то, что спрятано во тьме.

Запёкшаяся между пальцев и под короткими ногтями кровь не смывается. Или ему так только кажется? Юджи не знает и просто продолжает с необыкновенным остервенением тереть покрасневшие ладони друг о друга, игнорируя стягивающее низ живота непонятное чувство. Кровь. Она повсюду – во рту, на стиснутых зубах, на грязных ладонях, застыла ледяными каплями на нервно дёргающихся щеках, тёмных веках и грузно стучащем в груди сердце. Легче было бы перечислить, где её в этот момент не было. И Юджи действительно уже собирался заняться этим, только бы отвлечься от роя мыслей, осязаемо зудящих в черепной коробке. Но тут же бросил эту навязанную накатывающей истерикой идею. Убийца. Улыбка на губах ядовито спокойная, и, кажется, она – единственное, чему научил его Годжо, его самопровозглашённый учитель. Личный палач, вечно наблюдающий со стороны за предсмертной агонией своей жертвы. Ничего личного, Юджи-кун, всего лишь рабочий вопрос. Такова политика мира, в котором ты слёзно вымолил себе место под солнцем. Теперь бежать уже поздно. Острия старого ржавого капкана с металлическим скрежетом схлопнулись на щиколотке, заточив его тело в свои тиски навсегда. Смешно. Юджи до стягивающей боли в лёгких смешно наблюдать за собственным мнимым сопротивлением, которым он так желал поменять в этом мире хоть что-то. Потому что с самого начала его пути по этой дорожке, вытоптанной мертвенно-бледными ступнями сотни трупов незнакомцев, единственное, на что он был способен – смириться, наконец, со своей участью и взять в руки нож. Это было единственным, чего от него ждали в этом мире. Но кто бы из них знал, что отыгрывать роль беспрекословного убийцы Юджи начнёт с самих создателей этой кровавой пьесы? В животе неприятно теплеет, когда в воспоминаниях всплывает осмысливающий ситуацию взгляд Иори. – Не верил. Ты не поверил мне, – губы двигаются непроизвольно, рождая гортанный хриплый звук, что отскакивает от стен ванной комнаты, покрытых громоздкой белой плиткой. Юджи дышит глубоко и слишком громко для пустоты съёмной квартиры, а в нос бьёт фантомный запах заряженного оружия, на курок которого сегодня он нажал неоднократно. – А я добрался до тебя. «И не только до тебя», – Юджи помнит. Помнит, как направил металлическое дуло в сторону того, кто бросил в его руки задыхающееся тело Иори. В тот момент Годжо смотрел на него по-иному – будто сам не до конца верил, что Юджи примет такой «подарок», слишком уязвимо, слишком по-человечески. А Итадори и мысли не мог допустить, что откажется от предложенной возможности. Добрался. Он добрался до них. В одночасье, так неожиданно и спонтанно оказался прямо за спиной у постоянно преследующего его кошмара. Теперь он на своём месте, а, Иори?

***

– Сука, всегда это знал, – неловкий кашель разрывает глотку Иори, не давая договорить начатое. Он сплёвывает густой кровавый ошмёток Итадори под ноги и смотрит куда-то в сторону, устав уже держать голову прямо. – Всегда знал, что ты поймаешь меня только с его помощью. Он смеётся сипло, надрывно, демонстрируя окрашенные кровавой слюной зубы. Пытается сказать что-то ещё, но новый приступ кашля заставляет его заткнуться. Юджи его и не слышит. Перед глазами у него кровавое марево, в груди – отлаженно работающий сердечный механизм, а на затылке – боже, да когда же ты перестанешь уже прожигать в нём сраные дыры, блядский Сатору Годжо – очередной изучающий взгляд. Нет парню дела до бессмысленного блеяния, доносящегося снизу словно через непроницаемую стеклянную призму. Есть лишь иррациональное, выворачивающее суставы желание. Оно стягивает упругую грудь, сжимает обтягивающие лёгкие ребра и заставляет благим матом кричать в неистовстве где-то за кромкой подсознания. Это слишком. Всё это слишком для него. Где ваш хвалённый бог, когда он так нужен? Где этот сраный всезнающий выскочка, готовящий каждому из рода человеческого испытание тому по силе? Где он сейчас? Ах да, прямо у него за спиной. Обдаёт морозом своего взгляда напряжённые лопатки Юджи, и воздух между ними сейчас будто наполнен тысячей тупых, однажды нервно выброшенных в мусорное ведро медицинских игл, которыми ежедневно вспарывали себя тысячи клиентов уважаемого клана Ямагути-гуми. Что, Годжо, нашёл подходящее развлечение? Остальные боги ведь так же смотрят на них, не так ли? Столь безучастно, властно, снисходительно. Без ожидаемого отвращение или непонимания в глазах. Они сторонние зрители, не более, и жизнь для них ничто иное, как один из способов развлечения, не опостылевший за ту бессмысленную бесконечность, которую им приходится существовать. Так ведь, Годжо? И Юджи всего лишь становится неконтролируемо любопытно, до страшного колючего зуда в подушечках пальцев интересно узнать – продолжит ли Годжо смотреть на него так, если он хладнокровно нацелит дуло его пистолета на прикрытый знакомой белой копной волос лоб? Туда, где меж редких бровей привычно морщит бледную кожу хмурая складка. – Какого?.. – кажется, Иори готов был ко многому, но то, чем решила в последний момент побаловать его судьба, превзошло все его самые смелые ожидания. Он всё ещё пытается сфокусировать зрение на парнях, молчаливо стоящих в нескольких шагах от него, но тут из его рта вырывается неоднозначных хриплый звук. Он смеётся. Точнее, его глотку разрывает мерзкий хрип, едва ли напоминающий привычный человеческий смех. – Вот те на!.. Годжо! А мальчонка-то, оказывается, не промах, – его рука с силой ударяется о пыльную сухую землю, и раны на ней вновь начинают кровоточить, но Иори плевать на это. Он всё ещё надрывно хохочет, в перерывах между ужасающим кашлем не забывая высказаться, выплюнуть копившийся годами яд. – Блять, а этот сучонок знает толк. Маленькая мразь!.. Только что-то долго до него доходило. Эта насмешливая интонация в голосе Иори обращает на себя внимание Юджи, заставляет вслушаться в сказанное. Его рука всё ещё вытянута в сторону так же застывшего метрах в двух Годжо, но тело ничем не выдаёт, что ему интересна бессмысленная болтовня соклановца. – Дошло, наконец, щенок? – холодная усмешка застывает на разбитых губах Иори, как неуместное воспоминание из недосягаемого прошлого. Она здесь лишняя, но в то же время и необъяснимо кстати. Иори знает, что для него это конец, можно было не строить скрупулёзно планы на долгое счастливое будущее, ведь сейчас только с прошлым было связано его настоящее. Поэтому и продолжает говорить так не надумано серьёзно. – Дошло, да? Кто тут настоящий монстр. Дошло, да. Вот только жаль, что Иори ещё этого не понял.

