – пусть голос и дрожит, но звучит уверенно. – Что я хочу... Вас.       Он на миг отводит взгляд в сторону, сконфузившись. Но тут же продолжает с ещё большей уверенностью:       – Не как в тот раз. Я не про то, что уже было между нами. Про совсем другое. Чего не было, но чего я бы очень, очень хотел. И только если Вы...       Он обрывается на полуслове, потому что Капитано медленно поднимается со своего места, взирая с высоты собственного роста, и Аяксу ничего не остаётся, как хватать воздух губами, пока внутри всё сводит от волнения и предвкушения одновременно.       – И что же... – только тихо произносит Капитано. – Ты в этом уверен, Аякс?       В этот миг у него голова идёт кругом окончательно, да он готов взмолиться на звучание собственного имени из губ Капитано, этим тихим, вкрадчивым тоном.       Но сил хватает лишь на одно короткое, на выдохе, но очень уверенное:       – Да.       Капитано больше не отвечает словами, только медленно поднимает руку, касаясь его щеки. У Аякса так гулко бьётся сердце, и ноги почти подкашиваются, словно он испытывает подобное впервые. Но, может, именно такое он и впрямь испытывает впервые.       Капитано наклоняется к нему мучительно медленно, и, оказавшись лишь совсем вблизи от лица, столь же мучительно медленно приподнимает маску. А затем прижимается губами к его губам.       И это до странного мягко, так осторожно, что Аякс действительно чувствует самое невозможное. Что-то, что искал всё это время, и всё время оказывался не там. Не в тех руках, и не под теми губами. Не с теми чувствами в груди, в которой сейчас и впрямь расцветает невыносимая нежность. Они целуются мягко и медленно, и поцелуй неглубокий, и в нём нет ни жадности, ни поглощения. Зато есть безусловное принятие.       – Я тоже этого хочу, – тихо выдыхает Капитано в самые губы, и вот уж от такого Аякс уже готов сойти с ума окончательно.       И всё некогда произошедшее теперь ощущается совсем незначительным и далёким. В конце концов, всё случилось так, как должно было случиться. Всё привело к этому моменту.