то, что спрятано во тьме.

Всё началось с мелкой россыпи бледно-фиолетовых синяков на желтоватой коже рук Нобары. Юджи подмечает неестественно поджатые тонкие губы девчонки, когда случайно задевает ту локтем во время обеденного перерыва. Они сидят за одним столом, думая каждый о своём и с неохотой рассматривая так и не опустевшие за последние десять минут тарелки. – Какого? Юджи, ты что, ослеп? – возмущается девчонка скорее показательно, чем по делу. – Не ной, я нечаянно. – Лучше б ты так метко целил в Годжо-сенсея, а не мне в тарелку, – Юджи впервые слышит подобный тон, на который вдруг переходит Нобара. Замечание, возможно, и сказанное вскользь, неожиданно задевает парня. Но он не успевает ответить на него, замечая темнеющие следы на девичьих запястьях, вероятно, специально прикрытых тканью спортивной рубашки. – Это ещё что? – парень бесцеремонно тянет рукав, не давая возмущению Нобары вылиться во что-то большее, чем просто недовольное мычание. – Отвянь, Юджи! Бледная кожа её руки разбавлена бурыми и фиолетовыми пятнами, неравномерно раскиданными по всей конечности и бледнеющими в районе локтя. Юджи стискивает зубы, понимая, что синяки далеко не вчера были поставлены. – Кто это сделал? – Моё желание не сидеть на месте, сложа ручки, а заниматься на тренировках. Что, я гляжу, тебе подобное незнакомо? – парень поднимает на неё безэмоциональный взгляд, позволяя вырвать пострадавшую руку из его захвата. – Блять, Юджи, каким же ты бываешь надоедливым. Парень следит, как Нобара рванными движениями соскакивает со стула, так и не притронувшись к своей тарелке, и, параллельно натягивая рукав до запястья, направляется к выходу из общей столовой. Провожает её маленький силуэт взглядом и не спешит с собственными выводами. Лишь спустя несколько дней, в который раз впечатывая перекошенное лицо в неприветливо твёрдую поверхность мата после пропущенного выпада Годжо, Юджи бросает взгляд в сторону. Туда, где с Нобарой занимается один из братьев Наои – Иори-сан. Он задерживает на нём взгляд чуть дольше, чем положено, за что сразу получает болезненный тычок под рёбра от тенью нависшего над ним старшего. – Будешь так настойчиво буравить его взглядом, он обязательно обратит на тебя внимание. И тогда я очень буду сожалеть, что не мне выпала честь прострелить тебе башку, – мужчина издевательски продолжает давить Юджи в грудь тяжёлым носком берцев. – И вообще, это непозволительная наглость, Юджи-кун, что на нашей тренировке кто-то получает больше твоего внимания, чем я. Я же ревную. Итадори странно, что за всё время знакомства с этим человеком, его глаза ещё не атрофировались вконец от постоянных закатываний. Он не даёт тому больше удовольствия измываться над его и так уже ноющими рёбрами, поднимаясь с пола. – Вам полезно. В целях профилактики следует хоть иногда приструнять собственную гордыню. Парень дышит тяжело, чувствуя, как пот неприятно спускается по телу под тканью футболки. Щёки жжёт огнём после каждой тренировки, но он до сих пор не привык к этому ощущению. Оно напоминает ему моменты из детства, когда Юджи долго болел, целыми днями не вылезая из-под колючего одеяла, которым по самое горлышко его накрывал дед, и глазами вымаливая открыть хотя бы одну банку яблочного варенья, припасённого на самый крайний случай. Эти воспоминания ничего, кроме глухой боли в груди, не приносят. Мужчина перед ним стоит развязно, почти неряшливо, сунув руки в карманы тёмно-синих камуфляжных штанов и по-птичьи наклонив лохматую голову вбок. Юджи думает, что никогда не узнает, какие демоны обитают в ней и скольких из себе подобных они уже успели распотрошить забавы ради. – Когда-нибудь… – непроницаемый взгляд его направлен в противоположную сторону зала. Юджи прослеживает за ним как раз в тот момент, когда тяжёлая рука Иори-сана проходится по бедру еле устоявшей на ногах девчонки, вырывая у той болезненный гортанный вскрик. Сердце подростка пропускает удар. – … он обязательно её сломает. Юджи не слышит