***

Оглушительные выстрелы, клеймом оставленные в памяти, заставляют Юджи вздрогнуть. Он всё ещё в каменной клетке ванной комнаты, стоит, опираясь покрасневшими от холода воды руками о темнеющий борт раковины. Но мыслями он навсегда запутался в ворохе нескладных воспоминаний, напоминающим ему о безжизненном взоре соклановца, чей блеск он уничтожил собственными руками. Что это? Осязаемое чувство страха, заставляющее его израненные руки нервно дрожать, в одночасье отступает, стоит Юджи в который раз прокрутить ход недавних событий в памяти. Что меняется в этот раз? Что заставляет щёки окраситься в лихорадочный румянец, а глаза налиться нездоровым красноватым блеском? Новое непонятное чувство волной накатывает на его обессиленное тело и, как море разбивается о прибрежные камни во времена безжалостного шторма, бьётся о его сердце. Но не ломает его, как ожидалось, а, наоборот, странно заполняет его онемевшие конечности и больную голову. И давнее желание, казалось бы, навсегда похороненное в каменном песке под километрами бушующей воды, с корнем вырывается из своей импровизированной тюрьмы и оказывается великодушно преподнесённым беснующимися волнами прямо к ногам Итадори. У Юджи болят зубы, и горькой кровавой слюной пропитаны дёсны. У Юджи в голове знакомые демоны разрывают в клочья его мерзкую ненавистную семью. И у Юджи нет желания их останавливать. Потому что кто-то смутно знакомый совершенно по-новому смотрит на него из отражения в зеркале. Вероятно, это он был знаком с тем Годжо, что сейчас беззастенчиво хлопнул тяжёлой металлической дверью, входя в чужую квартиру как в свою, а не тот Юджи, что был здесь несколькими минутами ранее. Виски стягивает судорожной болью от всех этих раздумий, и Юджи просто спешит встретить долгожданного гостя, срываясь с места. – Давай! – его хриплый голос неожиданно переходит на противный крик, от которого у Итадори самого вянут уши. Но сейчас лицезреть перекошенное усталостью лицо старшего ему приятнее всего. Какое-то извращённое наслаждение – видеть непривычно нахмуренные светлые брови и иметь возможность усугубить ситуации ещё больше. Это даже можно было бы назвать долгожданной властью, если бы только Юджи сам прекрасно не понимал всю её иллюзорность. – Давай, рассказывай. Парень не видит смысла произносить вслух то, что они оба по сотни раз проговаривали каждый сам у себя в голове. Он знает, какие мысли бесновались в голове Годжо, когда тот сам впервые выстрелил в живую мишень. В тот день, когда он впервые убил человека. – Давай же, я жду, – голова Юджи нервно дёргается, когда он не получает желаемого ответа. Он неотрывно следит за каждым скупым движением старшего, и его терпение вмиг лопается, когда он понимает, что может остаться вообще без ответа, если всё так и продолжится. Но ничто не мешает ему самому озвучить когда-то одолевавшие Годжо мысли. Потому что он знает их. Потому что сам чувствует сейчас тоже самое. – Оцепенение. Ты сам не до конца верил в то, что произошло. Потому что всё было слишком похоже на сладкий тягучий сон, который ты видел не раз и не два. Сомнение в реальности происходящего, – он бессвязно расшифровывал когда-то одолевавшие старшего чувства, и в то же время обличал собственные. Как зверь готов был растерзать самого себя, только бы сбросить оковы, которые он сам же нацепил на себя. – А потом ты почувствовал удар. Как будто отрезвляющий. Это была не хлёсткая пощёчина задетого жизнью, обидевшегося на неё, а скорее – сносящий с ног удар падающей с высотки арматуры. И он разнёс тебя в щепки, – парень сам не заметил, как издевательская улыбка появилась на его губах. Как нечто запрещённое, неправильное и оттого ещё более притягательное. – И тогда ты, наконец, поверил в ту реальность, к которой так долго готовился. Ты почувствовал мерзкий запах их прогнившей крови, увидел их бессмысленные попытки сбежать, вообразил, как ненавистно они будут смотреть на тебя снизу вверх, клясться в том, что разорвут тебя на части, если ты, шваль, ещё хоть раз посмеешь себе направить в их сторону дуло пистолета. И как в конечном итоге они беспомощно будут валяться в твоих ногах. Унизительно сдавшись твоим прихотям. «Я знаю, я знаю, я знаю, я знаю всё, о чём ты думал. Не могу не знать.» Прерванный тишиной собственной квартиры, Юджи заткнулся. Улыбка больше не обжигала едким издевательством его губы. Поселившаяся однажды в этих серых стенах пустота, неминуемо проникла и в его прожжённое сердце. Годжо неподвижно стоял в нескольких шагах от него и будто сам не хотел нарушить напряжённую тишину, лишь невесомо моргая. Все мысли были сказаны за него, так, кто он такой, чтобы сметь им воспротивиться? – Но я не понимаю, – шёпот Юджи слишком громкий, слишком предсказуемый. Взгляд его упрямо упирается в еле заметную затяжку на чистом бледно-сером ковре. Не смотрит. Иначе голос опять сорвётся. – Я не понимаю, как ты это сделал? Как делаешь это до сих пор? Мучимый одним единственным вопросом, он, кажется, начинает гореть изнутри. Мягкие стенки желудка бьёт огненным импульсом, который поднимается всё выше, заполняя лёгкие, сердце, трахею. Но Юджи до последнего не чувствует запах горячего пепла. Отказывается чувствовать его. – Отвечай, – и голос его холоден, безразличен к чужим чувствам. Особенно к чувствам Годжо, которые у того, к несчастью, имелись. – Как ты с этим справился? – Я не знаю, – к удивлению Юджи произносит тот. Годжо