принцесса змей

Гермиона никогда не тяготела к искусству. Не слушала музыку, не восхищалась картинами, цветовыми решениями, танцами, стихотворениями. Гермиона тяготела к формулам, руническим сочетаниям, практическим возможностям, результатам и расчетам. Это ей было понятно. Что ей до выдуманных трагедий, перенесенных на холст, или до мертвых букв, нанесенных на пергамент? Что в этом красивого? Разве мазки чьей-то кисти заменят настоящий запах крови и отчаяния? Разве чье-нибудь перо сможет подарить всю реальность удовольствия? А что важнее — почему она вообще должна наслаждаться тем, что создано кем-то, далеким и незнакомым, если у нее может быть свое, реальное? Можно самой убивать, исцелять, болеть, геройствовать, любить или ненавидеть, а не наблюдать за кем-то выдуманным и таким же далеким и незнакомым. Самой быть творцом в рамках реальности, а не в какой-то вымышленной абстракции. Эскапизм был не для нее. Прямо сейчас она сидела в кабинете, что принадлежал когда-то Абраксасу, а потом Люциусу, и смотрела немигающим мерзлым взглядом на массивный резной стол. Осознав свою ошибку, она пришла сюда сама после битвы, наступив себе же на горло острым каблуком, под которым всегда держала брата. И ей многое пришлось обдумать. В первую очередь, Гермиона поняла, что и брат теперь сам себе творец. Раньше она была ему и художником, и писателем, и танцовщицей. Больше нет. Он теперь не нуждался в ее красках, написанных строчках и танцах, строил все сам. Но она все еще нуждалась в том, чтобы рисовать, писать и танцевать для него. Гермионе Риддл семьдесят один год, и лишь несколько вырванных силой лет, проведенных в странствиях в охоте за молодостью, она жила для себя. А он прожил для себя не один десяток лет, и этого не изменить. Мерлин свидетель, Гермиона склонна к рефлексии никогда не была, в отличие от своего брата. И честностью никогда не отличалась, даже по отношению к самой себе. Но места для маневров больше не осталось — не убежать ни от себя, ни от настигших ее последствий. Ей придется встретиться с ними лицом к лицу. Реальность сложилась так, что она за свою долгую жизнь смогла обрести величие, власть и силу. Гермиона была гением, исключительной мощью, пиковой точкой, выше которой только космос. И как же ей было теперь смешно осознавать, что при всем этом она никогда не была Солнцем, вокруг которого все вращалось. Нет, она была Луной, добровольно скрывшей себя тенями, и видимость ее зависела лишь от Солнца. Если оно встало правильной стороной — Гермиона появлялась огромным светилом на небосклоне, а если нет — то и Гермионы тоже не существовало. Солнцем всегда был Том. Эмоциональный, импульсивный, упрямый и лицемерный Том. Слабый. Мягкий. Податливый. Так уж сложилось. Она сама так решила, сама жаждала оставаться в его тени, добровольно сделала его центром галактики. Ей не были в фундаментальном смысле важны ни политика, ни войны, ни имидж. Это все было важно Тому. Он был с детства обиженным, затюканным сиротой с претензией на комплекс бога. Он хотел постоянно кому-то что-то доказать, показать, упивался своими способностями, положением, наследием, еще каким-то бредом. Не Гермиона. Но даже теперь всем заправлял он, как бы ей ни хотелось сохранить иллюзию власти. А это точно была иллюзия. Гермиона раньше жила ради него, хотя могла бы все же воткнуть себе тот самый несчастный нож в горло еще в свои тринадцать лет, когда резала сыр в приюте. И Гермиона жила ради него и сейчас: затевала все эти игры, ждала его реакции, мстила и долгие годы ждала — все ради него. Просто теперь это превратилось в одностороннюю акцию. Том давно обогнал ее в уровне самостоятельности, стряхнул с себя одержимость, а она и не заметила. Из мыслей Гермиону выдернул скрип двери. Брат вошел в помещение, на ходу шурша темной мантией по полу и, не глядя на нее, сел за письменный стол. Температура в помещении будто разом опустилась на пяток градусов. Гермиона сложила ногу на ногу и облокотилась о столешницу скрещенными предплечьями, а затем, осознав свое тело, моментально расплела конечности и откинулась спиной на стул, раскрываясь. Не выказывать ничего — ни страха, ни сомнений — даже собственной позой. Этот разговор должен быть построен на рациональности. Они составят некую договоренность, при которой оба должны как-то сосуществовать. — Семнадцать лет, говоришь? — донесся до нее хрипловатый голос