слов старшего, перед глазами только хрупкий силуэт, не выдержавший следующего удара и грузно свалившийся под ноги Иори-сана. Тот смотрит на вытянутую в знак окончания спарринга девичью руку как на блядское насекомое, которое тот не прочь раздавить, уничтожить, растоптав грязной подошвой ботинка. Не прочь сломать её худые, по-детски невинные руки. – Я поговорю с ним, – и сам не верит в то, что его слова хоть как-то помогут образумить очередного выблядка этой проклятой семейки. – Ага, обязательно, – меланхолично соглашается с ним Годжо, круто разворачиваясь в сторону выхода из зала, – сразу после того, как он закончит выбивать из неё последнее дерьмо на пару с кишками. Или, когда соберёмся любимой семьёй по случаю её похорон. Я считаю, отличный повод для задушевного разговора. Голос старшего постепенно теряется среди постороннего шума тренирующихся, оставляя Итадори наедине со своими мыслями. Так проходит ещё несколько дней, пока давно расшатанное самообладание мальчишки не даёт очередную трещину вместе с появлением новой кровавой гематомы на горделиво вздёрнутом лице Кугисаки. Русая макушка Иори-сана выделяется среди остальных не хуже белобрысой копны волос Годжо, поэтому Юджи не затрудняет выловить его после общего собрания. – Иори-сан, мы можем поговорить? Мне необходимо кое-что вам сказать. Мужчина, моментом ранее что-то обсуждавший с лейтенантом соседней части и праздно улыбавшийся на слова того, обернулся на просьбу Юджи и со снисхождением осмотрел подростка. У Итадори от такого взгляда появилось непреодолимое желание вставить горсть иголок за темнеющую кожу век мужчины. – А, бестия Годжо. И что за дурь тебе в голову ударила, раз ты решил ко мне обратиться? – Я хотел поговорить с вами насчёт Нобары. Она… – Кого? – в недоумении тянет Иори-сан, жестом прощаясь со своим собеседником и жёстко подцепляя локоть Итадори, отводит того в сторону от разбредающейся по особняку толпы. – Девочки, обучением которой вас назначили заниматься, – Юджи кажется такое объяснение достаточным, в доме было не так много детей, а девчонок, настоявших на индивидуальных тренировках – и того меньше. – Та соплячка? – характерный тон семьи Зенин раздражал Юджи сегодня больше обычного. – Ну, валяй. Твоя девочка не довольна количеством нагрузки или мне не о чем волноваться? Что-то во взгляде старшего меняется, невидимой молнией замораживает, приковывает его ноги к матовой поверхности каменной плитки пола. Но, к собственному удивлению, тело Юджи упорно игнорирует скопившееся в нём напряжение, давая увесистый удар под дых, не двусмысленно толкая на разговор. – Она ещё ребёнок, – и почему подобный аргумент в данной ситуации кажется предельно смешным? Голова Иори-сана лениво подпирает рельефную стену, и Юджи пытается сосредоточить своё внимание на коротких непослушных волосах, чтобы не видеть подпитываемого его словами раздражения в чёрных глазах напротив. – Я думаю, вам стоит найти более подходящие методы обучения, чтобы в конце концов не покалечить её. Она ведь способный ребёнок, упёртая и ответственная, если только вы попытаетесь найти к ней подход, она обязательно послужит на благо семьи, – Юджи продолжал перечислять всё, что с недавнего времени прописалось в его голове, и, казалось, уже не мог остановиться, – я прошу, только будьте с ней чуть менее строже, ей только недавно исполнилось двенадцать, и я не!.. – Кто ты? Голос Иори-сана показался парню слишком громким посреди полумрака коридора, но несмотря на это, разобрать смысл сказанного с первого раза у него не получилось. – Что, простите? – Кто ты, мать твою, такой? – Юджи почувствовал, как земля под ногами стала неустойчивее, и мучительно медленно сглотнул горькую слюну, не дававшую вздохнуть нормально. Но довольно поздно понял, что это было скорее из-за того, что он в какой-то момент задержал дыхание. Воздух между ними, казалось, пропитался необъяснимой тяжёлой вонью, неуловимой для человеческого носа, отделяя обоих парней от остального серого