как-то несвойственно обречённо качает головой и скрещивает руки, продолжая стоять к Итадори вполоборота. – Я не знаю. – Ложь. Ты врёшь. Я знаю, что врёшь. Если бы ты не знал, меня бы здесь не было. Никого бы из них сейчас не было, – мальчишка и сам не понимает, откуда в нём столько резонансной уверенности в собственных словах. Откуда такое безапелляционное умение читать человека, стоящего сейчас с ним в его квартире. Но он просто знает. – Потому что ты бы всех убил. А оно сжирало тебя столько лет – это чувство, это желание, которое ты как-то смог сдержать, смог подавить эту гниль, что уже погубила всех их!.. Так отвечай же: как ты с этим справился? В ответ Юджи лишь вязкая наощупь тишина. И тогда его терпению приходит конец. Копившаяся всё это время злость вырывается из него прицельным размашистым ударом сжатого кулака, увесисто встречающимся с бледной кожей скулы старшего, который даже не сопротивляется. Годжо лишь отступает на шаг назад, заваливаясь в сторону от неожиданного выпада, и ведёт тонкими пальцами по месту удара. – Говори! Что всё это время сдерживало тебя? Что не даёт тебе сорваться и уничтожить их всех? – удар за ударом Юджи оттеснял старшего к панорамному окну, не замечая кровавых мозолей на руках, что только перестали кровоточить после недавней их встречи с Иори. Плевать. Ему уже было плевать на ответ, который он никак не мог выбить из Годжо. Плевать на то, что тот мог ему сказать. Сейчас он хотел лишь одного – дать свободу чувствам, что до боли заполонили его грудь. – Что это?! Отвечай. Иначе я убью их вместо тебя! – Это был ты. Слова старшего, сказанные в момент отчаянья Итадори, звучат для него как приговор. – Что? – коротко произносит парень и с видимым трудом сглатывает, чувствуя, как тяжелеющий в глотке ком ползёт всё ниже и ниже, попутно раздирая стенки горла. – Повтори. – Всё это время это был ты, – Юджи не послышалось, но в голове его сейчас такая удушающая злость, что он хотел бы ослышаться. Хотел бы никогда не услышать ответ на свой вопрос, чтобы мир, наконец, стал хоть чуточку проще. Чтобы сейчас руки его превратили знакомое бледное лицо в грязное болезненное месиво, выместив все накопившиеся страхи на одного человека. Потому что так было бы проще! Вот и всё. Но вместо этого он вновь слышит безэмоциональный голос старшего. – Ты и только ты. Мысли о тебе отрезвляли. Будто приводили в сознание. Каждая моя мысль о них заканчивалась тоб-… – Заткнись. Хватит лгать, – смешно, Юджи смешно, и желание истерично рассмеяться до болезненных колик в животе растёт с каждым сказанным Годжо словом всё сильнее. На что он только надеялся, спрашивая его о чём-то? Сатору Годжо не имел дурной привычки раскрывать свои истинные чувства и мотивы. И в чём-то он, вероятно, не мог сознаться даже себе самому. – Всё сказанное тобой ложь. Вся твоя жизнь – одна сплошная ложь, Годжо. И если ты собираешься сейчас сказать, что мелкий неумелый мальчишка, который однажды свалился тебе на голову, всё это время имел такую власть над тобой – я тебе не поверю. Кажется, раньше им действительно не было необходимости силиться заглянуть друг другу в глаза, чтобы понять обуреваемые чувства, но сейчас, как бы Юджи ни старался, как бы ни пытался считать мысли старшего по его жестам или мимике, ничего не получалось. Годжо стоял в шаге от него, пряча за плечами бледные огни живущего за окном города, и ничем не смел выдать себя. – Я впервые убил человека в тот год. Казнённый за неповиновение. Он стоял передо мной на коленях, измученный скорее их жадными взглядами, чем моими беспрерывными пытками, – тихий голос Годжо обволакивает, уводит куда-то далеко в прошлое, в котором Юджи никогда не было. Но он будто и не слышит его, только старается заставить руки не дрожать. – Удар, да? Да, наверно, это можно было так назвать. Будто мимо несущийся локомотив снёс меня на всей скорости. Тогда я и почувствовал впервые, что могу убить их. Что-то глухо отзывается внутри Юджи в ответ на услышанное. Мягко гладит наждачной бумагой стенки сердца. Одобрение? – А потом банда Иидзима-кай устроила массовый террор в нашей токийской части, разбомбив несколько станций метро, один из бизнес-центров и больницу, в которой когда-то числился Итадори Васуке, – знакомое имя из прошлого, которое Юджи заручился никогда не вспоминать, наотмашь резануло расслабившееся сознание. Но именно оно заставило парня прислушаться к словам старшего, когда тот в свою очередь вдруг резко поднял белобрысую голову и с необъяснимым вызовом уставился на него. – И вновь бесформенная груда трупов, опять смердящий запах крови на руках. Тогда-то я и подумал, что это знак. – Знак? – слушать чужую исповедь становилось всё невыносимее. Но Годжо было уже не остановить. Парень с мерзким чувством осознания этого наблюдал за тем, как старший медленно уменьшал расстояние между ними. – Да, знак. Еле различимый щелчок пальцев в темноте, который отвлёк меня от посторонних мыслей. Когда ещё, если не сейчас? Когда вокруг такая неразбериха, – растягивая слова, он продолжал вспоминать события того вечера и приближаться к не сдвинувшемуся со своего места Юджи. – Дорога после взрыва вся была усыпана бетонными глыбами, а в воздухе до сих пор стояли облака не осевшей на землю пыли. Кто заметит, что на пару членов группы вдруг стало меньше? Они оба были там тогда. Видели происходящее своими глазами. Но совсем разные мысли посещали их в одно время. Годжо