брата. Моментально переведя взгляд на его лицо, Гермиона чуть напрягла мышцы лица, пытаясь скрыть подергивающийся под глазом нерв. Том, кажется, не собирался отпускать эту тему. — Верно. Ни страха, ни сомнений. — Я хочу знать все с самого начала. С того самого дня, когда в твою изгрызенную капризами и вседозволенностью голову пришла идея исчезнуть. Один небольшой вдох. Несколько секунд, чтобы собрать мысли воедино и разложить все по полкам. И Гермиона рассказала все. О своем уходе, поисках того озера длиной в несколько лет, о Колесе Сансары, сидевшей внутри нее махадеви. О том, что она и понятия не имела, сколько блядских лет провела в божественном заточении и чем отплатила за достигнутую цель. Об убийстве Абраксаса. О сложенном ею плане. О том, что совершила невозможное и создала живого человека, обойдя даже наитемнейшее искусство создания инфернала. О том, что жила много-много лет под землей, прямо рядом с Гарри Поттером и Дамблдором, память которого стерла, чтобы оставаться до самого конца за гранью ведущейся войны. Том не сказал ни слова за все это время. Он не смотрел на нее, лишь прикрывал время от времени глаза, видимо, находя какие-то части ее истории болезненными для себя. Брат не отличался сильно выразительной мимикой и раньше, а с этим лицом и вовсе потерял почти все способности демонстрировать эмоции — не уловить и не прочитать. А Гермиона нервничала. Горло несколько раз туго сдавило. Она, блядь, растеряла все. Том был, жил, существовал без нее. А его сестра пропустила почти полвека его жизни. И все, что ей осталось — это по крупицам собирать остатки и пытаться понять по ним хоть что-то. Наконец, брат повернул лицо к ней, разглядывая ее, как и прежде, с каплей какой-то непостижимой жадности. И Гермиона потянулась к этому невесомому подтверждению того, что она ему еще нужна. — Почему ты не пришла ко мне сразу после моего возрождения? Прошло четыре года. Резонный вопрос. Выпрямив спину до предела, Гермиона ответила абсолютно спокойно, намеренно роботизируя саму себя, чтобы дать брату понять — в эмоции они сегодня не скатятся: — Я злилась на тебя. Сухой смешок прорезал на несколько секунд установившуюся в кабинете тишину. — Это ты злилась на меня? Позволишь узнать, на каком основании? — На основании того, что увидела, вернувшись в Британию, Том. Все оказалось разрушено. Ты пропал, спрятал крестражи — я не могла сделать ровным счетом ни-че-го, — последнее слово она проговорила по слогам. — А ты, как и всегда, решила устроить из этого цирковое представление? — плоское лицо исказилось в злости, желтоватые зубы обнажились, а Том шипел, как разъяренная кобра. — Не хочешь задаться вопросом, как к этому все пришло? Что ж. В этом, возможно, и была толика правды, но все же… Даже сейчас, будучи стариком, он не отличался особой дальновидностью. И в шахматы всегда играл из рук вон плохо — оно и видно. — Я бы не сделала рядом с тобой больше, чем сделала из тени, — Гермиона говорила правду. Брат прекрасно это понимал. — Ты не мог добраться до василиска снаружи, а я была внутри все это время, Том, получая информацию из первых рук. Попробуй ответить сам себе — чем бы кончилась эта битва, не будь у нас василиска? Где теперь твои крестражи, Том, не спаси я хотя бы твою змейку? Что было не так с мальчишкой Поттером? Лишь бы не сорваться на повышенные тона. Но Гермиона уже тяжело дышала из-за несправедливости и неспособности брата просто, черт возьми, расширить угол своего обзора. Да, она ушла, бросила его, пропала, но на ней ли ответственность за его провалы? Том, кажется, понял свою промашку, судя по тому, как нервно он провел ладонью по лицу в попытках стряхнуть с себя тревогу. Видимо, дошло, как близко он был к проигрышу, на каком тонком волоске висел. Хорошо. Это хорошо. — Я сходил с ума, анима. Я искал тебя всюду, и если мне приходилось довольствоваться лишь галлюцинациями и воображением — это все равно было лучше, чем совсем без тебя. Шумный, резкий вдох — единственное, что нарушило могильную тишь вокруг них двоих. Гермиона и так мучилась этим осознанием годами, ей хотелось закрыть уши и раствориться на месте, лишь бы не слышать это от него напрямую. И что такое анима? — Чего ты хочешь сейчас? — произнес он устало, почти агрессивно. — Я буду здесь, рядом с тобой. Девочка-грязнокровка останется здесь же, живая и здоровая — она мне нужна в качестве экземпляра удавшегося