мира. Темнота грузным полотном обняла их со всех сторон, не давая лишней возможности протолкнуть в глотку вмиг потяжелевший воздух. И Юджи почувствовал иррациональный необъяснимый страх, стоя на негнущихся ногах перед одним из многочисленных кошмаров этого дома. – Ты действительно говоришь сейчас, что мне лучше делать? – отчеканенные слова отбивают нескладный ритм в голове Юджи вместе с загнанно бьющимся сердцем где-то в районе глотки. Он не смеет оторвать взгляд от мелкой трещины между панелями на стене, не решаясь заглянуть в темноту глаз Иори. – Хах, а Годжо правда многое спускает тебе с рук. Итадори от удивления вскидывает голову, не ожидая услышать имя белобрысого чудика в подобном разговоре, и тут же натыкается на обманчиво насмешливый взгляд. Иори понимает его без слов, но кидаться в объяснения не спешит. А Юджи против подобных объяснений никогда не был. Когда парень только учился жизни в стенах нового дома, привязанность к которому ему пытался навязать каждый встречный, он всеми доступными способами тянулся только к одному из его обитателей. Сатору Годжо с первого дня встречи казался сильнейшим, единственно значимым среди остальных участников Ямагути-гуми, потому что он мог защитить их с Нобарой. Встать на их сторону при необходимости. Так Юджи думал. Пока спустя пару месяцев после их знакомства не стал свидетелем публичной казни, исполняемой лично кровавыми руками его последней надежды. Юджи до последнего оглушительного выстрела не мог заставить себя отвести взгляд от распростёртого на земле тела, с каждой новой изученной деталью повергаясь всё в больший ужас. Тогда Годжо во второй раз в жизни посмотрел на него так. Будто приговор приводили в исполнение не нарушившему устав участнику группировки, а лично ему, Итадори. С того дня мало что изменилось. Юджи всё также продолжал быть в неведении о том, какая история скрывается за именем белобрысого шута семейства, а Годжо – был извечным палачом оскорбивших чувства глав синдиката. – Что, может, тебе ещё есть, чем поделиться? – голос мужчины выдернул его из нахлынувших воспоминаний, хорошенько встряхнув и напоминая, что реальность не сильно отличалась большей благоприятностью. – Раз на этом всё, то разреши несколько освежить тебе память. Иори оторвался от рельефной стены, приближаясь к Юджи вплотную и не давая мальчишке возможности отступить. Молниеносная дрожь прошлась по всему телу и остановилась точечно в районе каменных коленок, стягивая те судорогой. Бежать было некуда, не к кому. Но, что пугало чуть больше, чем Юджи ожидал – бежать он никуда и не хотел. – Юджи, ты помнишь, как попал сюда? Помнишь свою жизнь до этого момента? Дом, где раздавался твой легкомысленный, тупой, детский смех. Где тебе было безоговорочно позволено всё и даже больше. Наверняка, чудесное время это было, а? – мужская рука грузно опустилась на его затылок, и Юджи почувствовал, с каким упоением она сжала короткие волосы. – Мой тебе совет: забудь ты об этом нахер. Молчание. Юджи буравил взглядом пропитанные ядом глаза, насмешка в которых всегда граничила с неутолимой жаждой крови. Как же это было в характере семьи Зенин. – Не в моих интересах будет читать тебе нудные лекции, но раз наш всесильный Годжо не потрудился над этой частью твоего образования, то придётся, – мозолистые пальцы жёстко прошлись по подбородку мальчишки, ведя свой путь вверх и останавливаясь точно на переносице. Иори не медлит, увесисто давит указательным пальцем мальчишке в лоб, сопровождая каждое сказанное слово болезненным тычком. – Знай своё место. Неужели Юджи правда думал своей просьбой переубедить одну из гончих семьи? Кажется, он понял. Осознал, что за сила двигала каждым из них. Бесконтрольное желание власти, постоянное и ненасытное. Сколько бы тебе не принадлежало, всегда хотелось большего. Голос в голове диктовал новые правила, и ты с радостью приступал к очередной игре разума. Да, Юджи это понял. И сейчас, как никогда раньше, хотел эту власть в свои руки.

