Прошлого тени

Прошлого тени и ныне живут, Не отпуская и не кляня. Долг исполняя, пред тем, как уйдут, В последний раз сводят тебя и меня.

Долгую дорогу я терпеть не могу. Особенно по той причине, что приходится спать, чёрт-те как скрючившись. А ещё Лена рядом не вертится, и от этого неспокойно, непривычно, словом, уснуть не могу. А если и могу, то ненадолго, с тревожными снами. Счёт времени я бы давно потерял, если бы не часы. Вроде как в начале четвёртого дня, просочившись через десятки самых разномастных населённых пунктов, мы наконец въехали в Кишинёв. Никогда я здесь не был, только слышал в молодости, что штаб моего полка здесь дислоцирован. Беспрестанно мелькали вокруг чьи-то лица, когда мы вышли из экипажа на оживлённой улице. Город сам по себе ещё небольшой, но жителей хоть отбавляй. Дворяне, богатые и средней руки, девушки с плотно завитыми кудрями и в бордовых бурнусах, чиновники в форменных шинелях, извозчики, какие-то молдаване или греки, торгаши и крестьяне, все снуют туда-сюда, давят друг друга, иные и посылают в известном направлении, как во всяком губернском или уездном городе. Не люблю я такую обстановку, поэтому без особой необходимости не езжу в Миргород и тем более в Полтаву, и поэтому поспешил за Андреем к небольшому деревянному дому, крашенному синей краской. Я, едва не трясясь от волнения, почти не запомнил этой дороги. Квартира, надо сказать, не самая плохая, – видал я и похуже. Андрей, миновав полутёмную переднюю, завёл меня в маленькую гостиную, из которой шли две двери в разные комнаты, велел подождать, а сам спешно скрылся из виду. Пока я ждал, девица-горничная в молдавской вышитой рубашке, что пустила нас в дом, несколько раз мелькнула передо мной, бегая из одной двери в другую и пугливо мне кланяясь. Андрея не было уже достаточное количество времени. Я не знал уже, куда только себя девать, ведь давно отвык так нервничать. Последний раз, наверное, было, когда Коля где-то настыл и слёг с жаром. Лена, закатав рукава, выставила меня из детской, где долго-долго что-то делала, позвякивала какими-то инструментами, слышался шум воды. Я не сомневался в её способностях, главное – ей не мешать. Но всё равно, пока я мерил шагами коридор, перед глазами пронеслась вся Колина маленькая жизнь. Особенно те моменты, когда ему было несколько месяцев, он кричал по ночам, причём непонятно из-за чего. Лена, намаявшись за день, спала мёртвым сном, а я вставал, шёл в детскую, брал Колю на руки и ходил по комнате, насколько это было возможно, заговаривая ему зубы: – Ну, вот, что ты кричишь, а? К маме хочешь? Спит мама, она устала. Ведь у неё не только мы с тобой, не только дом, ей людей лечить надо. Это ты чуть ли не весь день спишь, а она всё на ногах, похудела даже. Вот я тут с тобой вожусь… А мне, думаешь, спать не хочется? Попробуй-ка полдня с этими бумажками посидеть – так мозги вскипят, жить не захочешь. Так что кому плакать точно нет резона, так это тебе, – если мои уговоры не действовали, приходилось припоминать немецкую колыбельную… Лена тогда вышла из детской спустя час, уставшая, хрустя костями, видать, долго стояла, согнувшись. Мы пошли в помещение, именуемое нами столовой, выпили по чарке и разговорились, сидя при свете единственной свечи, до ночи, забыв как-то о проблемах. Колин жар спал на следующий день. Горничная снова выглянула из-за двери. – Вина не желаете, пан? – спросила она с акцентом. – Спасибо, не нужно. Вот уж точно мне не до этого. Тем более в гостиную вошёл наконец Андрей, забывший в спешке снять пальто, и, стягивая его сейчас, сказал: – Иди. Она ждёт, – и указал на дверь, из-за которой