магического эксперимента, — Гермиона благоразумно промолчала о том, что на самом деле из себя представляла Грейнджер и какую важную часть своей создательницы держала в плену своего искусственного тела. — И мне понадобятся свои помощники, я не собираюсь оставлять ученую деятельность. Я выберу их сама среди твоих Пожирателей. Речь Гермионы была складно-ладной, ровной, почти безразличной, но сердце отяжелело. Они что-то делили, о чем-то договаривались, ставили условия. И не будет больше как тогда, давно-давно — чистого, безраздельного единения. Гермиона уже проиграла почти все свои битвы, а Том стал безумным порождением ритуальной магии с раздолбанной в щепки душой. Взгляд его был уже не так остр, положение его было шатко несмотря на победу, а необдуманное, хаотичное погружение в темную магию не прошло бесследно; в нем чувствовались эти зияющие черные трещины, которые не склеить. — И еще кое-что, — начала Гермиона, решив все же рискнуть и предложить Тому погрузиться в Сансару, чтобы, возможно, исцелить душу, но была грубо прервана… — Мой лорд? Женский голос резанул по ушам. Гермиона медленно обернулась, взглянув на дверной проход, и немного опешила. Там стояла высокая худощавая женщина. Черноволосая, кудрявая, с тяжелыми чертами и широко раскрытыми темными глазами. Незнакомке хватило секунды, чтобы ее лицо из непонятливо-благоговейного превратилось в гримасу из ярости и какой-то нижайшей ненависти. — Кто это? — медленно и прохладно спросила Гермиона, не отводя взгляда от женщины. — Зайдешь позже, Беллатриса. — Но… мой лорд, разве грязнокровка не должна была быть в камере?.. — Ты не слышала меня? Позже. Проследив за тем, как женщина на миг поникла, а потом, наградив Гермиону еще одним презрительным, недоверчивым взглядом, вышла из кабинета, Гермиона медленно повернулась обратно к брату. Приподнятой бровью подтолкнула его ответить на предыдущий ее вопрос. — Дочь Сигнуса. О. Надо же, у Сигги теперь дочь — взрослая женщина. Еще одно наглядное свидетельство тому, сколько прошло на самом деле времени. Ладно, все остальное можно отложить на потом. Гермиона, насильно расслабив плечевые мышцы, аккуратно встала и направилась к двери, стараясь заставить себя снова почувствовать себя при брате как дома. — Где именно в подземельях держат девочку? Грейнджер. Ответом ей была лишь тишина. Значит, придется искать камеру самой. Не оборачиваясь, Гермиона вышла из помещения.

***

Кап, кап, кап. В подземельях менора было сыро и неприятно. Не то чтобы можно было ожидать чего-то другого от подобного места. Камеры были пусты. Если и было, кого пленить после битвы, то пленники явно были где-то в другом месте. Здесь же был лишь один человек. Очень, очень важный для Гермионы Риддл человек. Стук каблуков о пол четкими и глубокими звуками отскакивал от каменных стен. Пахло здесь мокрой землей, пространство казалось гораздо уже, чем оно было, из-за постоянно дрожащего от сквозняка свечного огня. Гермиона внимательно разглядывала каждую камеру, заходя все глубже в тоннель, пока не дошла почти до самого конца, услышав звук стучащих друг от друга зубов. — Кто здесь? — донесся до нее тихий, писклявый голос. По плечам и рукам пронеслись мурашки. Колючее чувство волнения пронзило Гермиону насквозь, и она прошла еще дальше, останавливаясь у решетки, за которой еле проглядывалось тонкое, заходящееся в тряске девичье тельце. Одежда была покрыта кровью и грязью. Гермиона взмахнула рукой, накладывая Скорджифай, чтобы очистить девочку, а потом повторила движение, окутывая ее теплом. — Выйди на свет, Гермиона, — позвала она и присела на корточки перед решеткой. — Мы с тобой очень, очень давно не виделись. Я хочу на тебя посмотреть. — Что? Кто это? Дрожит, боится, но разговаривает. Умница. — Подойди и узнаешь. Секунды шли одна за другой, но Гермиона не торопила малышку. Она терпеливо ждала, не шевелясь, чтобы дать ей возможность взять себя в руки и показаться. Спустя несколько долгих минут девочка все же начала двигаться, шаркая тканью по холодному каменному полу. Она ползла вперед на четвереньках, пока не оказалась прямо по ту сторону решетки, и на ее лицо не упали отблески свечей. И обе замерли, глядя друг другу прямо в глаза. Гермиона не знала, что было в ее собственных, но в карих глазах напротив уловила глубокий шок, будто девочка была уверена, что от истощения словила галлюцинацию. Что немудрено, когда