***

Он однозначно знает, что заставило его встать с колен в тот день. Знает, что подтолкнуло взглядом отыскать в толпе знакомую светлую макушку и направится к ней, не взирая на сторонние настойчивые глаза, будто в насмешке исследующие его напряжённое тело. Юджи услышал истеричные по-детски громкие всхлипы за закрытой дверью ванной комнаты, когда вернулся после недолгой вылазки в Токио, и уже готов был развернуться тут же, стоя в дверях с небольшой дорожной сумкой за плечами. Потому что знал наверняка, чьими руками были выбиты эти слёзы. И кто бы знал, каких усилий ему стоило противиться этому желанию. Но металлический лязг за дверью отрезвил, заставил бросить сумку в сторону и молнией метнуться навстречу рваным девичьим вздохам, перекрываемым настойчивым шумом воды. И обессиленно наблюдать за тем, как девчонка хаотично резала свои недавно отросшие древесного цвета волосы. – Нобара… Замутнённый слезами взгляд бросился в его сторону в отражении запотевшего зеркала. Потерянный и нереальный, как после неожиданного пробуждения в разгар одного из кошмаров, которые были знакомы им обоим своим холодом и пугающим чувством реальности. Руки её на секунду застыли, судорожно сжимая короткими пальцами горячий металл ножниц, а рот неестественно скривился, силясь выдавить ту едкую злость, запечатлённую в отражении зеркала. – …ненавижу. Юджи, как же я себя ненавижу… Вытащить походные ножницы из подрагивающих рук оказывается намного проще, чем вынести последующую истерику девочки, сжимая ту в своих объятьях. Сидя на кафельном полу ванной комнаты, слушать её всхлипы и не иметь возможности успокоить, утолить эту всепоглощающую ненависть. И почему объятья не могут в действительности спасти человека? С теми же ли мыслями притягивал к себе Нобару её отец в тот день? Юджи не мог наверняка ответить на этот вопрос, но однозначно знал – он всё бы отдал в этот момент, только бы спрятать это содрогающееся в рыданиях тело ребёнка от всего остального мира, жесточайшими из методов с каждым днём знакомящим её со своими реалиями. Только бы найти возможность. Силы противостоять. Только бы. Эта мысль пришла ему в тот момент, когда огрубевшие после каждодневных тренировок руки заботливо перебирали рванные волосы, состригая неровные ряды прядок и приводя их в относительный порядок. Юджи успокаивающе гладил напряжённые девичьи плечи и всеми способами старался заставить сердце Нобары вернуться в привычный ритм, а не загнанной в клетку птицей в остервенении биться о мягкие стенки груди. Не давал ей повода узнать о том, какие в этот момент мысли бились друг с другом в его собственной голове. Женщины в этом доме имели статус ниже вражеского пленного. Юджи познакомился с этой устоявшейся реалией дома Зенин давно и хаотично проговаривал её в голове, надеясь заклеймить противящееся сознание. Чтобы не подставляться. Не давать услужливо возможности влиять на него таким образом. Но он просчитался. Быть крайне незаметным, склонить голову в знаке повиновения оказалось непростительно мало для того, чтобы не привлечь внимания старших. И он винит себя. Мир не стал благожелательно ждать, когда Нобара подрастёт, нет. Он самолично толкнул её в омут свирепствующей реальности, как нашкодившего котёнка ткнул лицом в ту часть себя, от которой Юджи всеми силами пытался Кугисаки уберечь. И если результатом его бездействия станет жизнь Нобары, в которой она будет зависеть от кучки жадных и беспощадных мразей, в которой её ноги будут раздвигать их по локоть измазанные кровью руки, в которой она будет заведомо проклинать себя, ненавидеть единственно за то, кем она является – если такая жизнь ждёт её, то Юджи не простит сам себя. Поэтому сейчас он не боялся. В глазах застыло отражение знакомых тонких губ, циничного взгляда, присущего всем членам семьи Зенин, такого характерного, надменного. Раздражающего. До дикой дрожи в напряжённых суставах рук, сжимающих металлическое основание ножниц. В комнате кто-то ещё, но Юджи видит только одного человека. Его грудь вздымается, как мелкий хрупкий фрегат на волнах бушующей стихии, и парень готов поклясться, что сердце его вмиг остановится, если тело вдруг решит воспротивиться идее и развернётся, отказываясь