хотел убить как можно больше. Забрать столько жизней, сколько бы у него вышло. Вынести приговор провинившимся по его собственному уставу. «То Бог вершил свой справедливый суд над каждым, кто усомнился в его правоте.» С губ Юджи вдруг сорвался короткий смешок, заставивший старшего остановиться. – И ты собираешься сказать, что в тот злополучный день, когда все обстоятельства были на твоей стороне и возможность избавиться от части из них была предоставлена, тебе помешал какой-то незнакомый мальчишка? – Когда я разобрался с одним из нападавших, и у меня на пути появился ты, я увидел в тебе нечто знакомое. Ты бессмысленно орал мне что-то в лицо и чуть ли не до хруста костей прижимал к себе ту безвольную пигалицу. Я не знаю, что это было, но что-то знакомое. Как будто из недосягаемого прошлого. С дури я хотел пристрелить вас обоих там же, но не смог. Веришь или нет, пальцы свело от страха, и я никак не мог спустить курок, – Годжо приблизил грубую ладонь к глазам, рассматривая или, возможно, вспоминая те ощущения. – Замолчи, – что-то в его взгляде насторожило Юджи, и он почувствовал сковывающий конечности холод, потому что впервые допустил мысль, что всё сказанное старшим может оказаться правдой. – Я не желаю этого слышать. – Почему? Ты ведь сам просил рассказать, что меня сдержало тогда и сдерживает до сих пор, – Годжо смотрел насмешливо, в своей обычной манере, расслабленно и привычно высокомерно чуть прикрыв глаза. Юджи всё это не нравилось. – Да, просил. Но я не верю не единому твоему слову. В тебе нет чувств, и вот это правда. Как и то, что ты бессердечная шавка семьи Зенин, способная убивать хладнокровно по приказу. Вот, что правда. А не то, во что ты хочешь заставить меня поверить. – Да плевать я хотел, веришь ты мне или нет. Тусклые огни рекламных баннеров, установленных на крыше соседней многоэтажки, освещали Годжо со спины, оставляя лицо в неприветливом полумраке. Юджи видел лишь темнеющие следы кровоподтёков у губ и носа того, неотрывно следя за действиями старшего. Что-то в напряжённом теле вдруг поменялось, и Юджи знал – пропусти он хоть малейшую деталь сейчас, и он труп. – Мне плевать, Юджи, – говорит и сам тянет уголки губ вверх, обманчиво добродушно улыбаясь, скалясь как-то по-хищному. – И как оно? Думаешь, круто, наконец, оказаться правым? Сколько раз ты представлял этот наш разговор у себя в голове, а? Бедный мальчик, воображаю, сколько мыслей рождалось в ней, а случая высказаться всё никак не представлялось. – Годжо как-то жалостливо тянул слова, театрально хмуря брови и одновременно разглаживая пальцами складки у переносицы. – Но вот случай и подвернулся. Ты рад? У Юджи радости полные штаны, но оповестить об этом старшего он не спешит, холодно смотря на того в упор. Его зубы сжимаются сами по себе, когда он слышит в голосе Годжо это неприкрытое ничем издевательство. – Будешь продолжать смотреть на меня так, будто готов вскрыть мне шею канцелярским ножом, я тоже перестану себя сдерживать, – тихий поучительный шёпот врывается в сознание Юджи, когда он мысленно начинает отсчёт от одного до десяти. Ведь так люди обычно справляются с накопившейся ненавистью в сердце. Но, твою мать, скажите, помогло ли это кому-нибудь хоть раз? – Ах да, в твоём случае это же скорее ножницы, да? Они оба определённо из разных миров, но совершенно об одном. И это раздражает Юджи ещё больше. – Что ты там говорил? Что-то про нездоровое желание засунуть папочке дуло пистолета подальше в глотку, или как оно там было? Извини, память неважная, – в голосе Годжо яд, который растекается по его венам, но каким-то чудесным образом не убивает того, а, напротив, подпитывает тело, разгоняя кровь. – Каково было смотреть на Иори сверху вниз? Внезапный вопрос выбивает у Итадори воздух из лёгких. Он резко поднимает голову, вглядываясь в лицо старшего, но находит там отражение какого-то непонятного чувства, отдалённо напоминающего… понимание? – Ты уже успел мне в красках расписать свои чувства поэтапно, конечно, но меня интересует другое, – взгляд Юджи следит за тем, как язык старшего неспешно проходится по разбитой губе, смачивая слюной засохшие на ней капли крови. – Понравилось слышать этот характерный хруст, когда твои руки ломали его кости? Представляя в голове, как он проделывает подобное с твоей ненаглядной сестрёнкой, вдавливать в землю подошвой ботинок его грязные беспомощные пальцы. Понравилось? Увидеть, как беззвучные слёзы застыли у него на щеках как у пятилетнего ребёнка. Дыхание Юджи участилось от одного упоминания недавних событий. И сейчас его уже мало интересовало, когда Годжо успел подобраться к нему близко настолько, что мог рассмотреть увеличивающиеся с каждой секундой чёрные зрачки его глаз. – Так каково было так смотреть на Иори? Что-то происходило. С ними ли двумя или только с Юджи – этого парень не знал. Но что-то происходило именно сейчас, в эту минуту, в этой квартире. То, отчего коленки вмиг сковал мерзкий холод, и Юджи начал сомневаться в собственной способности выстоять под натиском молчаливого взгляда старшего. – Что молчишь? Минутой ранее тебя было не заткнуть, – Годжо будто раздосадован нежеланием парня отвечать на его вопросы. Но так кажется только на первый взгляд. Когда уличный свет падает на лицо старшего, Юджи видит лихорадочный румянец на щеках того, вдруг понимая, что белобрысого крайне забавляет эта ситуация. – Знаешь, а мне понравилось наблюдать за