в стане врага встречаешь свою копию. Находясь так близко, Гермиона разглядывала оплошности, совершенные при создании этого человека. Некоторые черты с возрастом преобразились, в кое-каких местах делая Гермиону Грейнджер совсем непохожей на Гермиону Риддл. Но ее лицо в целом было… шедеврально. Они могли бы легко сойти за близняшек со своими индивидуальными особенностями. Губы расплылись в довольной улыбке. Не получалось вычленить какую-то определенную эмоцию из спектра того, что Гермиона чувствовала. Это было так… много. Почти чересчур. Перво-наперво, ее одолела гордость. Видеть плод своих трудов вот так, воочию — самая волшебная секунда за последние годы. Девочка была красавицей, даже уставшая, голодная, исхудавшая. Гермиона знала о последнем годе, что пришлось пережить ее маленькой протеже. Мало кто мог бы похвастаться заслугами, которые она оказала сопротивленцам. Следующей эмоцией была нежность. Это ведь ее осколок, опус магнум Гермионы Риддл. Дитя, созданной ею по образу и подобию своему. Множество совсем юных душ было отдано в жертву, чтобы она появилась на свет. Привязанность. Как к единственному, что всегда принадлежало Гермионе и только Гермионе. Ее дитя, каким бы оно раздражающим ни было порой. Она ждала эту девочку много лет, учила ее, направляла, давала ей советы, рассказывала о таинствах магии. Она запросто могла бы стать заменой плоду, который Гермиона сама в себе убила когда-то в прошлой жизни. — Кто ты такая? — произнесла Гермиона сухими, облезшими губами. — Я — это ты. А ты — это я. Мы с тобой одной крови. И действительно, она ведь отдала свою кровь этому дитя семнадцать лет назад, чтобы после вдохнуть в нее жизнь и вложить в нее осколок души. — Что? О чем ты говоришь? — в карих глазах, полных невыплаканных слез, плескалось непонимание. — У меня, кажется, лихорадка… Приподняв уголок губ, старшая ведьма медленно покачала головой и протянула руку через решетку, дотрагиваясь кончиком пальца до теплой руки, лежащей на костлявом колене. Обе замерли, пропуская через себя волну узнавания. Осколок изо всех сил тянулся обратно домой, к душе, от которой его отделили. — Гермиона Кетилин Чейс. По лицу малышки словно пробежалась судорога. Глаза моментально расширились до предела, наполнились замешательством, узнаванием, а губы приоткрылись. Гермиона глубоко вдохнула в себя запах чужого ужаса — первородного, глубокого ужаса. Это выражение понимания в карих глазах приводило ее почти в восторг. Гермиона снова почувствовала себя могущественной, полной сил. После долгих лет голода она снова могла объесться, нажраться вот этого — чужого волнения, граничащего с шоком. — Нет, это… — маленькая Гермиона сглотнула, качая головой. — Бред. У меня температура, мне это снится. Я просто сижу тут одна, от стресса подсознание выкидывает образ знакомого человека, чтобы ослабить давление на нервную систему. Это галлюцинации, да, да… Она все тараторила и тараторила, пытаясь сама себя успокоить и уберечь от страшного осознания, как часто бывало с маленькими детьми в Вуле во время бомбардировок. Гермиона растянула губы в улыбке, наблюдая за лепечущим подростком, испытывая желание протянуть руку и погладить девочку по щеке. А почему бы и нет? Подавшись вперед, Гермиона припала ладонью к бледной щеке и охватила ее, поглаживая пальцем скулу. Этот маленький осколочек внутри Гермионы Грейнджер горел и изливался всеми цветами чистой, незамутненной речки, впадающей в огромное кровавое море души Гермионы Риддл. Она не сдвинулась ни на миллиметр, охваченная связью между ними. — Ты моя, Гермиона. Была моей с первого дня твоего сотворения и будешь моей до конца. Большой палец оросила слеза. А потом еще одна. Теплая соленая жидкость текла по коже, скатываясь к ногтю. — Со дня моего сотворения? — выдохнула малышка, с первого раза подобравшись к самой сути. — Со дня твоего сотворения, — кивнула Гермиона. — Хочешь, расскажу тебе историю? Спустя полчаса в подземельях были двое: Гермиона Грейнджер, обхватившая собственные колени и глядящая немигающим взглядом в никуда, и Гермиона Чейс, наконец закончившая свой рассказ. Девочка не реагировала больше, полностью ушла в свои мысли. Скорее всего, в ближайшие несколько дней она будет в таком состоянии. Гермиона покинула подземелья с мыслью о том, что даст дитю столько времени, сколько нужно. Кроме маленькой Грейнджер у нее не осталось уже никого.

