ноябрь

Провинция. Из одного места можно увидеть взрослую тётю, выгуливающую свою породистую собачку, парочку пробегающих мимо неё спортсменов в обтягивающих лосинах, здесь же будут слышны оры из окон соседей дряблой хрущёвки. А ещё почти тут же неподалёку есть кафе, под которым куча подростков ошиваются каждый день за своими важными-важными делами. А Марк просто идёт домой с работы. Такая картина мира казалась привычной, нежели обидной. Работа-учеба-работа-дом. Такой график не давал возможности втесаться в компанию печальных подростков, обрести семью в старой хрущевке, ругаться с надоевшей женой и даже завести собаку, чтобы гордо выгуливать её по ледяной набережной каждый вечер. Нет. Тут ждали только ощущение жизни на повторе и горький вкус кофе по утрам. В свою квартиру на окраине города Марк возвращается, как всегда, к ночи. Финансовой помощи от родственников не было и в помине, а кушать всегда хотелось, поэтому в свои едва восемнадцать, парень совмещал неприятное с ещё более неприятным. Учебу и работу. Но он даже гордился собой, ведь не прожигал молодость на пьяных тусовках. Хотя это ли повод для радости? Когда-то он знал, что такое близкие друзья и компания, но с переездом и университетом жизнь повернула совсем в другую сторону. Ключи на маленький крючок прямо у зеркала. Марк окидывает себя взглядом. Волосы взбились на ветру, русые отросшие пряди создавали на голове нечто, отдаленно напоминавшее гнездо. Очки в толстой оправе, пухлые потрескавшиеся губы, чуть красные щеки от ледяного ветра и серые глаза. На самом деле, они голубые. Бабушка всё детство даже назвала их васильковыми, но бабушки давно не стало, как и тех задорных васильковых глаз. Сам он в зеркало едва ли помещается — статный, высокий красавчик, как щебетали за спиной девушки с его курса. Хотя сам он в себе не видел ничего особенного. Есть как есть. В нос снова ударяет табачный запах. Квартира съемная, подранная прошлыми квартирантами, ими же прокуренная и в конец засранная. Привести её в порядок стоило много сил и времени, но ценник себя оправдывал: просили за такую справедливо немного. Мысли пухнут от сумрачного «ничего» и звенящей тишины в пустой квартире. Марк опрокидывает залпом стакан воды и бредёт в комнату. Раздаётся звук патефона. Весьма неожиданно, но и в съемных квартирах были свои плюсы. Почти у каждого хозяина здесь есть привычка: весь свой старый ненужный хлам оставлять на съемных квартирах. Выбросить — жаль, а хранить у себя дома всю эту пыль никому не хочется. И Марку немножко повезло. Помимо старого бабушкиного серванта, в нем нашёлся патефон, шепеляво проигрывающий пластинки с барахолки, один очень аристократичный сервиз с тонкими ручками у чашек и много книг, пропитанных пылью и старостью. Запах от них учуять можно было, просто войдя в комнату. Доносится песня Курта Кобейна, сдавливающая изнутри и расслабляющая одновременно. Марк усаживается на пол прямо рядом с проигрывателем, стоящим на советской табуретке, и опирается на неё спиной, прикрывая глаза. В груди внезапно острой нитью стягивает тоска. «Я помню о тебе», — шепчет парень, глубоко вздохнув. Рука осторожно ложится на собственное запястье, длинными пальцами оглаживая тонкие косточки. Каждый день он обещал себе, что найдёт что-то новое. Что-то оживляющее и светлое, заряжающее теплом и эмоциями, а может и кого-то, но... Каждый новый день возвращал его домой в десять вечера в чужую советскую панельную квартиру. И всё начиналась по новой. Все обещания, мечты и грёзы. Всё. Смириться с участью, что молодость проходит в такой обстановке, было трудно. Поэтому Марк в глубине души верил и надеялся, что в новом дне рано или поздно обязательно появится что-то новое, даже если пока это просто новая трескающая пластинка в пыльном проигрывателе. Марк закуривает, не меняя своего положения. Горький вкус окутывает горло, успокаивая прошедший день. Скоро выходные. Скоро всё будет лучше.