вами. Юджи знает это. Точнее знал с самого начала. Как и то, что именно Годжо станет свидетелем его окончательного падения. Сделать финальный выстрел тогда было равносильно убийству самого себя. – Дороги назад больше нет, Юджи, – голоса в голове оживляются, бесятся как черти на пиршестве у своего хозяина, наотмашь бьют по вискам изнутри черепной коробки. И Юджи готов в исступлении наорать на них, чтобы заткнулись, чтобы Годжо выметался из его квартиры, жизни, чтобы, открыв однажды глаза, увидеть смиренную толпу окровавленных трупов навязанной ему семьи. Но Итадори не делает ровным счётом ничего. И когда грубые руки старшего мёртвой хваткой вцепляются в его щёки, заставляя смотреть точно в ледяные глаза, парень не дёргается, лишь рвано дышит через нос, вдыхая густой горький воздух квартиры. – Только не для нас. И Юджи не успевает уточнить у самого себя, когда это появилось это ироничное, до колик в животе смешное слово «нас» в его жизни, когда тело неожиданно уверенно поддаётся вперёд. Дальнейшее назвать поцелуем крайне сложно или даже почти невозможно, потому что губы Юджи просто натыкаются на огрубевшую кожу лица старшего, просто чувствуют под собой несколько влажный кровавый след, просто греют собой охлаждённые ночным воздухом кончики чужих губ. Удивительно, но лишь этот момент его жизни кажется сейчас Юджи простым. Особенно, когда эти чужие губы накрывают в ответ его собственные. Это секундное замешательство, это вечное помешательство, на которые они обрекли каждый сам себя, когда столь легкомысленно, болезненно-стремительно ворвались в жизни друг друга, беспощадно не оставив путей отступления. Это жестоко, бесчеловечно, но, чёрт бы побрал весь этот мир, по-другому ни один из них не умел. Это Юджи понимает, когда Годжо бездумно вдавливает свои кровоточащие губы в его. Жадность ли это в своём истинном проявлении заставляет беловолосого сминать неожиданно мягкую кожу? Или то природная сущность ненависти тянет Годжо на дно, когда он до боли прикусывает мальчишечьи губы? Касание за касанием, чувство за чувством и недостаток воздуха в лёгких становится в одночасье единственной проблемой, волнующей Юджи сейчас. Но он не спешит её решать. Тугой узел стягивает грудь от кислорода, которого там нет, и Юджи чувствует, как начинают неметь ноги. И, может, упасть сейчас замертво будет самым подходящим решением. Но сделать это ему не даёт хриплое дыхание напротив. Годжо дышит тяжело, отрывисто, будто у них сейчас тренировка в самом разгаре, а не их обоих ведёт от взглядов друг на друга. «Сумасшествие. Безумие в чистом виде.» – А ты что же, тешил себя иллюзиями, что хоть кто-то из нашей долбанутой семейки имеет свойство быть нормальным? – Юджи пора бы уже научиться держать мысли в пределах своей головы. А Годжо – научиться держать собственное либидо под контролем. Итадори раздражённо вздыхает, когда пальцы старшего жёстко проходятся по его скулам, грубыми движениями сжимая подбородок и вынуждая приоткрыть рот. – Давно уже стоило понять: не они сделали тебя таким – а они приняли тебя в семью, разглядев твоё безумное начало. Юджи слушает его и одновременно ощущает, как чужой горячий язык проходится по линии его скулы, неожиданно осторожно ведёт влажную дорожку к его приоткрытым губам. И чувство мерзости, отвращения должно захлестнуть всё его тело от каждого фантомного прикосновения. Должно же, да? Вот только оно упрямо поддаётся вперёд, и объяснять причину такого поведения Юджи не спешит даже самому себе. Ярость между ними электризует воздух и давит со всех сторон, будто каменной стеной выстроившись прямо перед каждым из них. Юджи кажется, протяни он сейчас руку и ощутит её отталкивающе ледяную поверхность. И он тянет чуть дрожащую руку ей навстречу в попытке успокоить взбесившееся сердце. Но вместо ожидаемого холода его ладонь обжигает тепло тела напротив. Годжо ведёт себя настороженно, будто готов в любое мгновение свернуть Юджи шею. Сжимает своими уродливыми пальцами его плечи, до синяков впиваясь ногтями в кожу, будто предостерегает – один неосторожный взгляд, и Итадори труп. Будто, будто, будто… И Юджи только за эту осторожность старшего готов выпустить тому кишки. Осмысленная ярость толкает его тело вперёд в ту же секунду, заставляя своими губами найти чужие и впиться в них. Теперь холода нет ни поблизости, ни в мыслях. Только неуёмное желание сломать, разрушить, разбередить зажившие раны прошлого, вскрыв мозолистую кожу, сделать просто по-человечески больно. Хотя бы физически. И сейчас они оба знают, что Юджи на это способен. Секунда и пальцы Итадори тянут ворот рубашки старшего на себя, притягивая того вплотную. Но Годжо, кажется, был готов к такому повороту событий, не давая парню перенять инициативу, по инерции толкая его за собой и с силой впечатывая в стену. Болезненный стон, вырвавшийся из уст мальчишки, для Годжо как самая желанная награда. И он нервно тянет уголок кровоточащих губ вверх, когда Юджи размашисто проходится по ним языком. Это провокация, и Годжо совсем не против повестись на неё. Оказавшись придавленным телом старшего, Юджи ощущает себя странно. Сейчас в его мире нет таких чётких понятий как приятно и омерзительно, правильно и аморально. Но есть желание быть притиснутым к чёртовой стене, желание вспороть грубую кожу на плечах Годжо, уловить металлический запах чужой крови на своих губах. Желание заставить быть невообразимо близко. Спустя