вышел. Я невольно кинул взгляд в зеркало, висевшее здесь же, хотя вид у меня после трёх дней дороги, без нормального сна, был так и так не очень, и пошёл. Будь что будет. В комнате, обставленной просто и без излишеств, в одном из кресел сидела она. В глухом чёрном платье, с медальоном на шее, которой показывал мне Андрей. – Здравствуй, Александр, – сказала она, подняв на меня взгляд. Голос ровный, как у Андрея, да только глаза-то не обманут – тревожные. – Здравствуй, Ольга. Она указала на кресло напротив себя. Я молча сел. – Вина выпьешь? – Спасибо, не хочется. – Я бы спросила, как вы доехали, но Андрей мне уже сказал. Теперь даже не знаю, с чего начать. – Тогда я скажу, – молвил я, собравшись с мыслями и почему-то именно сейчас перестав волноваться. – Андрей думает, что я бросил тебя тогда. Это же неправда. – Я не вдавалась в подробности, когда рассказывала о тебе. Видать, он сам что-то додумал, но мне было важно просто передать суть. Поверь, я бы сохранила эту тайну навсегда, но теперь у меня такое состояние… – Ольга вздохнула, царапая ногтем подлокотник. – Когда я уйду, нужно, чтобы у него был ещё кто-то, к кому он может обратиться в случае чего. Ведь мой отец тоже не вечен. Я глянул на неё, пока она опустила взгляд. От чёрного платья она казалась похудевшей до самой последней возможности, на белых щеках пролегли тени, а те самые завитушки волос уныло висели по краям лба. Даже не знаю, как я бы теперь оценил её наружность, не используя слова «болезненная». Я вообще разучился оценивать женщин – что значит женатый человек. А ведь прежде именно Ольга была для меня идеалом во всех отношениях… – Неужели так всё серьёзно? – Поэтому твоё кресло стоит подальше от моего, – она нервно дёрнула губами. – Никто не знает, чем я больна, я боюсь, это заразно. Даже отец и Андрей почти не подходят ко мне близко. Доктор велит пить какие-то порошки и молоко, а его, проклятое, видеть уже не могу. – Совсем не помогает? Она снова усмехнулась и безнадёжно помотала головой. – Оттягивает смерть и только. Я много времени лежу, думаю… Мне тридцать четыре года, Саша, а кажется, что я очень старая, что я очень давно живу. Я заслушался тем, как она говорила: ровно, зная точно, что смерть со дня на день придёт за ней, но ничуть этого не пугаясь, словно бросая той вызов. Должно быть, это сказывалось в ней отцовское воспитание, требовавшее на всё смотреть трезво, а, может быть, обычная житейская мудрость, свойственная женщинам её возраста. Она продолжала: – У меня за спиной, несмотря ни на что, жизнь хорошая, мне есть, что вспомнить. Полжизни я жила ради сына, а теперь он и сам взрослый человек. Славный он, правда? – она с гордостью улыбнулась открытой улыбкой, подсветившей болезненное лицо. – Он был моей отрадой все эти годы, хочет стать военным… – Оля, – позвал я, – ты мне только одно скажи. И – не продолжил. Ждал. Знал, что догадается, что разглядит в моих глазах этот вопрос. – Испугалась, – ответила Ольга. – Испугалась, что бросишь, тянула до последнего. Даже не знаю, как отец заметил. – Глупая, я же тебя любил, – беззлобно сказал я. – Всё готов был бросить: службу, родителей, без наследства остаться, – лишь бы с тобой. Мы бы послали всех к чёрту и поженились… – …И всю жизнь прятались? Ты бы не уехал из Петербурга, тебе бы никто не позволил взять и бросить службу. Ладно твои родители, – я их не знаю – но мой отец точно нас бы из под земли достал и по очереди задушил. – Ещё неизвестно кто кого… – Оставь, Саша. Уж так случилось, не будем пенять на судьбу. Тем более, я знаю, ты женился. Давно? – В этом году пять лет. – А… – она чуть нахмурилась, припоминая