от неё. Пути назад нет. Только не сейчас. И он делает это. Острый конец ножниц входит в мягкие живые ткани удивительно легко, так, что Юджи даже начинает сомневаться, а не промахнулся ли он мимо намеченной цели. Не промахнулся. Неожиданно громкий крик вырывается из глотки застигнутого врасплох Иори, привлекая лишнее внимание сторонних зрителей развернувшийся сцены. Но время будто иронично замедлилось, давая Юджи возможность несколько прийти в себя и резким движением вырвать ножницы из лопатки мужчины. – Ты!.. сука… – Юджи не слышит вырывавшихся из уст мужчины проклятий, грубая рука прицельно замахивается для второго удара. Сердце готово вырваться из глотки, и он чувствует, если не сделает это сейчас, то может быть слишком поздно. – Тупая мразь, да я же тебя!.. Иори не успевает договорить, когда острие вновь входит в его лопатку, вспарывая напряжённые мышцы спины. Горячая кровь попадает на обжигающе холодные руки обезумевшего Юджи, и он теряется от того контраста, который ощутил. Её запах, ядовито-металлический, смешивается с запахом животного страха, вмиг охватившего Итадори, и он не успевает проследить за движением Иори. – Сучий потрох, – кулак грузно обрушивается в сторону Юджи. До его слуха доносится неестественный хруст, кажется, в районе носа. Ошеломлённый собственными действиями, парень не понимает, что делает, теряется, чему даже несколько рад, потому что боль отступает вместе с пониманием ситуации. – Что, блять, у нашего тигрёнка зубы прорезались? Иори зол. Охваченный чувствами он, как и Юджи, кажется, игнорирует ноющую боль в плече, одним точным ударом роняя подростка на пол и седлая его бёдра. Когда Итадори, наконец, начинает соображать, в какой ситуации оказался, намертво зажатый в тисках парня в десяток раз сильнее его самого, он пытается вспомнить всё, чему его учил этот придурок Годжо. Но все тренировки будто вылетели из головы, заставляя парня бездумно бить по всему, до чего руки могли дотянуться. – Жизнь скучной показалась, Юджи-кун? – насмешливый голос раздаётся рядом с горящим от удара ухом, опаляя ушную раковину. Итадори лишь злобно пыхтит на замечание, не в силах повернуть схваченную в захват голову, и впивается ногтями в запястье нависшего над ним Иори. – Так я тебе её разноображу, малыш. – Пошёл ты!.. – Ублюдок. Он бьёт вновь, и перед глазами Юджи вдруг предстаёт темнота. Цветными кругами расплывается как разноцветные гематомы на лице Нобары. Он не слышит ничего, не видит, только чувствует удар за ударом, каждой клеткой своего тела ощущает испепеляющую ненависть. И вместе с тем обрушившуюся в момент надежду на то, что он сможет противостоять кому-то, защитить то, что ему дорого. Не сможет. Не сможет. Ничего, блять, не сможет! Злость на самого себя бьёт парня под дых. Или это был Иори? Неважно. Только этот удар приводит Юджи в чувство, и он неожиданно блокирует занесённую мужскую руку, одним выпадом бьёт Иори в живот. Итадори не знает, учил ли его этому приёму Годжо и можно ли вообще назвать его действия громким словом «приём», но у него нет времени думать об этом, поэтому он просто бьёт. Капли кровавой слюны попадают ему на лицо, когда Иори приглушённо мычит от боли, налегая на Юджи телом ещё больше. Надо выбраться из-под него, иначе этот выблядок просто-напросто придушит его. Густая кровь застилает взор, мешая сориентироваться и понять хотя бы, в каком положении он лежит, чтобы продумать хоть какой-то выход из ситуации. Но тут жизнь дарит ему небывалый подарок, и Юджи готов рассмеяться на месте, обезумевший от иронии происходящего, но губы не слушаются, и из горла доносится лишь отхаркивающий хрип, ничем не напоминающим смех. Извернувшись под тяжестью нависшего тела, он рукой нащупывает металлические кольца ножниц, так и оставшихся плотно сидеть в теле Иори. А большего ему и не надо. Секундное замешательство мужчины играет Итадори на руку, и он не медлит, вырывая острие и плотно размещая то в своей окровавленной ладошке. Левая рука не слушается, но удар и не требует от мальчишки особой аккуратности. И единственная мысль, набатом стучавшая в голове Юджи, когда конец ножниц оказался в одной из глазниц его противника, была: «Если я не убью его, он убьет меня».