мгновение Годжо с удивлением обнаруживает, как пальцы Юджи неловко притягивают его бёдра к себе за пряжку ремня. Чужое возбуждение, упирающееся ему в промежность, ощущается до одури горячим и таким до искр из глаз правильным, что мужчина не выдерживает, в следующую секунду с гортанным рыком впиваясь в крепкие бёдра Итадори, притискиваясь к ним пахом. Юджи хрипло стонет, когда чувствует, что возбуждён далеко не он один. И чувство – мерзкое, требовательное, инородное – медленно движется внутри его тела, заражая немеющие конечности, распаляя мысли и голову. Это голод разливается по его венам. Движется вместе с руками Годжо, до боли стискивающими его бока. Боль разливается по всему телу от любого прикосновения старшего. И в голове рождается мысль – иначе и быть не может. Боль предначертана каждому из них, она то единственно верное, что связывает их тяжёлой металлической цепью каторжников. Боль – их обоюдное согласие на сосуществование. Поэтому Юджи себя не сдерживает, когда одной рукой с чувством стискивает белые волосы на затылке и оттягивает те, заставляя Годжо поднять глаза, а второй – бездумно притягивает к себе его тело за металлическую пряжку, до покраснения впивающуюся ему в низ живота. Боль отрезвляет их обоих, и они в одночасье ловят взгляды друг друга. Годжо даже не шипит от сковывающего мысли движения у себя на затылке, мозолистой рукой подцепляет ладошку младшего и ведет ее к своим губам, не прерывая зрительного контакта. Юджи как в наркотическом трансе наблюдает за тем, как чужие губы обхватывают кончик указательного пальца, ведут дорожку влажных поцелуев к основанию и переходят на внутреннюю сторону ладони. Годжо непозволительно нежен, полон неизвестного чувства и осторожен – у Юджи челюсть сводит от одного вида на это убожество. – Мне разбить тебе нос о колено, чтобы ты перестал мучиться иллюзиями о том, что между нами сейчас происходит? – слова слетают с языка в тот момент, когда большой палец его руки оказывается во рту белобрысого, недвусмысленно оттягивая край окровавленных губ. Юджи потряхивает от осознания, чьими руками эта боль появилась на вечно довольном жизнью лице. Никто больше не посмел бы так прикоснуться к Годжо. Это колющее в районе сердца чувство вседозволенности опьяняет, дурманит голову. Заставляет хотеть необдуманно большего. И Юджи до посинения в сжатых руках злит, что в темнеющих глазах старшего он находит отражение собственного желания. Годжо молчит, языком проталкивая палец глубже в свой бесконечно болтливый рот, вбирает его до основания и с силой прикусывает. Это длится бесконечно длинное мгновение, по истечение которого Юджи чувствует резкое движение между своих ног. Каменное бедро старшего раздвигает его непослушные колени в стороны, притираясь еще ближе. А в глазах беловолосого колючими осколками застывает немой вопрос. Юджи находит забавным читать глухую просьбу, пропитавшую тело Годжо вплоть до мокрых костей. Забавно то, как безучастный, равнодушный до людских жизней бог просит разрешения у него, смертного. И еще любопытнее становится столкнуть его с немыслимым. А что, если он это разрешение не получит? Губы Юджи плавятся в разъедающей горечи злой улыбки от ударившего в голову чувства, и он резко вдавливает лопатки в стену за спиной. Откидывает шальную голову назад и с нескрываемым любопытством следит за реакцией старшего, когда толкается бедрами тому навстречу. Первый толчок оседает густым пеплом в темнеющих глазах Годжо, застывшего на чертово мгновение. Он не смеет и на сантиметр сдвинуться в сторону, обеспечивая как можно больше точек соприкосновения с телом, столь откровенно игнорирующим все его желания. Второй плавный толчок приводит в движение насильно перехваченные мысли, и Годжо силится привести их в порядок, но осознание ситуации и начавшая сбоить выдержка безвозвратно разбиваются вдребезги, когда до слуха доходит чужой глубокий стон. Рука Юджи все еще лихорадочно сжимает горячую скулу старшего, большим пальцем надавливая в угол губ, размазывает слюну по коже и как бы предостерегает любые действия со стороны Годжо. Стон слетает с его губ непроизвольно на третьем толчке, и собственное самолюбие тешит дернувшееся ему навстречу тело белобрысого, но замершее в ответ на молчаливый колкий взгляд, который бросает на него Юджи. – Каково это бессильно умирать в мире, наградившем тебя комплексом бога? – воздух вокруг них тяжелеет, сгущается так, что Юджи хочется провести по нему горячим языком, резанув мягкие ткани о острые края. Но он только смотрит в полные напряжения глаза старшего. Смотрит. И смотрит. – Если именно это заставляет тебя смотреть на меня таким взглядом, – секунда их настоящего соразмерна пытливой бесконечности, время вновь сбоит и заставляет их тратить друг на друга неприлично много мгновений, – то вполне сносно. В голове Итадори пустота руководит дерганными движениями рук, грузно опустившихся по обе стороны от его тела. Бессилие почти полюбовно оглаживает его немеющие конечности, и это похоже на то, что Годжо необходимо было в этот момент сильнее горького воздуха в легких. На сдавшееся в его власть разрешение. Глаза его расширяются от осознания чего-то непредвиденного, а томящееся в груди желание заволакивает собой сознание, когда он, не тратя больше ни секунды, обрушивает свое лицо в направлении Юджи. Юджи, покорно застывшего в ожидании горячих губ на своей коже, тихо, почти незаметно позволяющего с