то, что спрятано во тьме.

Он представлял, как чужие стоптанные сандалии когда-то оставляли следы на сухой, гористой, пыльной земле там, где сейчас бесцельно брел он. Как иссушенные, истерзанные пытками ноги несли увядающее тело одного из апостолов к месту ожидающей его казни, месту забвения, месту сакрального очищения. Под ногами Юджи красно-белые прожилки мрамора. Но вместо глухого стука своих шагов он слышит шепот рыхлой земли, некогда провожавшей мирно бредущего на смерть мученика. В Соборе святого Петра застывшие мраморные статуи беззвучно переговариваются друг с другом, следят за бесконечным потоком жизни печальными глазами, провожают своих зрителей от одной статуи к другой. В нем с мраморных надгробий смотрят похороненные неподалеку папы, ревностно стоящие на охране своих мощей, навечно заснувшие под покровом каменных плит. А пухлые ангелы с мягкими крыльями восседают на барельефах, фресках, сидят на краю бронзового балдахина, незатейливо свесив детские ноги, и хранят вечное молчание. В Соборе святого Петра Юджи бредет, бесшумно передвигая тяжелые ноги, встречает взглядом безучастных святых и редких вечерних посетителей. Запах опускающихся сумерек проникает через открытые окна храма вместе с легкими дуновениями ветра. Яркий искусственный свет отражается от золоченных креплений, фресок, застывших в поднебесье, от выпуклых орнаментов розеток, врезанных высоко над головой, от ажурного витража с изображением взмывающего вверх голубя, посланника свободы и олицетворения святости души. Юджи ощущает образцовое спокойствие, идя навстречу центральному алтарю. В его голове святой апостол покорно принимает уготованную ему участь вместе с врезающимися в плоть гвоздями. Отрекшийся однажды от своего бога, он настоял на том, чтобы его распяли на перевернутом кресте, в противоположность своему учителю. Под ногами Юджи кровь мученика орошает белую сухую землю, как когда-то кровь посланника божьего омыла гладкую поверхность адамова черепа. Он ведет крепкими плечами и закидывает голову вверх, откуда на него смотрят сотни глаз, окидывая его тоскливыми, задумчивыми, скорбными, кроткими, покорными взглядами. Каждый из них кажется трогательно знакомым. Юджи благоговейно тянет уголки губ вверх, когда смеживает веки, и перед ними возникает четкий образ ледяных глаз. Вместе с ним на теле отпечатываются фантомные прикосновения. Его мысли предстают нагими и уязвимыми здесь, под тяжестью купола, почти превосходящего размеры свода Пантеона. Свет ламп ласкает его скрытые тенью одежды и кожи мышцы, и огнем начинают гореть те места, к которым прикасался обладатель глаз, вобравших в себя все льды мира. Юджи не скрывает, не утаивает ни одного осторожного прикосновения от обосновавшихся в полумраке купола созданий, чьи образы нашли пристанище на позолоченных фресках. Не видит нравственного уродства в близости двух отвергнутых миром существ. В его голове обессиленное тело мертвого апостола снимают с деревянного креста и оставляют лежать на примятой жухлой траве. А возведенные вокруг него стены храма хранят память о жизни и покаянии погрузившегося в вечный сон ученика небесной школы. Лестница, ведущая в нижние помещения, намекает о тени и холоде запечатанной гробницы, на входе которой ангелы забавно жмурят глаза, копируя человеческие улыбки. Парень поднимает веки, отчетливый образ пропадает, а вместо него предстает лик застывшего на одной из фресок Создателя. Он молчаливо смотрит с центра купола на стоящего под ним юношу. Их разделяют более ста метров, но Юджи кажется, что он улавливает даже отголоски мягкой улыбки, дарующей прощение каждому покаявшемуся. Но Юджи не нужно его прощение. Так получается, что необходимее всего из того, что могло бы быть ему предложено, он желает видеть беспрекословную нужду во взгляде голубых глаз. Потому что только с ней его мир приходит в относительный порядок. Они в Ватикане по личному приказу отца. Он в тихом пристанище небес по личной просьбе. Годжо ждет его в одном из номеров гостиницы, намеренно оставленный с мыслями наедине. Они приходит к единому выводу негласно, общаясь лишь невесомыми соприкосновениями губ и тел друг к другу, в один из непримечательных совместных вечеров. Этот вывод – приговор, вынесенный двумя отмеченными клеймом убийцы. Приговор, работающий в обе стороны. Зерно идеи, брошенное вскользь, случайно взрастает на почве мыслей, укрепляясь с каждым днем все сильнее. Юджи не видит смысла ей противиться. Он смотрит в округлые провалы глаз Вседержителя и не чувствует ничего, что сдержало бы бурю, зарождающуюся в его душе. – Твои апостолы, все те святые, что однажды отреклись от твоей веры, в конце концов нашли свое место подле тебя. Ты омывал их ноги чистой водой, ты принял острие копья, пронзившее твое тело, ты с покорностью слушал их слова отречения от тебя, – слова Юджи – кровоточащие раны, стигматы на руках и ногах всех известных ныне святых, – но нам нет места рядом с тобой. Мы всегда есть и будем лишь наедине с собой. Зло зарождается и умирает в одиночестве. Так что не носи по нам траур. Шепот Юджи тает в запахе горящих восковых свечей. Порывы воздуха доносят его до ушей не сдвинувшегося с места Создателя, до его немигающего взгляда. Юджи не знает, правильно ли обращаться к нему так, он не знает молитв, кроме тех, что были устремлены к нему самому теми, кому он выносил свой приговор. Шея затекает, и он помогает размять ее горячими руками. Довольно щурится, окидывая взглядом бесконечную роскошь пространства на прощание. Не винит в броском молчании здешних обитателей, знает, что мрамор слышит каждое слово. И направляется в сторону выхода.