***

– Они убьют тебя. Они оба сидят в маленькой каморке, предназначенной для передержки больных, на цокольном этаже. Болезненно бледный свет от люминесцентной лампы раздражающе подрагивает под побелённым потолком, не доходя до отдалённых углов комнаты и оставляя их в тени. «Сидят» это громко сказано. Каменную спину Юджи подпирает пара твёрдых подушек, которые из чистой жалости к парню раздобыла Сёко-сан – личный врач семьи и, пожалуй, единственная женщина в этом доме, ценность которой измеряется исключительно её трудовыми навыками, а не размером сисек. Боль в груди перестаёт беспокоить Итадори спустя первый час его пребывания на больничной койке, ноющая боль во всём теле – только набирает обороты. Он полулежит на чуть мокрых продезинфицированных простынях и слушает размеренное тиканье настенных часов, которые, вероятно, были сломаны. Не может время идти столь издевательски медленно. Итадори нет необходимости силиться кинуть взгляд в сторону скорчившейся на соседней пустой койке Нобары. Он и без этого знает, что девчонка с того момента, как их отослали сюда, не отстаёт от несчастных ногтей на руках, нервно покусывая те до крови. Юджи не видит смысла уговаривать её перестать это делать, всё равно не выйдет. В её глазах страх. И теперь Юджи точно не знает, как её успокоить. Поэтому он лишь молчит в ответ на её тихое замечание и буравит нависающий могильной плитой потолок тяжёлым взглядом. «Они убьют тебя», – да, в конечном счёте убьют. Но сначала дадут волю фантазии и устроят кровавый пир из его пыток, показательное выступление в назидание остальным. Никто не смеет и пальцем тронуть семью оябуна. Каким бы вшивым не был человек, как бы сильно не был он презираем собственной семьёй – никто не смел покушаться на него. Юджи был благодарен девчонке, что ей не требовалось объяснять этого. Сейчас у него не было сил, чтобы лишний раз открывать свой рот. Лицо болезненно опухло, являя миру результат всех ударов Иори. Каждый кровоподтёк как насмешка в его, Итадори, сторону. Иори. Когда он по-звериному взвыл, хватаясь обеими руками за круглое основание ножниц и бездумно пятясь назад, Юджи бросился за ним вслед. Те, кто всё это время со смехом в глазах наблюдал за ними, казалось, оцепенели, застыли в нерешительности, обескураженные вопросом, имеют ли они право помогать корчившемуся на полу Иори и не пристрелят ли их в первую очередь за подобную «помощь». И Юджи этим замешательством беззастенчиво воспользовался. Костяшки на его руках горели огнём, пожирающим грубую мозолистую кожу, всякий раз, когда кулак неистово бил по лицу Иори. Запах крови в сломанном носу больше не смущал, а всё, что оставалось в голове, заключалось смыслом в одном до одури простом слове. «Убью». Он повторял его как мантру. Единственно верную, резонансную, почитаемую им самим и теми богами, со статуями которых в детстве его знакомил дед. Упоительная тишина накрыла его в тот момент, как тогда, когда он лежал на дне бассейна, придавленный будто тоннами мраморной воды. Юджи почувствовал власть. Даже большую, чем ту, что имела чёртова семья Зенин. Власть над жизнью как таковой. И ничто, казалось, не могло остановить его, пока Годжо, всё это время стоявший где-то в тени неподалёку, не вырубил его одним ударом. – Когда Иори начал бить тебя, в меня будто грузовик врезался, – Юджи несколько заторможено слышал слова Кугисаки. Её худая фигура согнулась чуть ли не пополам, съёжилась под гнётом постоянно бьющих наотмашь мыслей об их недалёком будущем. И Юджи хотел бы сейчас сказать ей, что всё будет хорошо, но не горел особым желанием получить в нос ещё и от неё за столь опрометчивую и наглую ложь. – Юджи, я бы тоже убила его, если бы всё зашло слишком далеко. Он слишком резко оборачивается в её сторону, колючая боль пронзает ноющую шею, но парень не придаёт ей значения, по-настоящему напуганный услышанным. – Замолчи. Не смей и в мыслях допускать подобное, – слова, подпитываемые горечью и страхом, оказывается произнести легче. Голос Юджи хриплый, надломленный, и он сам еле заметно дёргается, слыша его будто