придыханием вобрать соленую кожу губами, зубами, всем своим оголодавшим естеством. Никто из них не произносит больше ни слова. Желание сворачивает кровь в венах, и Итадори слышит лишь приглушенное дыхание помешанного Годжо в районе своей шеи. Он подставляется, отклоняет пустую голову назад и бездумно тянет уголки губ вверх, когда понимает, как сильно рвет крышу старшему от его действий. А Годжо почти задыхается, впитывая запах пыли и морского бриза, въевшихся в кожу под его губами. Клещами впивается в крепкие бедра и закидывает каменное колено себе на талию. Возбуждение, накрывшее низ живота волной боли, ядовито растекается по всему телу, отчего его белая кожа начинает гореть. Юджи нетвердо стоит на одной ноге, придавленный к стене напряженным телом, его жаром и покидающим квартиру здравомыслием. Краем сознания лишь улавливает звук расстегивающейся молнии, но даже не пытается опустить голову в сторону ширинки, отдаваясь воле хаоса чужих рук. А пальцы Годжо – такие несуразные, слишком длинные, угловатые, нервно дрожащие при каждой набатом стучащей в голове мысли – знают свое дело, нетерпеливо приспускают мешковатые джинсы парня и одним движением накрывают горячее возбуждение. Это похоже на удар электрического тока. Один удар – один молниеносный стук неспокойного сердца. Юджи шипит в ответ на это прикосновение, пропускает воздух сквозь стиснутые до боли зубы и втягивает его обратно через нос. Виски нещадно сдавливает колючей болью, а стенки носа улавливают оставленный в воспоминаниях запах. Кислый запах пота, пропитавший одежду и горящую кожу, приевшийся аромат кровавой россыпи под ногтями, дорожной пыли и металла, запах пороха, животного страха и желания. Среди них есть еще один, но Юджи упорно пропускает его, игнорирует до последнего, воротит нос, задерживая дыхание. Потому что он один способен вернуть его туда, откуда он сбежал при первой же возможности, оставив распростертое тело соклановца на волю молчаливому божеству. Этот запах не остался отпечатком на его куртке, бурой кровью под его ногтями. Он эфемерен, невидим для человеческого глаза, он есть клеймо внутри его черепной коробки. След, спрятанный под его кожей, минуя живые вены и капилляры, обосновавшийся в его трухлявых костях, гнилых, забытых. Запах, осевший ядовитой сладостью на зубах, припадающий мертвым поцелуем к внутренней стороне щек. Запах смерти. Смерти его собственной и тех, на кого пал его взор. Как только Юджи чувствует его, спокойствие души внезапно замирает где-то в районе груди, и больше походит на пробуждение. Будто все предыдущие мгновения его жизни были ничем иным как сном. Подобное описывают в книгах, и Юджи готов истерично засмеяться с абсурдности происходящего, когда понимает, что все еще возбужден. С его молчаливого позволения руки Годжо не останавливались ни на секунду тех размышлений, что тяготили Итадори последние пару секунд. Оставленный без присмотра, беловолосый парень успел утонуть в омуте собственных ощущений пару десятков раз, неизменно выплывая на поверхность в самый последний момент. Юджи ведет взглядом в его сторону и понимает, что головка чужого члена упирается в нижнюю часть его живота, пачкая редкие волоски смазкой. Он не выдерживает, поднимает глаза на лицо старшего и застывает. Мускулы Годжо мелко подрагивают, белые брови уязвленно нахмурены, губы приоткрыты. Он жмется к лбу Юджи своим, вдыхая знакомый запах его тела так сильно, будто ни один последующий вдох не может насытить его помутившееся сознание. Сейчас он меньше всего походит на то хваленное безучастное божество, каким представлялся Юджи до этого. Но то, что он видит сейчас, отчего-то не отталкивает. Юджи находит притягательной саму мысль его влияния на этого человека. Потому что именно она становится единственно доступной им сейчас истиной. Они обоюдно принимают ее как должное, когда пальцы Годжо рванными движениями начинают надрачивать стоящий член Юджи, с пошлым звуком размазывая смазку по всему стволу. Движения вверх-вниз, острое удовольствие, граничащее с болью, занимают остатки мыслей Итадори, и Годжо ловит каждую ответную реакцию на его прикосновения. Читает тело зажатого между ним и стеной парня как последовательную инструкцию и неприкрыто млеет от того, что ему в одночасье стало позволено. Голову ведет от картины, представшей перед ним. Лихорадочный румянец затуманивает сознания, прикушенные от желания губы не дают блуждающему взгляду отвлечься от себя. Его член дергается на каждый призывный глухой стон, которым сопровождаются торопливые ласки беловолосого. Он не спешит трогать себя, его удовольствие концентрируется в чужих рванных вздохах, которые он ловит кровоточащими губами, сминая рот Итадори в смазанном поцелуе. Юджи перед его глазами, в стенках его носа, под подушечками его пальцев, застывает воспоминанием в его смятых волосах и в болезненно назревающих гематомах на скулах. Его запах обволакивает, оттесняет от реального мира, в котором они оба нежеланные гости. Все это причиняет немыслимую боль. Все это его единственное удовольствие. Его спасение. От самого себя и рек крови, в которых он бессознательно пророчил себе утонуть. Годжо эгоистично цепляется за него, до потери сознания и критично замедлившегося пульса не способен отпустить свою последнюю надежду на спасение. Его руки и мысли уподобляются витиеватым изгибам змей, оплетая и стягивая конечности парня, каменным изваянием застывшего