Прошлого тени

Ещё предрассветная темнота не покинула мир, когда я по привычке открыл глаза в половине восьмого, воодушевлённый вчерашним разговором с Леной. Фитиль, почуяв, что я собираюсь вставать, соскочил с кровати и выжидающе подошёл к двери – что, мол, уставился, иди корми. По-быстрому дал ему поесть и пошёл одеваться. Времени на самом деле было не очень много. До Полтавы часа два езды, и то если лошадь в снегу и грязи не завязнет. Хорошо хотя бы то, что оттепель ещё не ударила. Коля спал, прислонившись к руке Лены, которая в свою очередь ткнулась носом в подушку, а так и не собранные в косу кудри накрыли ей спину и плечи. – Лена, – позвал я, убирая прядь с её лица. – Проснись, слышишь? – А… – она разлепила сонные глаза. – Чего? – Я поехал. – В Кишинёв? – Проснись, говорю. В Полтаву за разрешением. Андрей если придёт – скажешь. – Ладно… счастливо… Последние слова потерялись в углу подушки. Усмехнулся я, зная, что она, проснувшись, будет вспоминать и думать – приснился ей этот разговор или нет? Поцеловал её руку, лежащую здесь же, обойдя кровать с другой стороны, поцеловал Колин лоб и пошёл в стойло седлать Альбу. А в голове сама собой готовилась речь, которой я надеюсь выбить у Шпекина разрешение.

***

Честно говоря, я думал, что будет хуже. До города Альба домчала гораздо быстрее, чем можно было полагать. Прибыв на место, я велел дворнику, служившему при управлении, дать ей воды и пшена, а сам вошёл в здание. Шпекин, конечно, не обругивал меня и не грозил новой ссылкой, но нравоучения читал минут сорок. Я же за всё это время едва ли проронил десяток слов. Под конец он, видимо, сам от своего пыла устал, постучал пальцами по столу, махнул рукой: – Ладно уж, бери бумагу, – я, желая, чтобы это быстрее закончилось, молниеносно начал выполнять все его указания, – пиши: я, такой-то, так, мол, и так… обязуюсь вернуться… Отправляйся хоть к самому чёрту, но чтоб до второго числа – как штык здесь! А не объявишься – в розыск тут же! Ясно? Я кивнул и поднялся с места, отдавая бумагу, которую он ударил печатью. Как бы ни презирал я его, но в эту минут совершенно от чистого сердца сказал: – Спасибо, ваше превосходительство. – Ну, ступай, ступай. Всё. Мне он вручил другую бумагу, где изложил, что отпускает меня с территории Полтавщины на территорию Бессарабии и обратно, и сроку мне на всё про всё – десять дней. Альба, наевшись овса, несла меня назад вдвое быстрее. Хороша кобыла, я всегда её любил, а теперь, когда готов был пополам свернуться от голода, – недальновидно было с утра даже молока не выпить, – полюбил ещё отчаянней. Тем не менее домой я вернулся ближе к обеду и внутренне тревожился, что мог опоздать. Отвёл лошадь на место, вошёл в дом – если я сейчас что-нибудь не съем, до Андрея живым точно не дойду. Лена, вопреки своему обыкновению, не вышла мне навстречу, что насторожило, как и доносящийся из детской говор двух голосов, один из которых точно был моей жены. Не теряя времени, я скинул пальто и пошёл туда. За дверью отчётливо слышались оживление и смех. Я открыл её, не зная даже, чего ожидать, ведь второй голос был явно не Фёдора, часто заглядывающего к нам. Открыл и – замер. Так же замерев на мгновение, на меня уставилась покрасневшая от смеха Лена, заворачивая растрёпанные волосы на затылке, и Андрей с закатанными рукавами, держа на руках Колю. Немая сцена. – Ты так скоро? – спросила жена. Я только кивнул, таращась на обоих моих сыновей, выглядевших рядом хоть и непривычно, но как-то даже… правильно что ли? – Я, вот, пришёл узнать насчёт твоего решения, – сказал Андрей, пока Коля тянул конец его галстука. – Тебя не застал, а Елена Леопольдовна позволила подождать. Вот мы и познакомились! Но что ж ты молчал? Почему не сказал, что у меня есть брат! – воскликнул он с нетерпением и засмеялся, как и Лена краснея. – После того, как ты оценил костюм Елены Леопольдовны, уж не рискнул, – я, невольно улыбаясь. – Даже вспоминать о том не хочу, – Андрей смутился. – Поэтому вы, Елена Леопольдовна, заочно меня извините. – Да бог с ним, привыкла уж. Андрей, пообедаете с нами? – Знаете, не откажусь… Но только если это будет удобно! – Тогда какой разговор! Ступайте пока, – Лена открыла дверь. – Налево, там у нас вроде столовой, что-то среднее. – Да, дом у вас, я заметил, не крестьянский. – В наследство достался. Андрей, тихо говоря что-то Коле, вышел, а жена потянулась ко мне, тихо спрашивая: – Как прошло? – Все мозги мне проел, но отпустил, – я вытянул из кармана бумагу от Шпекина. – Когда едете? – Не знаю, как Андрей скажет. Как можно быстрее, наверное. Она пробежалась глазами по листку канцелярского содержания, исписанному мало понятным сжатым почерком, одобрительно тронула печать и сунула мне обратно. А я уже не мог ждать и потащил её обедать.