***

Все шло по пизде. В этом совершенно не щепетильном и быстротечном процессе Гермиона приняла непосредственное участие, умертвив чету Малфоев. Все-таки кровь — не водица, и из поколения в поколение эти ребята не учились на своих ошибках. Предательство Нарциссы и постоянные неудачи Люциуса совсем не способствовали их помилованию, поэтому Гермиона сделала все быстро и решительно. С этой семьей у нее были личные счеты еще начиная с Абраксаса, и она хотела изничтожить их всех до единого, оставив наследника на десерт, когда она потеряет надежду окончательно. Тома о своем решении она оповестила лишь после того как привела приговор в исполнение. Брат был в ярости. Брат не слушал, что она ему говорила. Брат ненавидел ее. — Почему ты злишься? — спросила она, сидя в коконе щитовых чар, пока Том разносил кабинет, проклиная Гермиону, ее родителей, ее мерзостный характер и все ее существование. Страннее всего было, что конкретно к ней самой он силы не применял. — Я бы убил тебя прямо здесь, если бы не знал, что такие тараканы как ты — самые живучие. Справедливое замечание, безусловно. — Понятно. А злишься все-таки почему? — продолжала Гермиона, не отводя взгляда от сгорбленной спины и лысой макушки. Он молчал минуту. Может, две. Тяжело дышал, возведя лицо к потолку, пока все разрушения, причиненные бедному кабинету, не начали медленно восстанавливаться при помощи магии. — Малфои были мне нужны. — Они были настолько незаменимы, Том? Ну, у них остался наследник, и… — Дело не в этом. Гермиона сильно запуталась. Она не понимала брата, совершенно не могла прийти к какому-нибудь логическому выводу, чтобы понять, как выпутаться из этой ситуации. Она смутно осознавала, что проблема не в конкретном убийстве Малфоев или их значимости в каких бы то ни было планах. Но в чем тогда? — Тебе здесь не место, — наконец выдал он. Ого. Неприятно. — Объяснишься? — Тебе здесь не место. Ты не можешь принимать подобных решений. Это мои последователи, моя армия, во главе которой стою я. Я привел всех сюда, в этот день. А ты лишилась права на собственные решения много лет назад. Гермиона расколдовала щит и встала со своего стула, приближаясь к брату, пока не обошла его, чтобы посмотреть прямо в змеиные глаза. — Без меня ты не был бы здесь, — сказала она тихо, предупреждающе наклоняя голову вбок и вглядываясь прямо внутрь черных вертикальных зрачков. — Да. Без тебя я был бы не здесь и не вот так. И был бы рад этому. Наверное, примерно так ощущается нокаут-удар в маггловском боксе, о котором она прознала из вылазок из Хогвартса. Гермиона знала, каково это — когда разбивается на куски душа, но то было не так больно, как то, что произошло сейчас. — Мне больше нравилось, когда я видел тебя под пилюлями. Ты говорила то, что я хотел слышать, и не имела никакого влияния на реальность. Мертвая ты гораздо полезнее, сестра. Она ошиблась. Вот нокаут-удар. — Ну, брат, я живая. К сожалению или к счастью.

***

Дни сливались воедино. Гермиона находилась в ловушке. Она забрала себе отпрыска Малфоев, сына Леандра и дочь Паркинсонов в качестве личных лакеев, как и говорила изначально Тому, но ее руки были связаны даже при таком раскладе. Можно было бы устроить истерику, как в молодости, силой начать вырывать у брата какие-то обрывки свободы и власти, но Гермиона Риддл теперь предпочитала планы больше основанные на дальновидности. В конце концов, единственный импульсивный поступок — побег от брата — не привел ее совершенно ни к чему хорошему, а не учиться на своих ошибках — признак умственной неполноценности. Дела складывались так, что в долгосрочной перспективе у нее не было почти никаких шансов достигнуть прежнего положения или хотя бы чего-то близкого к нему. Ей пришлось бы годами ждать, чтобы завоевать хотя бы часть былого доверия Тома, гнуться под него и целовать ему ноги. Так не пойдет. Но Гермиона пыталась сделать хоть что-то. Разговор о восстановлении души в Колесе прошел очень… неплодотворно. — Нет, — моментально ответил брат, как только Гермиона рассказала ему о своем плане. — Почему? — Ты сделала единственный крестраж и пробыла в этом… Колесе… две декады, — Том вертел бузинную палочку в руках, оглаживая ее выпуклости, и внимательно смотрел на нее. — Я раскалывал душу гораздо больше одного раза. Почти все мои крестражи уничтожены, и мы не можем знать, как это повлияет на процесс. Ну так сколько лет я должен буду провести неведомо где, чтобы восстановить душу? — Разве излечение души не стоит таких жертв? — Гермиона вздохнула, уже понимая, что ничего из этого не выйдет. — А разве восстановление твоей стоило того, чтобы ты оказалась там, где ты есть сейчас? Мы не знаем, как все это будет происходить. Я не готов уходить на потенциальную сотню лет сразу после того как достиг всего, сестра. И ты знаешь, что твое предложение до смешного невалидно. Гермиона замолкла, кивая. Ее слегка потряхивало от маячащего на горизонте понимания, что ей вообще ничего не остается, кроме как