Сквозь шрамы на сердце прорастают белые цветы

      Щеки у Цинсюаня слегка вспухшие, налитые кровью от сильных пощечин, выделяются на фоне бледного фарфорового лица, на котором мелкой россыпью, словно созвездия, разбросаны коричневые веснушки. Смотрит волчонком исподлобья красными от слез глазами, почти не моргая, а у самого в глуповатой улыбке растягиваются искусанные в кровь губы. Новая рана на сердце — «Мин-сюн» — остается на губах теплом, тихой мольбой. Во взгляде мириады звезд, слепая надежда, размываются сорвавшейся с длинных подогнутых ресниц жемчужной слезой, огибают дрожащий подбородок, путаясь в запутавшихся темных волосах у лица, идущих крупными волнами по всей длине. Ши Цинсюань невыносимый, наивный, легкомысленный, по-настоящему глупый. Не как пробка, конечно, но как лишенная воли оболочка, натянутая на белые медленно тлеющие кости. Хэ Сюаню нравится эту оболочку брать, дергать за ниточки, словно тряпичную куклу, с какими выступают обычно бедняки на улицах, лепить из него что-то несуразное, Повелителю Ветра несвойственное, затем — резать, рвать, калечить, наблюдая за тем, как медленно регенерирует тело. Довольствуется тем, что зубы у него достаточно острые, чтобы одним рывком разорвать, оторвать, съесть — причинить боль, чтобы перед глазами становилось все красное и пахло кровью.       — Мин-сюн, я хочу умереть.       На самом деле Цинсюань уже умирает: совсем скоро он просто исчезнет, рассыпавшись на тысячи мелких крупинок-воспоминаний. Черноводу непременно захочется опустить руки в оставшуюся от Небожителя божественную пыль, пропустив ее сквозь пальцы… Об этом совсем не хочется думать. Тихо хмыкает, смеряя холодным взглядом слегка диковатого на вид младшего Ши — демон совершенно не такой, каким юноша его считает — зубы острые, когти длинные, взгляд ледяной, пробирающий до костей, и сердце…       Черствое, холодное, неживое?       Хэ Сюаню хочется вырвать бескостный язык Ши Цинсюаня, чтобы тот больше не просил, не молил, не кричал… Его глаза, отливающие шоколадом и приторно сладкой карамельной нугой, полные надежды и безмерной любви, страха и отчаяния — тоже. Борется с желанием пленить Ветер, заточить в золотую клетку, чтобы тот бился в ней горящим фениксом, сгорая в собственной туше заживо, вырывать алые перышки по одному, желая свободолюбивой птице улететь, исчезнуть, издохнуть.       — Размечтался.       У Ши Цинсюаня великое множество кривых, косых, мелких и длинных белых холодных полос на теле. Шрамы на груди и животе, служащие напоминанием, что когда-то его тело было сродни фаршу, куску отбитого мяса, очевидно уже зажили. Несколько длинных линий, проходящих по спине, отзываются болью в сердце — у феникса больше нет крыльев. На коленях и локтях покрывшиеся коркой ссадины и пожелтевшие кровоподтеки, скоро должны сойти с тела, если Повелитель Черных Вод в очередном безумном припадке не решит оставить новые. У Цинсюаня полно шрамов на теле: заживших, холодных, помнящих каждое прикосновение к холодным стенам и жгущее лезвие клинка, крики в зыбучую пустоту и хруст костей, отзывающихся нарастающей болью во всем теле. Вдоль горла у Небожителя огромная белая полоса, полным-полно мелких синячков и засосов, укусов, следов ногтей, а на пальцах — засохшая кровь и земляные разводы.       Тело у Ши Цинсюаня — карта звездного неба, созвездия которого Хэ Сюань помнит наизусть, смеет прикасаться кончиками холодных пальцев к каждому рубцу, лениво проводить вдоль, поперек — да как угодно — оставлять новые и любоваться своим творением. В глазах и взгляде — бескрайняя бездна, заполняющаяся со всех сторон слезами, топит мерцающие звезды, душит, убивает.       Самые страшные и длинные рубцы у Божества на сердце, оставленные сотнями холодных игл, они больно пульсируют, заживают, если не заживают — гниют, болят, разлагаются — убивают изнутри, словно сама судьба смеется над ним, тыкая со всей силы пальцем в грудь, ломая грудину. Только к этим шрамам и рубцам демон дотронуться не может, как не может сжать в сильной руке гулко бьющееся сердце, вынуть из него иглы, залечить, зашить, зацеловать. Но вместо этого ставит на нем новые отметины, грызет и рычит диким зверем, сжимая в зубах добычу.       Ничего не меняется.       Н и ч е г о.       Хэ Сюань его до смерти ненавидит, а возможно ненавидит себя, потому что нравится ему Ши Цинсюаня иметь-трахать-ебать, чувствовать, какой в его руках Божок беспомощный, податливый, слабый…       — Мин-сюн, я виноват.       — Ты не виноват, — вдруг отвечает Черная вода, с таким видом, будто вот-вот потеряет нечто важное. — Просто я плохой человек, не могу отпустить тебя просто так. Потому что ты — дело обстоятельств, банальная случайность, испоганившая наши судьбы. Я не могу иначе, — шепчет демон, пока в его руках скулит и стонет от боли Божество.       — Прости меня.       — И ты меня прости. За то, что в моем сердце совсем нет тепла, что мне тебя совсем не жаль.       — Это ничего, Мин-сюн. Мне самому себя не жаль.       «Ничего» отзывается в их сердцах болью, проходит по сосудам иголками и битым стеклом, но почему-то больно только одному, второму — все равно. Боль его не трогает, остается только неприметным, очередным шрамом на душе — потому что сердца у него, видимо, нет. Хэ Сюань злится, вскипает внутри вулканом, готовый вот-вот извергнуть из себя лаву, в моменте хватает Цинсюаня за тонкую шею, внутренне восхищаясь, насколько хорошо она лежит в руках, сжимает пальцами до хруста и смеется.       По бледной щеке стекает одна-единственная скудная слезинка, капает с подбородка на раскрывшейся белый цветок. Наблюдает, как полупрозрачное тело медленно рассыпается на сотни тысяч маленьких белых цветков. Плачет, ревет, пока искусанные, разбитые губы напротив медленно растягиваются в невинной улыбке:       — Тебе правда не жаль, Мин-сюн?       Он не успевает ответить, лишь сжимает крохотные белые бутоны ладонями, сконфуженно скулит себе что-то под нос, целует один лепесток, другой, наблюдая, как те рассыпаются в пыль, вкладывает в каждый жест нежность, на которую только способен. Оправдывается, зажавшись в угол между холодными стенами, поджав к себе ноги и обхватив голову руками:       — Я любил его.       Хэ Сюань на самом деле жалкий, уродливый в своей личине, но не лгун. Озирается по сторонам, вытирает большим пальцем предательски навернувшуюся на глаз слезу, но больше ничего не чувствует. Совсем ничего. Шепот оставляет на губах мнимое тепло, разочарованность и толику порыва безумства:       — Любил. — Вырывает волосы у себя на голове, раскачивается из стороны в сторону, бьется об стены и зовет, молится, надеется. Ничего не происходит, ничего не меняется. Никто не подходит сзади в лике юной девы, чтобы повиснуть на его руке, чтобы оставить шрам в его душе, яркую отметину прошлого. — Я это заслужил.