что-то. – Разве не на той, которую сватали родители? – Сватали… Я на эту жеманную дуру даже смотреть не мог. Да, это чистая правда. Когда я говорил Лене о том, что был влюблён и помолвлен, то имел в виду любовь к одной девушке, а помолвку совсем с другой. Просто тогда, после заварухи в Чёрном камне, мы ещё не были с ней настолько близки, чтобы я разворачивал все ответвления этой истории. Я продолжал: – Потом дуэль эта чёртова, из-за которой всё прахом пошло… Потом меня сослали на Кавказ, потом в уже известное тебе место. Не хочу вспоминать, прости. Ольга понятливо кивнула. – Любишь её? – Больше жизни, – ответил я тихо и уверенно, впиваясь в неё взглядом. Бусина турмалина на шее стала вдруг особенно ощутимой, равно как и кольцо на пальце. – Что странно, сперва терпеть её не мог, задевал как-то. Потом, когда стал что-то чувствовать, чуть умом не тронулся: ругался на неё, на себя, а из мыслей вытравить не мог – въелась… Тебе не противны мои слова? Она уверенно помотала головой. – Значит, так было нужно. По судьбе, значит, нам было разойтись, а вам с ней встретиться. Андрей мне её расписал в лучшем свете: разговорчивая, весёлая, собой опять же ничего – грех не полюбить, так ведь? И про Колю рассказал, хорошенький мальчик, – при упоминании моего младшего Ольга снова улыбнулась, становясь, чуть менее болезненной на вид. – Ты не ревнуешь? – зачем-то спросил я, хоть и понимал, что прозвучит глупо. – Знаешь, почему-то совсем нет. Я отлично понимала ещё тогда, семнадцать лет назад, что у тебя без меня начнётся другая жизнь. Понимала, что ты точно рано или поздно забудешь обо мне и полюбишь другую. Ничего дурного здесь нет. Я бы тоже могла забыть, но Андрея-то никуда не денешь. – Ты так и не вышла замуж? – Нет. – Ну и зря, могла бы. – Да что ты… А, теперь уж всё равно, – она посмотрела мне в глаза долгим чёрным взглядом. – Давай закончим этот разговор. Спасибо, что приехал со мной повидаться, большего я и не хотела. Андрею я обязательно расскажу всю правду, ничего не утаю. Если хочешь с дороги отдохнуть, отдыхай у нас, а после возвращайся. Вижу, до дому тебя тянет, к жене, к ребёнку. – Провидица ты, что ли? – невесёлый смешок у меня прорвался. – Обыкновенная женщина, повидавшая многое, и мать. Я поднялся с кресла и, сделав шажок, поцеловал руку Ольги, которую она мне подала. Всё-таки она – мудрая женщина. Глаза её, чернущие, что угли, замерцали в эту секунду живым блеском. – Это наша последняя встреча, я в этом убеждена, и теперь уж умру со спокойным сердцем. Ступай. – Прощай, Оля. Хочу, чтоб ты знала… – я рвано выдохнул, – ты – моя первая любовь и долго ею оставалась, я не вру. Мне жаль, что всё так сложилось. – Не надо, Саша, жалеть обо мне, – мягкая улыбка тронула её губы после моих слов. –Прошедшего не воротишь. Помолиться о моей душе можешь, а жалеть не надо. Я тебя одного всю жизнь любила и до конца тех дней, что мне остались, любить буду. Ты счастлив, значит, и мне хорошо. Прощай. Я, задержав дыхание и зажмурившись, приложился к её лбу. – Ступай, прошу тебя, – она, закрыв глаза, улыбалась, но по впалым щекам струились слёзы. Выходя за дверь, я отчасти был рад, что Ольга не стала расспрашивать о моей жизни после неё, которая была, надо сказать, не без происшествий, причём таких, о которых я даже Лене не рассказывал и не собираюсь. После этого разговора в душе стало получше, но вместе с тем гнездилось что-то непонятное. Андрей, всё это время сидящий в гостиной, подорвался из-за стола, увидев меня. – Ну, что же? – спросил он участливо. – Поговорили. – Всё хорошо? – Да, всё выяснилось. Она тебе всё расскажет, что было между