ждать и терпеть, принимать все его решения и подстраиваться. Предложения по ведению политики и прочим вопросам брат даже не выслушивал, а Гермионе тем временем оставались лишь лаборатории, чтобы не сдохнуть от скуки, да полуживая девочка в темницах. Маленькая Грейнджер отказывалась говорить, но Гермиона знала, что та ее слушает, поэтому просто оставляла за решетками горячую еду, обеспечивала чистоту, теплоту и сухость в камере, садилась и рассказывала о разных свитках, что повидала в путешествиях, о всей той скрытой от глаз чужаков магии, о храмах, проклятьях, маггловской войне. Ей просто не с кем было больше контактировать, когда Том был занят, ведь среди последователей она была всего лишь странно похожим на подружку Поттера призраком без какого-либо авторитета, а к девочке ее тянуло до боли в костях. Гермиона обещала ей, что все эти темницы — временно, а позже она заберет ее к себе в обучение и научит всему, что знает сама, и никто ее не посмеет тронуть, потому что Гермиона Грейнджер принадлежит Гермионе Риддл. После этого девочка стала время от времени смотреть на нее и один раз осмелилась задать вопрос о том, где находился Гарри Поттер. На этот вопрос у нее ответа не было — Том держал это в большом секрете. Внутри Гермионы вулканической лавой разливалась тоска. В этом мире было лишь два важных человека, и ни с одним она не могла сосуществовать, как оказалось. Встав со своего кресла, она направилась к Тому, что сидел перед камином и созерцал трескучий огонь в нем. Ей хотелось почувствовать хоть что-то. Хоть какие-нибудь отголоски прошлого, в котором было все, чего она желала — власть, сила, магические исследования, свой дом, брат — пусть и со своими трудностями. Раздвигая бедра Тома, она втиснулась меж них и опустилась вниз, присаживаясь на пол. Он ей не мешал, а она просто обвилась руками и ногами вокруг одной из его голеней и прижалась щекой к внутренней стороне его бедра, закрыв глаза. Чтобы было как раньше, что угодно, хотя бы на минуту. Нащупав одну из его ладоней, Гермиона потянула за нее так, чтобы та оказалась на ее голове, и начала направлять его пальцы, вплетать их в свои волосы, вдавливать холодные подушечки в череп. И вскоре Том откинул ее руку, сдался — начал медленно перебирать каждую прядь, оглаживать кудри, скрести ногтями кожу головы. Гермиона таяла, таяла в самообмане, проклиная ту секунду, когда зареклась, что эскапизм был не для нее. Она терлась скулой о ткань его мантии, обхватывала руками его ногу под коленом, жалась все сильнее, желая остаться в этой секунде навсегда, даже если стала сама себе казаться всего лишь несчастным, жаждущим любви хозяина псом. Кажется, они с братом как-то поменялись местами. Дверь кабинета нетерпеливо щелкнула, впуская внутрь холодный воздух и нарушая иллюзию. — Мой Лорд!.. Снова та женщина, дочь Сигнуса. Гермиона узнала ее по голосу, поэтому приоткрыла глаза и взглянула на нее, застывшую в дверях, при этом ни на дюйм не отрываясь от ноги брата. Две похожие друг на друга женщины сверлили друг друга глазами, одна — холодно и равнодушно, вторая — ошарашенно и затравленно. Но хватило и пары секунд, чтобы Гермиона смогла прочесть на лице Беллатрисы быстро родившуюся злобу. Такую собачью злобу бездомной нелюбимой бродяги, готовой вот-вот сорваться с поводка. Ей даже стало немного смешно от того, как эта сцена была похожа на предыдущую, тютелька в тютельку. — Ты уже во второй раз позволяешь себе врываться ко мне без разрешения, Белла, — Том не останавливался, гладил Гермиону по голове, но голос его таил ноты острого, холодного недовольства, готового конвертироваться в срывающийся с палочки луч. Гермионе даже стало на минутку хорошо от этого — раньше брат не умел так властно говорить. Сейчас же это в сочетании с хриплым низким голосом было даже… будоражаще. Но Беллатрису это, видимо, не так впечатляло, как ее. Та будто и вовсе не обратила внимания на слова брата, продолжая сверлить огромными черными глазами до сих пор сидящую на полу Гермиону. А Гермиона, к собственному сожалению, знала, что это за взгляд. Так смотрят только загнанные в ревность женщины, задающиеся вопросом "почему она, а не я?". То есть, эта женщина либо просто безответно влюблена в ее брата, либо ее связывало с ним что-то большее. — Попроси ее уйти, Том, — тихо, без каких-либо эмоций в голосе попросила Гермиона, обхватывая пальцами холодную лодыжку под тканью мантии, проводя подушечками по ахиллову сухожилию. Это был яркий импульс показательно продемонстрировать фаворитизм брата. Дать понять, что не стоит так смотреть на нее. Гермионе хотелось ухватиться хоть за что-то, доказать себе, что хотя бы в роли женщины она останется единственной, как и прежде. Пренебрежительный взмах костлявой серой руки в сторону, и тело женщины вытолкнуло магией за пределы дверного проема. Дверь захлопнулась оглушительно громко, а сразу после этого над ними двумя повисла тишина. Не теряя времени, Гермиона встала на колени и, подтянувшись, уселась