***

За обедом царила настолько идеалистическая семейная обстановка, что со стороны можно было подумать, что мы сидим так каждый день, а Лена – мать не только Коли, но и Андрея. Но она старше его всего на десять лет, ещё и выкает из уважения – только эти факты напоминали, что это реальность, а не какая-нибудь лубочная картинка. Было решено ехать, не теряя времени. Уже потом на крыльце, когда Андрей прощался с младшим братом, с которым они успели привязаться друг к другу за короткое время, Лена вынула из кармана чёрную бусину на верёвочке и повесила мне на шею. – Чего это? – Турмалин. На счастье. Знаешь, вроде оберега. И в глаза глянула тепло так, спокойно, но тянулась ко мне, вся тянулась, хоть и неподвижно стояла на месте, пуская носом пар. Я с плещущейся в сердце тревогой многозначительно глянул на Андрея – он не дурак, отвернулся, – и, как в последний раз, стиснул её в руках, поцеловал отчаянно, чувствуя влагу на её щеке. – Поезжайте с Богом. Сидя уже в Андреевом экипаже, просунул оберег под воротник. Бусина как бусина, а всё же турмалин какой-то… Где только достала его? Лена гадает на картах, знает по меньшей мере сотню разных трав и путей их использования, хорошо ладит с животными, имеет энергетику необычайной силы, выводит любую хворь у крестьян, у которых на каждый случай одно: «Шо то у мене в голове печёт», – за это про неё нет-нет да поговаривают нехорошее. Я никогда не считал её ведьмой, не обращая внимания на крестьянские выдумки. Она не трогала эту тему, мол, пусть болтают, коль больше не о чем. От холодной бусины возродилось воспоминание. После того случая с Чернозубом, когда Данишевскую увидели выходящей из реки недалеко от мельницы, окрестности которой уже были окрещены «чёртовым местом», хуторские бабы заявили о некой девушке, простоволосой, в одной сорочке, которая будто бы появилась на противоположном берегу, а, стоило им отвернуться, как тут же исчезла. Перед этим, впрочем, успела одним движением головы перевернуть корзины с бельём в реку и залиться смехом. Бабы, рыдая в три ручья, умоляли меня сходить и разведать, что за, цитирую, нечисть там православным людям пакостничает. Я, было, отказал, мол, сами выдумали, сами же и пугаются. Хотел вон уже выставить, так они пуще разревелись, в ноги кинулись. И не отвяжутся – ведь клянутся и божатся, обкладывая себя со всех сторон крестами, что видели её так же, как меня сейчас перед собой видят! Вот дуры малахольные, подумал я, плюнул и пошёл, мысленно кроя их в семь накатов с переборами разной бранью. Мерзкая погода ещё больше портила настроение. Принесло невесть откуда тучи, грозившие пролиться ливнем на стылую октябрьскую землю, ещё покрытую высокой травой и бурьяном в поле у запруды. Как ни старался я что-то или кого-то разглядеть, перед глазами будто пелена тумана стояла. – Ну, и где ж ты, нечисть, чёрт тебя возьми? – сказал я сам себе от скуки. Позади плеснула вода, как от хвоста рыбины. – Меня что ль ищешь? – раздался девичий голос. Обернулся, подумав, что послышалось, и узрел – стоит та самая, на словах описанная простоволосая девка в исподнем. Я даже растерялся, гуляя по ней затуманенными глазами сверху вниз и обратно. – Ну, гостям всегда рада, – усмехнулась она. – Велика честь – сам глава полиции пожаловал. Это к простой-то мавке… А что ж смотришь так, будто я чудище какое? Разве от сырости подурнело моё лицо? – не отрывая взгляда, пошла медленно вокруг