со стороны. – Но ведь это правда! – не прикрытые тонкой проволокой волос щёки её нервно дёргаются. Юджи чувствует, что слова будто застревают у неё в горле, оставаясь не озвученными. Но они оба понимают, что истина недалеко ушла за пределы сказанного. – Ведь это правда… Правда в том, что двое детей живут в мире, где разменной валютой может оказаться пущенная в лоб пуля. Где человека – живого или мёртвого – оценивают в количестве разноцветных купюр, поэтому смерть в этом мире, как однозначный предлог разорвать любые связи с ним, вызывает лишь издевательскую ухмылку. Где тринадцатилетняя девчонка имеет полное право утверждать, что убила бы человека собственными руками, если бы того потребовала ситуация. И Юджи не может опровергнуть этого. Как бы не хотел. – Тогда противься этому. – Что? – медово-карие её глаза наполнены недоумением, а Юджи чисто физически больно расшифровывать сказанное. – Противься, дура. Начнёшь думать об этом – заставь перестать, – заставить кого-то что-то делать ей не впервой, Юджи знает её характер. Заставить себя сделать что-то – уже труднее. Но парень тоже умеет настоять на своём, и Нобара уже была знакома с этой его стороной. Поэтому он лишь с нажимом в голосе произносит не озвученную до этого мысль. – Ты не будешь убивать. Юджи больше ничего не говорит, оставив некоторые мысли, вертящиеся на языке, при себе. Он не говорит, не умоляет Нобару забыть об испытанных ощущениях кровавой жажды, когда язык противно клеится к нёбу от всепоглощающей злости, когда тело уже не спрашивает разрешения, а бездумно рвётся вперёд. Не просит её оставаться разумной, не поддаваясь соблазну стать той, кого ждёт эта прогнившая насквозь семья. Хотя хочет. Но он молчит, продолжая хмуро рассматривать дёргающийся свет от лампы под потолком, пока глаза не начинают приятно покалывать от боли и пока тонкая дверь, выкрашенная в цвет стен, не поддаётся, являя взору обоих детей знакомую белую макушку. «Они убьют меня.» Да, и это вполне ясный исход. Вот только не убивают. Дальнейшие события смешиваются в голове Юджи в одну вязкую единообразную кашу с привкусом горечи. Сознание упрямо старается забыть, чем пришлось искупить вину перед семьёй, позорно стоя на коленях и терпя удар за ударом плетью на глазах смиренной публики. Но всё это шло в такой необъяснимый разрез с его собственными предположениями о методе искупления вины за его поистине непростительную выходку, что Юджи последний месяц ощущает себя будто во сне. Чувства притупляются, а лимит изучающих взглядов ледяных глаз, привычно скрытых за непроницаемым чёрным стеклом очков, резко превышается. Годжо становится непозволительно много в его жизни. Слишком странно, настораживающе, предельно опасно. И Юджи даже не допускает мысли о внезапном появлении отцовских чувств у этого клоуна. У Сатору Годжо априори не было чувств. Этим он и отличался от них всех. Зенин Наобито, Наоя, Иори – вся их семья была больна этим нездоровым всеобъемлющим желанием власти, и каждый не понаслышке знал, насколько контролируемы они были своими же чувствами. Неприкрытая моральными устоями жадность, ненависть, прокладывающая витиеватый путь к желаемому, уничтожающая изнутри гордыня – всё это были чувства, убивающие их самих. Коичи-сан, снедаемая муками совести перед казнённым за её же грехи мужем и нашедшая утешение в ежедневной дозе. Мегуми, презирающий собственную мать за её слабости. Нобара, готовая избавить себя от пожизненного клейма «женщины», наживую вырезав всё, к чему прикасались чужие мужские руки. Юджи, тихо ненавидящий мир, в котором он в одночасье оказался. У каждого из них был свой крест. Однако Годжо был другим. Все видели его насмешливую извращённую безнаказанностью улыбку на тонких губах и ничего более. Не видели его. Вернее, видели лишь то, что каждому было позволено. И это пугало. Потому что Юджи казалось, что не было на свете того, что могло бы притупить эту дикую вседозволенность. И он никогда бы не сознался даже себе в том, что самолично хотел выбить стул из-под ног мужчины, сбить приевшуюся усмешку с губ кровавыми