на колени брата сверху, цепко хватаясь за плечи. Созданное магией тело было худее, чем человеческое тело Тома, но оставалось сильным, несгибаемым, чем она и пользовалась, устраиваясь поудобнее. — Ты спишь с ней? — вопрос был задан осознанно, почти безразлично. — Спал, — ответ был такой же, как и вопрос. Двое прощупывали друг друга, раскидывая в уме, будет ли очередной скандал. Но Гермиона не чувствовала желания грызть друг другу глотки снова — только не сейчас и не по этой причине, — а потому вжалась в грудь Тома своей и принялась обнюхивать его шею, вдыхая в себя плотный запах темной магии. — Больше не будешь. Длинные пальцы прошлись по ее бокам, чтобы чуть позже вжаться в изгибы талии и стиснуть их почти до боли. Гермиона почти таяла в его руках, как пластилин подстраивалась под каждое его движение, заставляя свое тело вспомнить его собственное, приготовиться к самому естественному в своей жизни слиянию. Ее собственное плечо опалило чужим дыханием. Том глубоко и жадно вдыхал в себя воздух, и Гермиона на секундочку почувствовала прежнее благоговение, с которым он обычно целовал ее. Сухие губы защипывали кожу на шее, оставляя мокрые розовые следы, руки двигались все более широко и размашисто, буквально захватывали Гермиону, прижимали ее теснее и теснее. Внутренней стороной бедра она уже чувствовала твердую длину сквозь слои ткани, и это вызвало у нее тихий, наполненный безмолвным признанием полустон. Нет, физический аспект — это другой уровень. Только в эти секунды Гермиона каждой своей клеткой ощущала, как между ними дребезжит воздух, накаляясь. Только в эти секунды все те сотни и тысячи преград, которыми они друг от друга закрывались, превращались в ничто. И вот она уже скользила запачканными слюной губами по его бесформенным и шершавым, не целуя — лишь смазывая их, раздразнивая, чтобы через несколько секунд получить свое: Том рывком схватил ее за корни волос и заставил сомкнуть губы на его собственных. Гермиона поднимала и опускала бедра, сидя сверху, терлась о горячую плоть собственной и… С ее губ сорвался истерический визг, оглушая сразу обоих. Гермиона не видела ничего перед собой — глаза застилало красным цветом от невыносимой боли. Где-то внутри взбесновалась Кали, раскрывая свою огромную пасть, а она все кричала и кричала, сползая ниц, на пол. Гермиона горела, будто кровь изнутри кто-то вскипятил. Это было похоже на боль при создании крестража, только в сотню раз хуже. Догадка пронзила воспаленный мозг. Оттолкнув брата, Гермиона вскочила на ноги и понеслась через все поместье, превозмогая боль в груди. Не было сил раздумывать, что там могло произойти — ей бы добраться до подземелий. Ноги несли ее так быстро, как только могли. Палочка осталась лежать где-то в кабинете у Тома, но возвращаться — не вариант. Добраться. Добраться. Есть ли еще что спасать? И лишь оказавшись у нужной камеры, Гермиона смогла стряхнуть с себя полное умственное оцепенение. Потому что представшая перед ней картина запустила каждый возможный механизм в ее организме, заставила заостриться и работать на износ: там, на полу, стояла на четвереньках Беллатриса, а под ней — маленькое истрепанное тело и раскинутые по бетону влажные каштановые кудри. Гермиона никак не могла понять, дышит девочка или нет. Она не издавала ни звука, пока Лестрейндж копошилась над ней, то ли не заметив Гермиону, то ли намеренно не обратив на нее внимания. Играющие на стенах тени от свечей заиграли по-новому: к ним присоединился черный-черный дым, собирающийся в причудливые щупальца. Они бесшумно ползли вперед, в самую последнюю секунду поднявшись от пола и оторвав тело женщины от дитя. Криков Гермиона не слышала, сосредоточив все свое внимание на девочке. Куда-то по полу покатилась черная, изогнутая как птичий коготь палочка. А девочка не дышала. Ее грудь не вздымалась. Ее крестраж, ее творение, ее ребенка убили. Худое тело истекало кровью, раздетое по пояс и, присмотревшись, Гермиона заметила рядом с туловищем кинжал. А кожа была изрезана. Изрисована одинаковыми корявыми надписями. Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка. Руки, грудь, живот — всего восемь надписей. Она не умерла бы вот так быстро от кровопотери, раны не глубокие. Быстрый Приори Инкантатем, использованный на черную палочку, показал последнее заклинание — Авада Кедавра. И вот тут внутри нее словно кто-то резко щелкнул переключателем: чужие визги и проклятия наконец добрались до барабанных перепонок, в нос ударил металлический запах крови — ее собственной крови, семнадцать лет назад перелитой в тело маленькой девочки. Сука убила ее проклятьем. А потом издевалась над мертвым телом. Гермиона услышала шаги где-то вдалеке, но не дала никому прервать себя: черный острый дымчатый хвост одним точным движением прошелся по костлявому горлу Лестрейндж, перерезав его так глубоко, чтобы кроме хриплого бульканья больше ничего не осталось. Смерть не мгновенная, но и не самая быстрая и безболезненная. А