подле него. И предастся смерти каждый, кто этому воспротивится. Он слишком долго был в плену прожорливой тьмы, чтобы упустить этот шанс. Годжо делит этот голод на двоих, отдает все, что преподнесла ему жизнь в угоду безликому существованию, и ждет. Он непривычно нерешителен, по-особому тих. Он все еще не до конца уверен в том, что образовавшуюся пустоту будет, чем заполнить. Что Юджи согласится заполнить ее собой. Но в тот момент, когда чужая рука тянется к нему и призывным жестом обхватывает его налившийся кровью член, все его естество прошибает ударом молнии. Юджи дотрагивается до него. Его рука дрожит от переполняющих чувств, он не до конца понимает, что именно хочет сделать, но отступать не намерен. Он случайно ведет коротким ногтем по сочащейся головке и пропускает через себя мелкую дрожь одобрения, когда Годжо потряхивает в ответ на это действие. Они снова встречаются взглядами, вновь друг напротив друга, друг в друге, полностью, безоговорочно. Лишь они и те уродливые обстоятельства, связавшие их воедино. Юджи смелеет, захватывает в кольцо ствол беловолосого и развязным движением ведет вниз к основанию. Его рука горит, отвратительный, изуродованный мизинец – явление его безграничной тупости и неотвратимости наказания – неловко спрятан от ледяных глаз. Годжо тянется вслед за ним, обхватывает чужую руку, направляет, задает необходимый им обоим темп. Движения скомканы, но беловолосый позорно готов спустить от одной лишь мысли, чья рука сейчас ласкает его горячее возбуждение. Эти образы навязчиво лезут в голову, отвлекая от спешных толчков, но Годжо прикрывает глаза, сосредотачиваясь на единственно важном сейчас. Объятое похотью сознание планирует довести дело до конца или же предлагает альтернативу рухнуть замертво в противном случае. Юджи сипло вторит его желанию, толкается в чужую руку. Неожиданно сильно сжимает член белобрысого у основания и слышит прерывистый вдох, сорвавшийся с окрашенных кровавой сеткой губ. Каждое их совместное мгновение сопровождает боль, растворившаяся в густом удовольствии. И это кажется максимально правильным. – Я скажу тебе остановиться – ты остановишься. Слова слетают с языка Итадори четко, еле слышно. Но сам он мало ведает о том, что говорит. – Я скажу упасть ниц – ты это сделаешь, – Годжо поднимает на него глаза. Его взгляд расфокусирован, он провожает здравомыслие, а Юджи шепотом продолжает волновать сознание. – Я дам разрешение – ты его примешь. Мой голос, где бы ты ни был, ты услышишь мой голос. Годжо телом впитывает каждое колебание чужого голоса. Слышит его будто на периферии сознания, как тихую сакральную молитву, воздаваемую божеству неизвестному, забытому. Голос Юджи в его голове, в нем самом, и Годжо уже не понимает, чьи мысли парень озвучивает. Мир будто на мгновение сплетает их жизни воедино, отгораживая от грязи и безобразия наружной части себя. И Годжо жадно тянется к этому чувству всем своим естеством. Секунда и он прижимается к телу Юджи, эгоистично льнет, быстрее толкаясь бедрами в обжигающую ладонь. Краем сознания чувствует приближающийся оргазм и с силой припадает к оголенному участку шеи. Губы находят синеватый отблеск яремной вены, а зубы с остервенением входят в мягкую кожу. Это знак уязвимого собственничества, но Годжо становится плевать на это, когда он слышит болезненный стон, отпечатавшийся на его мокром виске. Рука, придерживающая Итадори под колено, движется вперед и лихорадочно сжимает напряженную ягодицу. Годжо слышит, что тот тоже на пределе, хватает оба их возбужденных члена вместе и убыстряет движения рукой. Толчок за толчком, опьяняющая мысль за мыслью, и от недостатка воздуха в легких кружится голова. Юджи чувствует первую стягивающую нервы судорогу в районе позвоночника, неподалеку от широкой ладони старшего, застывшей на копчике. Желание разрядки натягивает его чувства на манер струны, и он, скорее бессознательно, обнимает приподнятой ногой тело Годжо и притягивает его ближе к себе. Хриплый стон рвется из глотки беловолосого, и Юджи довольно жмурится до белых точек под веками. В его воспоминаниях Иори молчаливо взмаливает о прощении, в его голове знакомые демоны ликующе вскидывают безобразные головы и в неистовстве скандируют имя смерти. Под его руками плавится один из них. Такой призывно покорный, обвиненный всем остальным миром во всех существующих грехах, такой нуждающийся в принятии им и никем больше. Юджи задыхается от понимания этой простой истины, открыто стонет от накатывающего удовольствия и отдает часть себя тому помешанному, что зверем льнет к нему сейчас. Годжо не выдерживает, запрокидывает голову назад и с рыком кончает в жесткую руку, продолжая бедрами вколачиваться в сжатый кулак. Его тело потряхивает, пульс сбоит. Густая сперма пачкает живот и кофту, белыми разводами оставаясь напоминанием его удовольствия. Проводив нечетким взглядом застывший на лице старшего пик всех доступных чувств, Юджи ловит мгновение того, как его тело бьется в конвульсиях. Разрядка пронзает его тело по неровной линии позвоночника, он вскрикивает, и оглушающая тишина режет уши. Пальцы на ногах подгибаются от переполняющих тело ощущений. Пустота загоняет мысли в дальние уголки сознания, и Юджи трепещет от накатывающей сладкой истомы. Ему впервые за все это время кажется, что черная кровь смывается с его грубых рук. Он впервые делает свободный вздох после нескольких лет бессмысленного заточения.