меня. – Разве не хороши очи мои, чёрные как ночь? Разве не бела кожа? Чушь какая-то, ей-богу… Если кому сболтну, что какая-то то ли полоумная девка, то ли мавка, которых и на свете-то не бывает, со мной заигрывала… Хотя, тут не угадаешь. Кто поверит, а кто головой покачает, мол, вы, господин Бинх, водки меньше пейте, а то скоро и чертей ловить начнёте. А девица всё посмеивалась, да за собой как-то тянула, будто рассказывала что-то такое интересное, от чего не хочется отрываться. – Ну, конечно. Нет на щеках моих румянца, нет в кудрях золота, и в очах не отражается лес. Как у дочки лекарской. Сказала это, не обидевшись, а констатируя факт. Я внутренне вздрогнул, шагая за ней и сумев развязать узел в горле. – Причём она тут? – Лицо у тебя умное, а дурака строишь, – она покачала головой. – В мыслях твоих сидит она крепко. Только ты сам в этом себе не признаёшься. Гордый, гордый… Про любовь прошлую до сей поры помнишь и остерегаешься. Говорила негромко, зачаровывая, шла и шла вдоль берега, и я невольно следовал за ней, потеряв уже всякое ощущение мира вокруг. Как будто морок какой-то. – Смотрю, много знаешь, – сказал я, вбухивая в голос все силы, чтоб уверенно звучал, чтоб не угадала мавка тревоги от задетого за больное. – Может, расскажешь тогда, как рядом с Данишевской оказалась, когда она из под воды выплыла? – А тут и рассказывать нечего. Мало ли, что она тут делала, мне до этого нужды нет… А я здесь живу. – Где это? За полверсты ни одного дома. Отвечай, ну? – Ты что, допрашивать меня вздумал? – повернувшись, блеснула исподлобья глазами. – Вот уж чего не позволю! Нет, тут с намёту нельзя – не будет дела. Тут, как с крестьянками, не выйдет. На них прикрикнешь – всё выложат, а такая и на смех поднимет, а то и обидится, ускользнёт, не ответив. – Да погоди! Тебя как хоть звать? – Оксаной. – Так это ты что ль Гоголю повстречалась на той неделе? – Ну, я. Я нервно усмехнулся. Ведь думал, что выдумал он, померещилось дурной голове в наших краях с непривычки. Смешно вышло. – А баб зачем напугала? – А то не я! То доски на мостке гнилые. Чуть не так ступишь – провалишься. Я невольно глянул по сторонам – стою на самом берегу. Здесь он резко спускался вниз, невысоко, в какую-то низинку, окружённую тростником, а Оксана уж внизу в воду шагнула, ко мне повернулась и рукой поманила. – Что, мавка, в сети свои заманивать будешь? – вздохнул я, слушая, как тростинки шуршат, а вдали отдаётся гром от серых туч. Мимо, должно, пронесёт, к западу тянет… – Нет, не буду. На что ты мне? Ведь никого кроме Елены вашей Леопольдовны ты в сердце не держишь. Заразила она твоё сердце, как ты заразил её. И нет теперь вам обоим покоя… – Уж ты бы помолчала о ней! – огрызнулся я, но к девке шагнул. – Тебе-то откуда знать? – А ты поди сюда. Покажу кое-что. Стоило мне подойти к самой кромке воды, как мавка присела, зачерпнула пригоршню и брызнула мне в лицо. Глаза я зажмурил, но тут же увидел, что стою не на запруде, а в каком-то месте, тёмном, но вокруг меня белый круг света. Чёрт возьми, что же это… Проморгался с силой, даже себя всего сверху вниз осмотрел – не помогло. Пока оглядывался и вслушивался в тишину, зазвучал откуда-то голос Оксаны: – Не пугайся. Скоро ты очнёшься, а пока погляди: вот он ты стоишь, а вот твоя дорога. Глянул – в самом деле дорога, только странная какая-то, как в бредовом сне, в какую только сторону не идёт, и нет ей конца… – А всюду поперёк твоей