жаль. Потребовалось всего секунд тридцать, чтобы дрянь стихла, безвольно повиснув на острие дымчатого щупальца. Бросив тело на пол, словно мешок грязной гнилой картошки, Гермиона приблизилась к девочке, присаживаясь на колени рядом с ней. Убрав мокрые, окрашенные в багрянец кудри с лица, проверила пульс, на секунду положившись на такую непостоянную, глупую вещь как удача. Тишина. Гермиона могла создать новую жизнь, но вернуть из мертвых? Это не просто мертвый человек — это человек с осколком ее, Гермионы, души, вместо своей собственной цельной. Беллатриса уничтожила крестраж. Ее лучшую часть. За спиной шаги становились все громче и громче, пока ее не накрыло знакомой темной аурой. Там, снаружи камеры, стоял ее брат. И молчал. Молчал. И молчал. И молчал. И Гермиона молчала тоже, где-то глубоко внутри себя пытаясь принять потерю. Было не так больно, как когда она вернулась в Англию и узнала о гибели брата, но это была боль другого толка. Такую она уже однажды испытывала, давно-давно. Так давно, что почти забыла, каково это — терять часть себя, ребенка. Тогда, полвека назад, она сама приняла это решение, принесла плод их с братом взаимной одержимости в жертву его желаниям и амбициям. В ту секунду, когда из ее лона хлынула кровь, ей было почти все равно, и лишь спустя месяцы плотину прорвало, а Гермиону затопило осознание собственной боли. Тупой, тихой боли, укоренившейся где-то внутри ее костей. Она жила с ней годами, вспоминая о своем так и не рожденном ребенке каждый месяц, когда белье окрашивалось в красный. Это не были угрызения совести или что-то такое же посредственное и низменное, нет. Но этот плод был идеальным сочетанием ее и брата, воплощением двух всегда разделенных, но ищущих друг друга половин. Девочка или мальчик, это дитя было бы концентрированной силой, их продолжением, великолепным единением их с Томом умов и тел. В те годы Гермиону часто штормило: гормональные сбои заставляли ее падать в постель и не вылезать из нее сутками, пока ее не отпускало. И так продолжалось до тех пор, пока обо всем не прознал Том. И даже это принесло свою порцию горечи в и без того полную дегтя бочку — она тогда не почувствовала в брате ни капли сожаления из-за утраты. Ребенок стал жертвой и потерей лишь для одной Гермионы. — Она была беременна. Моим наследником. Гермиону словно ударило обухом по голове. Не потому, что в теле грязной твари был ребенок. Это было бы не первое дитя, которое она убила. Но потому, что в голосе Тома было самое настоящее, ужасающее, заставляющее волосы на теле встать дыбом обвинение. Он злился. Это было гораздо больше, чем просто гнев от ее капризных самонадеянных действий. Сама магия вокруг них сгустилась настолько, что Гермиону почти затрясло от страха на каком-то первобытном уровне. Так люди начинают дрожать, когда понимают, что сейчас умрут. Это была не та злость, из-за которой Том когда-то изнасиловал ее или пытал Круцио. Это была злость, из-за которой люди жгут других людей, глядя на то, как у тех отслаиваются от огня лоскуты кожи. Он злился потому, что потерял этого ребенка. Из-за каких-то планов ли, из-за маловероятной душевной привязанности — не имело значения. — Ты снова сделала это. Это был мой наследник! — взревел брат, как разъяренный берсерк, срывая связки. Гермиона заставила себя подняться на ноги, пытаясь побороть дрожь в коленях. Заставила себя развернуться. Заставила себя поднять голову и посмотреть ему в глаза, перед тем как взмахнуть кистью и услышать тошнотворный, влажный хруст. Черное щупальце прогрызло себе путь через чуть выпуклый под черным платьем живот, разламывая ребра. Оно копошилось в месиве из крови и органов, перемешивая все внутри полости живота в кашу. Сжав челюсти до режущей боли, Гермиона смотрела на отражавшее полнейший, дичайший шок от ее ответа лицо Тома и продолжала мягко и плавно двигать рукой, повелевая магией, делающей из тела беременной женщины кровавую мясистую лужу. Почему он был в таком бешенстве из-за этого ребенка? Из-за этой женщины? Почему именно из-за нее, когда это Гермиона потеряла второго ребенка? Почему? Почему? Почему? Кали внутри нее извивалась, требуя ока за око. Кали кричала, орала и визжала, высовывая свой длинный острый язык. Кали начинала топать ногами, ожидая, когда под стопы попадут чужие останки, на которых можно станцевать. — Взгляни на меня так еще раз, Том, и я сделаю с тобой то же самое. Гермиона прошла в своей жизни много точек невозврата, но эта должна была стать последней. После этой — только конец. Этого она не простит, не забудет. За это она заставит его действительно ответить. Поэтому она ничего не сделала, когда увидела обезумевший взгляд Тома. Не сдвинулась с места, когда он дико взмахнул палочкой, прорезая воздух ее кончиком: — Авада Кедавра! И не закрыла глаза, встречая зеленый луч, потому что поняла, о чем ей сказал василиск в конце пути. Том ответит, и взамен на ее страдание отдаст то, что берег больше всего остального на свете.