костяшками, похоронив ту вместе с проклятым чувством обожествления самого себя. Образ Его есть в человеке, да? Возможно, так бы и сказал дедушка. Но это не отменяло желания вспороть ненавистную глотку Годжо Сатору. Поэтому Юджи поднимается на ноги даже раньше тех сроков, что ему приписала Сёко-сан. У него нет времени бессмысленно отлёживаться на больничной койке, ожидая, когда рванные раны на спине перестанут кровоточить, когда опухшее лицо вернётся в норму и не придётся напрягаться, всякий раз произнося ненужные слова, наконец, когда тело перестанет непроизвольно дёргаться при взгляде на пропитанный кровью кусок бинта, неряшливо обвязанный вокруг неестественно короткого мизинца. Боль контролировала его тело первую неделю после всех событий, неотступно следовала за ним в тихом сопровождении Годжо, заставляя Итадори в мыслях истерически смеяться над собственным бессилием, а в реальности – лишь беззвучно сжимать кулаки, вновь и вновь пропитывая горячей кровью повязки, покрывающие половину тела. И в конце концов он просто устал. Устал жалеть, устал неотступно сдаваться её воле, устал ощущать постоянно сковывающее тело напряжение и видеть издевательскую усмешку в голубых глазах, до посинения рассматривающих его обессиленное тело. Будто только и ждёт, когда Юджи трусливо сдастся на волю слезам, ранящими осколками спрятанным в уголках карих глаз. Но Итадори быстрее собственную руку отгрызёт, чем послужит на потеху кому-то из них. Поэтому уже недели через две он нетвёрдо стоит на ногах, проминая своим весом упругую поверхность спортивного матраса. Спиной чувствует очередной изучающий взгляд, заставляющий неистовее отрабатывать удар за ударом и приводящий мальчишку в необъяснимую ярость. Сейчас Годжо напоминает Юджи его самого в начале их знакомства, когда парень был готов на что-угодно ради крохи информации о старшем. Поменялись местами, а, Годжо? В одно мгновение внимательные глаза вытягивают яркое рыжее пятно коротких волос из непримечательного фона спортзала. Нобара смотрит в его сторону. Юджи устало запускает пятерню в недавно покрашенные волосы. Память упорно подкидывает видения недавних событий, но парень огораживает себя от них воспоминаниями о резком запахе краски для волос, которую девчонка раздобыла в городе. Стенки носа обволакивает фантомный разъедающий запах, и Юджи приветливо осматривает огненный ёжик волос, впрочем, раздражённо подмечая, что этим занят не он один. Иори стоит неподалёку. Наблюдает, пропитывает хрупкий одинокий силуэт ядовитым взглядом единственного здорового глаза и показательно не замечает ничего, кроме него. Юджи на мгновение поворачивает голову, но этого достаточно, чтобы ожидаемо увидеть озлобленное естество, не спрятанное за характерным семейным хладнокровием. И это убивает. Разгоряченная голова его прижимается к каменной поверхности боксёрского мешка, Юджи дышит медленно, с силой проталкивая потяжелевший воздух в лёгкие. А руки до побелевших костяшек сжимают застывшую в воздухе грушу. Почему всё происходит именно так? Юджи лукавит, он знает ответ на собственный вопрос. Потому что они живут в другом мире. Не в том, о котором пишут в детских страшилках, наполненных кровожадными монстрами и сверхъестественными существами. И не в том, в котором он прожил девять коротких лет своей прошлой жизни. Но в том мире, где единственной неопровержимой истиной могли бы стать только эти его слова: – Я убью его. – Да. Несомненно, – Юджи резко распахивает глаза, спиной ощущая колючее напряжение остановившегося в нескольких сантиметрах от него тела. Он не оборачивается, когда бледная рука прижимается к боксёрскому мешку прямо над его головой, но чувствует мелкую судорожную дрожь вдоль позвоночника, когда эта же рука опускается вниз и ощутимо сжимает короткие волосы на затылке. – Буду с нетерпением ждать этого. Это игра. Жестокая, жаждущая безумных представлений её актёров, со своими правилами, каллиграфично выведенными кровавыми чернилами на подкорке сознания. Юджи понимает это. Ровно как и то, что проиграть в этой игре не в его приоритете.