дороги – она. Не успел я испугаться, удивиться, даже моргнуть, как встала передо мной Елена Леопольдовна. Обернулся – и там она, и со всех сторон, куда ни гляну! Стоит и смеётся, как до этого Оксана, головой качает. – Всюду она на твоём пути. Глаза я закрыл, зажал руками – не проходит смех, ещё и помножается, издевается, эхом отдаётся голове, глаза её прямо в мои смотрят, а в глазах слёзы. Отчаянные слёзы, осуждающие. – Оба вы сильные. Коль столкнётесь, а никто не остановит, – погибните оба. Только твоя сила больше в руках твоих, в твёрдости да в ловкости, в уме хитром, а её силу сразу и не приметишь – в душе она, в нраве огненном, в изворотливости. Но если она только захочет, то одним только взглядом тебя воли лишит и всю твою силу отымет. Тогда уж ты один погибнешь. А она загнётся, потому как нет ей жизни без тебя. Чувства во мне кипели, что в лавовом огне. Я, будто пьяный, стоял и сжимал голову руками. Трещала голова, по швам готова была разойтись, и всё нарастал и нарастал внутри давящий тяжёлый гул. – Почему так? – закричал я, и образы (или призраки) Елены Леопольдовны исчезли. Зазвенела тишина. – Оксана! Отвечай, Оксана! Почему? – Знаю я, какой вопрос тебя мучит: ведьма она или нет? Это только она одна и знает. Не бойся: сила её обратную сторону имеет, как всякая другая сила. Никого никогда не любила она, а коли полюбит – то век её избранник счастлив будет, ни на одну другую женщину и поглядеть не захочет, и не будет для него слаще звука, чем речи её. Не губит она людей, в Бога верует – тут уж сам додумай, ведьма или не ведьма. Да только в роду у неё, кроме русских, немцев да жидов, – валашские колдуньи! Снова замолкала девка. А я всё дыхание пытался восстановить после увиденного, по сторонам оглядывался, но только темноту и встречал. И, наверное, слава богу, а то вылезет ещё какая-нибудь харя… – Что молчишь? – спросил я наконец. – Если больше ничего не скажешь, то верни меня назад. Из темноты передо мной, оттуда, где была дорога, показалась Оксана, белеющая сорочкой, опять с полной пригоршней воды. – Скажу одно: выбор перед тобой, ты уж не ошибись. Я тебе всё, что могла, растолковала. А коль не очень понятно – не взыщи. Где уж простой дочери мельника красиво выражаться... Сложи руки, как я. Она перелила воду мне в сложенные лодочкой ладони и велела умыться. Я, которому это теперь уж точно не помешает, плеснул себе в лицо, а когда открыл глаза, то обнаружил, что стою на том же самом месте, где был минут пять назад, как будто проснувшись от дурного сна. И луг, и запруда, только тучи унесло дальше, как я и думал. Мавка как сквозь землю провалилась. Нет, довольно с меня. Вытер лицо, пошёл от этого ненормального места куда подальше. Не давало даже вздохнуть сказанное Оксаной, мешались в кучу все её слова от дороги и силы до валашских корней Елены Леопольдовны и выбора. Ворожея что ли эта девица… Ну, правда, откуда ж ей знать то, что я держу в сердце и думах под семью замками? В очередной раз все факты всплыли на поверхность. Я действительно влюблён. Страшно, безрассудно, зло, а всё же влюблён. И это я-то, у которого за двенадцать лет ни одна женщина не могла надолго задержаться в мыслях!.. Бабам я сказал, что, мол, никакой подозрительной девицы не обнаружено, нечего выдумывать, а коль кажется – креститься умеют. Воспоминание кончилось, когда я заснул в трясущемся на ухабинах экипаже. Впереди – по меньшей мере два дня дороги.