нами тогда. Ты многого не знаешь. Андрей кивнул, и воцарилась тишина, пока мы стояли друг напротив друга. – Вина хочешь? Да что ж такое, а! – Мне уже все, кто только мог, предложили вино, – и если бы мог, я бы посмеялся, но настроение было не то. – А здесь все его пьют, даже дети, – а вот Андрей улыбнулся и повернувшись через плечо, позвал: – Таня! Татьяна! Неси, что я велел! В другой комнате раздался звук чего-то задетого и споткнувшихся шагов, потом быстро появилась та же горничная с бутылкой тёмного стекла, на ходу протирая её своим вышитым передником. – Знаешь ли ты, что такое хорошее молдавское вино? – спросил Андрей, когда взял бутылку и отпустил горничную. – Наверное, нет, поэтому, вот наш с мамой тебе подарок. И Елена Леопольдовна пусть попробует. – Елена Леопольдовна ещё не скоро попробует, – я забрал у него вино, удивляясь тяжести. – Почему? – Она в положении, – сказал я тише. – Что ты говоришь! – Андрей едва сдержал себя от слишком уж громкого восклицания и от этого невольно приложил руку ко рту. Глаза его заблестели, как тот же турмалин у меня на шее. – А я и не понял! Когда ждёте? – Должно, к началу сентября. – Ну… поздравления мои передавай, только обязательно передавай!.. Она засуетился, водя рукой по волосам, убирая рассыпавшиеся русые волны с лица, и зашагав возле стула, держа его рукой. Какие-то слова до сих пор сыпались из него, но я не слушал, а думал: вот этот красивый молодой человек, кажущийся высоким от своей осанистости, будущий офицер – в голове тут же нарисовался на нём мундир Лубенского полка, – вот этот почти ещё мальчик с играющей на щеках кровью – мой сын? – Я приеду к тому времени! – воскликнул всё же Андрей, но осторожно добавил: – Можно? – Да за ради бога, – ответил я, прояснившись немного. – За подарок спасибо. Он чему-то усмехнулся. – У нас тут хоть и Россия, а до сих пор говорят – multumesc. В другой раз будешь в Бессарабии – запомни это слово. Мне стал вдруг ясно и отчётливо слышен его выговор, хотя я давно приметил что-то непохожее в его речи на речь мою, или Лены или кого-то из моего окружения. Даже у Ольги не было ничего такого, что выдавало бы её семнадцатилетнюю жизнь на бывшей молдавской земле, а между Андреем и горничной я тут же негласно провёл параллель в произношении тех или иных слов и звуков – он маловато смягчал согласные, где этого требовал русский язык, и иногда довольно чётко выделял окончания слов. – Запомню. Поеду я, вели заложить, – увидев его удивлённое выражение лица, я поспешил объяснить: – Мы с твоей мамой уже попрощались, и – положа руку на сердце – очень хочется домой. Андрей понимающе кивнул, глядя в сторону, и сейчас – боже мой – как он похож на Ольгу… – Тогда будем прощаться, – сказал он и шагнул мне навстречу, подавая руку. – До свидания, отец. В самой середине меня изнутри прошило что-то холодное и тонкое – впервые он так назвал меня. И я сам на мгновение стал уже сам не рад, что собрался так скоро уезжать – только на мгновение, ведь мелькнули в памяти и в сердце Леночка и Коля. Но тут Андрей, не чужой мне человек… Хоть разорвись… – До свидания, сын, – ответил я, приняв его руку, терпя какие-то перевороты и сдвиги в душе, как будто что-то живое там шевелилось, не находя покоя. Я видел, как Андрея потряхивало, как ему тяжело и обрывисто дышалось, поэтому, не дожидаясь, осторожно обнял его за плечи свободной рукой. И единственная слезинка – без боли, без звука, – повисла на реснице. Я смахнул её незаметно. – Ты приезжай к нам обязательно. И Коле, и моей жене ты понравился. – Она так сказала? – голос его потерялся где-то у меня в плече. – Я понял без слов.

***

Повезло мне в том, что Андрей тоже не любит долгих прощаний, поэтому разговор наш на этом кончился и я, выждав какое-то время, тронулся в обратный путь. Не менее долгий и выматывающий по большей части тем, что делать было решительно нечего. Я заставлял себя хотя бы спать, если не глазеть в окошко, а в голову упорно лезли мысли то об Ольге, то об, Андрее, оставшихся в Кишинёве, на чужой мне земле, то о моих Коле с Леночкой, дожидающихся в Диканьке. Леночка, Леночка… Всю-то душу ты мне вымотала осенью двадцать девятого. Медленно так, болезненно, точно маленькой, но острой иглой. Как бывает, когда снимают швы – кажется, что нитки завязаны толстым узлом под кожей, но снаружи их тянут и тянут, – вот так и ты тянула по ниточке. Долгие ночи я мучился от непонятной моему сердцу боли, давящей не только на виски – ловко же ты избавила меня от неё в полутёмном участке, хотя бы на один вечер. Бранил себя – кто я, в самом деле? Корнет, жизни не видевший, что ли, который и на женщину-то как на диво смотрит? Нельзя так распускаться, нельзя! Перед кем? Перед ней? Перед этой (слово там такое было, какое и повторять-то стыдно)! Мне это казалось даже глупым – девка как девка, чего в ней особенного, как такую можно любить? Ответом было – тяжело, неоднозначно, порой даже мучительно, но не отпускать. Это не было похоже на любовь к Ольге – с той мягче, нежнее, а, может быть, просто я был молодым и помышлял о романтике. А теперь я уже не смогу представить Ольгу своей женой, хозяйкой моего сердца… До дома я добрался всё равно быстрее, чем до Кишинёва, по пути заехал отчитаться перед Шпекиным, чтобы сам вдруг потом не нагрянул. Под конец в голове более-менее всё улеглось, и перестала ныть душа, поскольку я ещё раз, сосредоточившись, перетасовал все прошедшие события. Ольга, о которой я помнил все эти годы, снова ненадолго возродившая во мне переживания, начала забываться, но забываться в хорошем смысле, ведь теперь – даже после такого недолгого разговора – всё было ясно, нам друг от друга больше ничего не было нужно. И ведь правда, всё же было хорошо. На дворе без изменений. Проведал Альбу, радостно ткнувшуюся фырчащей мордой мне в плечо. – Рад тебя видеть, meine Beste. В доме тихо, даже непривычно тихо, и тепло. – Лена? – позвал я сходу. – Леночка, а Леночка! И – тишина. Куда опять ушла… Её нигде не было, я оставил пальто и пошёл в кабинет. На стуле сидел Фитиль и цеплял лапой кисточку на рукояти сабли, висевшей здесь же на спинке. – И ты здравствуй, сволочь. Поставив вино от Андрея на стол, со вздохом я отцепил кота от кисточки и спустил на пол. Он, отряхнувшись, покосился на меня жёлтым глазом и медленно пошёл восвояси, а в резную дверь сунулся Коля. Увидев меня, скинул волосы со лба и подбежал ко мне. Я присел, ловя его и поднимая. – Папа, – сказал он шёпотом своим детским говором, который, хоть и с трудом, но я научился понимать. – Что, орёл, как вы тут без меня? – Хорошо. – Хорошо, точно? Коля кивнул. – Только мама плакала один раз. – Так, – я насторожился, глядя ему в глаза. – А почему плакала? Не знаешь ли? Может, болело у неё что-нибудь? – Грустила, – он только дёрнул плечами. – Маме нашей нельзя теперь плакать, чтобы ничего плохого с ней не случилось. Скажи ей, ладно? Ступай. Коля убежал, заслышав в том числе скрипнувшую и захлопнувшуюся входную дверь. Жду. Вот сейчас скинет снег с сапог. Вот сейчас Коля ей скажет. Вот сейчас раздадутся быстрые шаги… Это уж дело известное, привычное. Вот она, не сняв пальто и не развязав платка, уже замерла на мгновение в проёме. – Приехал, – сказала сама себе Лена, в два шага преодолевая расстояние, и кинулась мне на шею. Тяжелеет она понемногу, растёт ребёнок. – Быстро съездил, я посчитала. Ну, как там в Кишинёве? – Ничего, всё хорошо, – я поставил её на пол и взялся за её замёрзшие щёки. – А ты как? Ничего не болело? – Да нет. А ты турмалин мой носишь? – Куда ж я его дену, ношу конечно, – пока Лена расстёгивала пальто, я невольно кинул взгляд на её живот и невольно его тронул. Она замерла. – Пока ничего не чувствуешь? – Рано ещё, хотя бы месяц подождать надо. Кого хочешь? – Знаешь, наверное, довольно с меня сыновей, – усмехнулся я, поворачиваясь к окну. – Буду рад, если родится девочка. – Я тоже об этом подумала. Положила мне голову на плечо, тоже глядя во двор, где Коля, найдя ветку, согнувшись, водил ею по начавшему таять снегу. Был первый день весны.